Жанр: История
Разин Степан
..., рука пала на саблю.
- Старое приятство, сатана! В Москве у бани с бабой?..
- Тот я... секи, твой.
- Эй, дайте ему попа, коли какой жив!
- Попа мне не надо, атаман! Хоша я патриарший, да к черту...
- Открутите с него веревки!
- Эх, руки-ноги на слободе - дайте шапку, голоушим неохота помереть!
- Забыл я твое имя, парень.
- Еще раз скажу тебе, атаман, - зовусь Лазунка Жидовин!
Боярский сын расправил левой рукой курчавую бороду, из правой текла
кровь.
Разин глядел сурово, опустил голову, будто силясь что-то вспомнить,
вздохнул, ткнул концом сабли в палубу, залитую кровью.
- Дайте ему шапку! - Атаман поднял голову, лицо повеселело, когда на
боярского сына нахлобучили монашеский колпак. Он шагнул вперед и выдернул
саблю...
- Гей, казаки! Как бился он, сильно?
- Сатана он, батько! Бьет из пистоля не целясь и цельно, будто так
надо...
Подвернулся еще казак:
- Много он наших в Волгу ссадил - хотели первым вздыбить, да сказался,
вишь, что к тебе, батько!
- За удаль в бою не судят! На то бой. - Разин поднял саблю, боярский
сын глядел смело в глаза атаману, подался грудью вперед.
- Шапка ладаном пахнет... чужая, монашья... Секи, атаман.
Разин засмеялся, опустил саблю, спросил:
- Как ты служил боярам?
- Служу, не кривлю душой.
- Письменный ты?
- С детских годов обучен в монастыре, потому патриарший.
- Сатана ты! Побежишь от меня или будешь служить?
- Чей хлеб ем, от того не бегу!
Разин вложил саблю.
- Живи, служи мне.
- И то спасибо.
- Гей, дайте ему руку окрутить - кровоточит!
- Раз, два! Робята-а... заворачивай стру-у-ги-и!
Струги с песнями повернули к бугру. На палубах их голубели кафтаны
приставших к казакам стрельцов.
Небо светлело, белесый туман осел в низины, по серебру простора
плескало размашисто голубым, отсвечивало красным вслед челнам с гребцами в
запорожских шапках. Все гуще несло по воде запахами трав с широких лугов,
где бродили кочующие стада кобылиц хищного Ногая. Черные птицы с
деревянным карканьем садились на мертвые тела, укачиваемые исстари
разгульной Волгой...
7
С ордынской стороны от берега Волги две косы песчаных, на них чернеют
смоляными боками обсохшие, покинутые струги. На горе над Волгой кабак, с
версту в просторных полях голубеют в знойном тумане бревенчатые стены
города с воротной деревянной башней. Город четырехугольный, на углах его,
кроме воротной, башен нет... За стенами города монастырь, стены церквей
высятся - белеют штукатуркой, окна церквей узкие, главы жестяные.
На берегу в кабаке прочная из двух половин дверь распахнута - гудят
голоса питухов и бабьи взвизги хмельные. У угла кабака на камне,
прислонясь спиной к толстой жерди с кабацким знаком - помелом наверху,
сидит стрелец в малиновом, выцветшем на плечах кафтане. В глаза стрельцу с
Волги бьет белым блеском, стрелец жмурится, бороздит по песку острием
бердыша. Ему хочется делать то же, что перед ним шагах в пяти на откосе
делают два солдата с короткими саблями в пыльных епанчах.
Солдаты обхватили пьяную краснощекую бабу, пыля песок, грузно
впахиваются в него стоптанными лаптями, и, потные, хмельные, бормочут:
- Ты укройся, миляга, в япанчу... Шалая! Она сдох даст и младеню твому
- вишь, палит небушко!..
У бабы на руках в тряпье ребенок посинел от бесполезного плача и больше
не издает звука, лишь шевелит ртом.
- Ты титьку ему сунь! И покеда суслит... я тя... сама знаешь... сласть!
Баба мотает головой.
- Ой, косоротой! Мне ище ране мамонька заказала: мужиков-псов любить с
младенем у титьки - бешеной буде младень-от...
- Истинно! То мужиков, а мы с Васем - солдаты...
Баба пьяно смеется:
- Солдат не к месту! А хто для солдата миронью запас?
- Во што, чуй! У солдата в кажинной бабе доля... Вась, лапай младеня -
я жонку япанчей укрою!
- Краше тогда в кабаке, за бочками.
- За ноги выволокут, не дадут, плоть твою всю огадят. Япанча - она те
что баня. Держи, Вась!
Солдат тащит у бабы ребенка, передает, другой держит ребенка вверх
ногами. Первый широкой епанчей окручивает себя и бабу - оба валятся в
песок, от них пахнет потом, водкой, и пылит кругом...
- О, черт! Умял-таки бабу...
Стрелец расплывается в улыбку, прибавляет громко, бороздя песок
оружием:
- Эх, солдаты, вам ужо на ужину батоги-и.
- Молчи, мать твою перекати, разбойничий кафтан!
- Ты, полой рот, поправь младеня, заклекнется! Я на тя тогда послух у
судьи - в ответ хошь стать?
Солдат поправил ребенка, качает его на руках, а стрельцу говорит:
- Бабу тебе жальче - не робенка?
- Жалеть? Хи! Немало их под вами валяется.
- На-кось, курь! Не на Москве, носов за курево не режут.
Солдат тащит из глубокого кармана епанчи трубку и кисет.
- Запасливый ты! - Стрелец курит, смотрит на Волгу.
С насадов безмачтовых и низких судовые ярыги таскают в прибрежные
амбары мешки с мукой и зерном. Голые спины потны, отливают бронзой - спины
ярыжек в шрамах, рубцах и царапинах. Рабочие в крашенинных портках, босые,
переваливаясь, идут, согнувшись, по длинным плахам. Тощий, загорелый, в
валеной шляпе, на корме одного насада стоит приказчик, в руке плеть, время
от времени кричит и бьет плетью по голенищу сапога:
- Спускай ровно, не дырявь ку-у-ли!
По берегу Волги едко несет соленой рыбой, пахнет дымом. У берега
костром сложены бочки. Недалеко от бочек с рыбой, у самой воды, бледный
при ярком дне огонь. Трое каких-то босых, лохматых, без шапок, жарят на
коле барана.
- Робята, нет ли у кого для жарева натодельной жилизины?
- Век мясо не сжарить - горит палочье...
- На зубах дойдет! Мякка баранина-т...
- Самара! В ней воеводы да бояра - мать их в каленую печь, - ворчит
казак в синей куртке, синих штанах, в сапогах, запыленных и рыжих. Казак у
того же костра кипятит воду в деревянном ковше. У огня калит камни и,
накалив, осторожно опускает в ковш.
- Ты чего это, станишник?
- А вот согрею воду да толокна ухлебну.
- Тебе дольше кипятку добыть, чем нам баранины укусить.
- Я скоро!
Казак, нагревая камни, взглядывает на гору. На двойном фоне, снизу
желтом, сверху ярко-голубом, на горе, над берегом, видна конная фигура:
лошаденка мохнатая, на ней татарин, подогнувши ноги, без стремян, за
спиной саадак [футляр, в котором помещается колчан со стрелами], обтянутый
верблюжиной, набит стрелами, и лук - рыжеет шапка островерхая, опушенная
мохнатым мехом. Изредка казак кричит одно и то же:
- Кизилбей-мурза, гляди коня!
И так же однообразно отвечает татарин:
- Кардаш урус! Ту коня, ту...
Казацкий конь стоит смирно, лишь мотает хвостом, к его седлу
приторочены узел и ружье с саблей.
В кабаке все слышнее шум и ругань. Пьяные солдаты играют в карты, сидя
на грязном полу в кругу. Кабацкий ярыга, служка в дерюжном фартуке, в
опорках на босу ногу, пристает к солдатам:
- Заказано, служилые, на царевых кабаках лупиться в кости, в карты тож!
- Крою! Ядрена с паволокой!
- А не лжешь? Во он - туз!
- Туз не туз - крою червонным пахлом! [валетом]
- В кои веки пахол идет выше туза?
- Эй, служилые!
- Ты поди! Б...ня тож заказана, а их вон - ну-ко всех? Умаешься!
Ярыга идет к целовальнику.
- Гонил я, Иван Петрович, да неймутся солдаты.
За прочной темной стойкой целовальник теребит широкую бороду, не
слушает ярыгу, кричит на баб:
- Эй, стервы! Кто такой удумал казну государеву убытчить? За приставы
возьму!
Бабы носят худым котлом с Волги воду, полощут винные бочки и, опрокинув
посудину, лежа на животах, пьют. Одна, озорная, пьяная, шатаясь, идет к
целовальнику, повернувшись к стойке, задрав лохмотья, показывает голый
зад:
- Эво-ся, борода, твои напойные деньги - зри-кось!
- Гони ее, стерву, в хребет - дуй! - кричит целовальник.
Ярыжка хватает бабу, не дав ей поправить подол, волокет на воздух.
Два солдата вскакивают на ноги, из кучи играющих кричат целовальнику:
- Мы те покажем, как жонок из кабака!
- Не гони баб, коли бороду жаль!
Целовальник кричит слуге:
- Кинь ее, Федько, не трожь! Поди ко мне.
Ярыга подходит, нагибается к целовальнику через стойку, целовальник
косит глазом на солдат, шепчет:
- Бона стрельцы! Може, уймут солдат - скажи...
Ярыга идет к стрельцам. Рыжие кафтаны в углу за столом пьют пенное,
бердыши кучей приставлены в угол, лица красны, шапки сдвинуты, говорят
стрельцы вполголоса, оглядываясь:
- Век и служи... Побежал - имают, бьют кнутом на торгу, в тюрьму
шибают...
- Из тюрьмы да битой сызнова служи, а отощал - ни земли тебе, ни торга,
ни жалованья...
- В старости за собаку пропадай!
- Эх, в черной обиде, браты, жисть волочим.
- А что, коли щастье изведать, как лопухинцы?
- Во, во - сказывают, на Иловле Лопухин приказ весь сшел к Разину.
- Гляди, робяты, много слухов идет, нюхать надо...
- Оно и то - може, слух ложной? Ярыга, тебе чего? К нашим словам
причуеваешься?
- Я? Нет! Я, государевы люди, на солдат - унять бы картеж?
- Не мы начальники! У их маэр.
- Не трожь, парень! На то кабак, чтоб, значит...
- Драка заваритца.
- Сойдут подобру. Худче будет, как погонишь: кабацкое питье изольют,
изобьют и целовальника...
Ярыга отошел. К целовальнику с вестями сунулся приказчик с волжских
насад: длинный, перегнулся через стойку и, чтоб не замочить узкую,
мочалкой, русую бороду, забрал ее в кулак.
- Тебе ба, царев слуга, Иван Петров сын, наладить малого, - кивнул на
ярыгу, - к воеводе...
- Пошто, Клим Митрич?
- А вот - тут, за кабаком, на горе, поганой в справе стоит с двумя
коньми, с поганым заедино казак, да у огня трое гольцов барана жарят...
Народ, по всему, пришлой, воровской. Пожога бы, грабежа какого ради
упреждение потребно... У гольцов же рубы худы, портки кропаны, обутки нет.
Барана жарят! Не укупной баран, сквозит грабеж.
- По ряду сказываешь, да вишь мой муравельник: без слуги меня
затамашат. Я же пуще головы берегу казну государеву! С кого, Клим Митрич,
- с меня ведь сыщут пропойные деньги, пропажа - лишь отвернись... Людей у
тебя немало, выбери, за мое спасибо, верного кого, да и к воеводе... а?
- Правду баю, Иван Петров сын, судовые казаки теи ж гольцы, народ с
Волги - почесть все были в тюремных сидельцах до Волги-т!.. Шепни-кось -
головы не сыщешь. Про воеводу - беда...
Подошедший солдат стукнул кулаком по выгнутой спине приказчика.
- Спрямься, жердь! Душа пенного ищет, а ты застишь...
Приказчик отскочил от стойки:
- Без причины хребет ломишь, разбойник! Ужо начальству доведу...
- Доводи. По доскам ходишь? Волга-т глубока, не мерил?
- Грозить? Утоплением грозить? Ужо вот целовальник в послухи, я тя
укатаю... - Крича, махая валеной шляпой, приказчик выбежал из кабака.
- Ярыги, робяты-и, пихни вашего захребетника в Волгу-у! - крикнул
солдат из дверей кабака, а в ответ с Волги послышался громовой голос:
- Вты-ы-кай челны, браты!
В кабаке стрельцы, схватив бердыши, кинулись на берег Волги.
- Разин!
- С пожогом ли, с грабежом?
- Гуляй, народ! У черного люда крест да вошь - и живот весь...
С Волги голос, какого не было окрест, прогремел:
- Не бежи, пропойной люд! Без худа в гости идем!
Целовальник перекрестился и бестолково засевался у стойки, бормоча под
нос:
- Ой, матушка, казна государева, - быть мне биту кнутом [цареву кабаку
было задание от казны - "собрать напойных денег по ряду без убытка"; за
недобор целовальников били кнутом]. Смерть моя, ой!
Ярыжка вбежал за стойку, приткнулся к бороде целовальника.
- К воеводе? В город?
- Подожди ты - уловят!
Солдаты спрятали игру, привалились к стойке, стуча кулаками.
- Пожжем бороду - или бочонок пенного ставь!
- Приехали гости - пить зачнем!
- К черту маэра!
За солдатами лезли бабы, пьяные, растрепанные, рваные, голые руки
тянулись к солдатам.
- Не обходи чаркой! Нам питья, питья!
Золотился желтый атласный зипун, черный кафтан висел на одном плече.
Разин вошел в кабак. Солдаты и бабы от стойки хлынули в сторону.
- Столы на середь кабака!
Столы мигом передвинули. Кабацкий ярыга обтер фартуком верх столов,
приставил скамьи.
- На скамьях питухи, а мы - соколы!
Разин сел на стол. На другой, рядом, поставили бочонок с водкой и
железные кружки.
- Гей, стрельцы! Пейте.
Стрельцы по очереди подходили, принимали из рук Разина кружку с водкой,
пили и, кланяясь, отходили, уступая другим место. Когда выпили все,
старший из стрельцов выступил вперед, поклонился:
- А вот мы, атаман-батько! Я за всех своих сказываю: надоела неволя
боярам служить, воли занадобилось спытать... Хотим с тобой головы положить
- бери нас! Мы твои. Служить зачнем, не кривя душой.
- Будете мне служить, то еще пейте. А солдаты? Или с нами бою хотят?
Гей, солдаты!
- А нет, атаман! Зорю мы прогуляли, и ныне, если к полку придем, будут
нам батоги...
- Так не пойму: воли вы иль батогов норовите?
- Воли хотим, атаман! С тобой идем! Стрельцы по тебе, и мы по ним...
- Добро - пейте и вы!
С Волги казаки привели троих парней, поставили к атаману.
- Куда ваш путь, браты?
- Куда глаза и ноги ведут... Шли искать работы - не сошли ее...
Голодно, съели с себя все!
- А нынче?
- Нынче на наше счастье пало - ты пришел, возьми с собой: к пищали не
свычны, в греби гожи.
- В греби сядете - пищали обучим. Ну, гуляй!
Пришел казак с берега Волги.
- Ты отколь слетел, куркуль?
- Сам ты куркуль - я с Дона, сокол! Мне к батьку.
- Вот он - батько!
- Ты отколь?
- От Ивана Серебрякова, атаман. С мирным мурзой все за тобой по берегам
гоняли - лошадей умаяли, и оводно местом - беда!
- Ну?
- Погнал нас за тобой, батько, Иван Серебряков, наказать велел:
"Донской-де голутьбы верховиков с тыщу под Царицын привел", да Мишка
Волоцкой в верхних городках набрал столь же и больши охотников, ведет...
Под Царицыном челны и струги захватили... В островах на Волге тебя ждут...
- Пей, не зря гонил! У меня нехмельному место узко.
Разин сам налил казаку кружку водки.
- Пей и гони с мурзой в обрат - упредишь нас, скажи Серебрякову: "Кто
конной, пущай гонит берегом на Черной Яр, да ордынским с конями ходить
днем не можно - ночью ладнее: озер много, овод, изрону в конях немало
будет".
- Чую. Извещу по-твоему, батько, спасибо!
- Тебя как зовут?
- А Федько Шпынь!
- Ты завсегда в есаулах ходил с Васькой Усом?
- Тоже собирается к тебе!
Казак ушел.
Бабы, продираясь сквозь солдат, полезли к водке.
Атаман глянул на них через головы, сказал:
- Жонки в походе и нехмельные - навоз. Гоните этих, да чтоб ни одна из
них в город до солнца не пошла!
- По слову справим, батько!
- А как дозор на дороге и в полях?
- Учинен... без отзыва никого...
Выступил один из стрельцов:
- А так что, батько, один из наших в город утек!
- Эге-ге! Когда?
- А так что, когда ты с Волги в челнах шел, он сидел на камени у
кабака, а к берегу стал, ен и утек!
- Ну, я б его матку и бабу старую! Справится воевода - дадим бой...
Нынь же пить, гулять - и за дело, по которое пришли.
- Какое укажешь!
- Поднять с кос кинутые струги, починить в ночь, оснастить, побрать
муку с анбаров, рыбу, и в ход с песнями. А где приказчик?
- С насадов приказчик, батько, в Волге плавает. Как лишь ты в кабак
сшел, ярыги того приказчика в петлю, да кончили и в воду... Лютой был с
работной силой! Ярыги теи нынче у воды костры жгут, все к тебе ладят...
- Добро! Гуляйте, браты...
Разин иногда вскидывал глаза на целовальника, видел, как ярыжка сунулся
к нему, и целовальник что-то сказал. Разин окинул кабак взглядом - ярыжки
не было. Когда гнали баб, он исчез в суматохе.
- Гей, кабатчик! Пущай твой ярыга кружки сменит.
- Да где он? Не ведаю, вот те Христос.
- Христос у тебя в портках! Ты ярыгу угнал с поклепом?
Целовальник начал теребить себя за бороду и бормотать:
- Народ вольный, атаман... я не ведаю... слова не несет... наемной,
едино слово - ярыга!
- Сатана! Жди суда, ежели окажется поклеп.
У кабака зашумели, плачущий голос ярыги взвыл:
- Да, казаки-браты, я за хлебом сшел в город!
Кабатчик задрожал и сел на ящик за стойкой.
Разин крикнул, когда втолкнули в кабак ярыгу:
- Перед кабаком накласть огню, еще сыщите железину!
- Батьке! - сказал один рабочий с Волги. - Мы тут барашка жарили на
кольях и все тое жилизины добирались, потом-таки нашли - у костра лежит.
- Волоки!
Рабочий мигом сбежал с горы, вернулся с железным прутом. Казаки против
дверей кабака, натаскав головешек, разожгли огонь. Железину кинули калить.
Ярыгу держали стрельцы.
- Скиньте ему портки! - приказал Разин. - Вот, парень, ежели ты не
скажешь правды, пошто потек в город, мы тебе спалим то место, без коего
мужик бабе негож.
- А-яяй-яй! - Ярыга начал сучить ногами.
- Стрелец, вот на рукавицы, сними с огня железо.
Ярыга метнул глазами на целовальника и закричал:
- Вот Иван Петров, атаманушко, меня с поклепом наладил!
- С каким?
- Молви-де воеводе скоро: "Пришли-де воровские казаки, сам Стенько
Разин с ими, кабацкое-де питье пьют безденежно, не платя николи, да
разбой, пожог чинить собираются".
- Киньте железо! Парень все сказал.
- Ты, сатана-кабатчик, чего дрожишь? Аль суда ждешь?
Целовальник выбежал из-за стойки, упал на пол перед столом, где сидел
Разин, заговорил:
- Мутится разум, атаман вольный, разум мой помешался... Послал парня -
мой грех! Потому государеву казну напойну беречь указано: хучь помереть,
правду молвю - бьют за нее кнутом. Царю крест целовал беречь деньги,
кабацкого питья в долг не отпущать и безденежно ни отцу, ни брату, ни
родне какой не давать.
- Поди на свое место! Мы подумаем, как быть. Гей, товарыщи, за дело -
струги волоки!
- Чуем, батько!
Кабак опустел, остались лишь Целовальник за стойкой, ярыга в углу,
натягивавший крашенинные портки, да у двери в карауле два стрельца с
бердышами. Ни кабатчик, ни ярыга не говорили ни слова. Стрельцы были
угрюмы. Лишь один, закуривая трубку, не выдержал молчания, сказал:
- А надоть, брат, воли вольной хлебнуть. Ну его, вечное служилое дело -
за нуждой к тыну, и то голова едва спущает.
Другой курил и молчал.
С высот за Самарой на Волгу понесло вечерней синевой, за высотами
спряталось солнце. По воде широко и упорно запахло свежим сеном.
На косах против кабака около заброшенных стругов плещутся в воде люди.
- Ма-ма-ть!
- Тащи, закрой гортань.
- Под днище за-а-води-и!
- Подкрути вервю, лопнет!
- Ду-у-бину-шка-а!
Трещит гулко дерево.
- Не ломи-и!
- Все одно - починнвать!
- Гей-гей, товарищи, справляй!
Один из стругов подведен недалеко от берега к насаду, через насад по
сходням ярыжки таскают из анбара обратно на Волгу мешки с мукой, иные
катают бочки с рыбой. Треск и уханье.
- Берегись - ты-ы!
- Размать твою, по ногам, черт!
- Подбирай, на чем ходишь!
Волны бьют в берег. Струг под стуком и хлопаньем тяжестей дрожит. Синяя
Волга серебрится просветами, посылает к далекому и ближнему берегам
белесые волны. Волны, наскакивая одна на другую, торопясь, шумом своим как
бы повторяют тревожный говор питухов кабака.
- Ра-а-зин!
- Ра-а-зин при-шо-о-л!
Еще из-за круч самарских не встала утренняя заря, а струги, снятые с
отмелей, законопаченные, подшитые по смоляным бокам белыми заплатами
дерева, уходили оснащенные. На корме переднего рыжела шапка, чернел кафтан
и слышался голос:
- Береги, собака, цареву каз-ну-у.
Многоголосым уханьем ответила Волга грозному голосу атамана. Рассвело.
На одной из отмелей сидел на зеленом сундуке, набитом медными деньгами,
голый человек с железным ошейником; через ошейник к сундуку была привязана
веревка.
Человек с широкой рыжеватой бородой дрожал и крестился. На сундуке
сбоку виднелась надпись:
"Тот вор и пес, кто убытчит казну государеву, питий не пьет на кабаке,
а варит на дому без меры".
Потный, уперев локти в отвислый на стороны живот, воевода лежа читал
издержечную записку старосты:
- "Июлия во второй день воеводи Митрию Петровичу Хабарову несено
свинины полтора пуда, рыбы осе-три-ны на десять а-лт-ын".
Записка упала на шелковую голубую рубаху вместе с пухлыми волосатыми
руками - воевода всхрапнул.
Курная приказная изба была жарко натоплена, слюдяные окошки задвинуты
плотно: иначе одолевали мухи. Солнце за окнами пекло. Жар улицы усиливал
духоту прокопченной избы. В избе пахло потными волосами и еще чем-то
кислым. За длинным столом на широкой лавке (к лавке была придвинута
скамья) воевода лежал на двух бумажниках, положенных один на один. За
дверями в сенях шептались дьяки, не смея ни ходить, ни двигать скамьи.
Что-то обеспокоило рыжебородого боярина, он замычал во сне, свесив с
ложа бороду, почесался, вздрогнул. Еще почесался и, не открывая глаз,
начал шарить рукой под рубахой. Пожевал толстыми губами, проворчал,
проснувшись, подремывая:
- Продушили избу дьяки, клопы из поруба тож лезут.
Шлепнул себя по животу, кряхтя сел. С него сползли желтые шелковые
портки, расшитые узорами, обнимая волосатые ляжки. Воевода залез руками в
портки.
- Эк, жрут!.. - Нащупав клопа, оскалил зубы. - Я тя на пытку, дьявол...
на, - и раздавил клопа.
На столе липовая чашка с квасом, козьмодемьянского дела - резная.
Воевода отпил квасу и начал оглядывать ложе:
- Малая животина, а как пес, столь кусает... И с чего зародится? Даже
удивление - от духу... Как же без духу быть? На корм просился у государя и
обонял - от него шел тот дух. И коли же царь испущает, так нам как без
оного? А, черт! Я те, а-а, на!
Воевода снова показал зубы и раздавил клопа. Поднял голову. В сенях
становилось шумно. Крикнул:
- Эй, кто тамашится? Ведомо всем, что воевода почивает!
Дверь приоткрылась, просунулась взъерошенная, волосатая голова дьяка:
- Прости, отец воевода, тут я не пущаю, стрелец лезет к тебе.
- Пошто ему?
- С тайными-де вестями.
- А ну коли - пусти!
Вошел стрелец в малиновом, выцветшем на плечах кафтане, без бердыша,
поклонился поясно:
- Челом бью воеводе.
- Ты пошто лез ко мне?
- С вестями, боярин.
- Величай полностью! Скажи, да не путай, не таи и не лги.
- Воевода, боярин-отец! Вчера рано к кабаку с Волги в челнах...
- Ну-у?
- ...воровские казаки - Разин с товарыщи пристали.
- Ой, что ты?.. Эй, не лги, парень!
Воевода вскочил на ноги, портки с него сползли. Ширя ноги, боярин ходил
по избе, портки волочились за красными сапогами, из-под рубахи свешивался
низ сизого живота.
- Стервы, девки! Сколь приказано пугвицы отставить, опушку раздвинуть.
Застегнешь - брюхо режет... Стрелец, на низ мой не гляди, сказывай...
- Только не все ведаю, боярин.
- Таить? Я-те порву твою сивую бороду - мотри!
Воевода шагнул к стрельцу, запутался в портках, покраснел, сгибаясь с
трудом, натянул узорчатый шелк и не мог нащупать пуговиц.
- Стервы! Так молышь - Разин? А нынче где?
- Должно, уплыл вниз...
- Уплыл? Пошто пригребли к Самаре? Не зря воры пригребли! Пошто, сивая
борода, не дознался, куда они сошли, а?
- А вот, боярин, был я у кабака на Камени...
- Сказываю, величай полностью.
- Воевода и боярин, был я у кабака на Камени, зрю на Волгу и вижу -
плывут теи казаки...
- Воры!
- Плывут воры... Я в ход, чтоб упредить тебя, да не поспел: следом за
мной на гору лезут, и по полям казачий дозор стал. Я в ров, уполз в траву,
а слух вострю: что-де зачнут говорить?
- Что подслушал? Годи мало! Окаянные, скрутили совсем ноги - сдену
портки, ты не баба. А там вон, на лавке, мой озям - дай!
Стрелец подал воеводе кафтан, узкий, длиннополый.
- Я, воевода-отец, лежу и чую: "Снимем с луды струги, починим - да к
Царицыну". И мекаю я: Разин уведет с собой кинутые струги.
- Не велик изъян! Худче не чинили ли чего? Пожога, грабежа, не познал о
том?
- Мекаю я, - сошли на Волгу, боярин...
- ...и воевода-а! Сколько говорю! Сошли ежели, то нам без убытку, и
отписки не надобно... не люблю отписок.
- Тогда лишь, воевода-боярин, я с оврага сдынулся да сквозь траву
глянул, а шапку сдел и зрю: на гору заскочил приказчик с насад, государев
недовезенный хлеб в Астрахань правил, кричит, руками машет, а за ним
судовые ярыги гонят - дву человека... Вервю на шею ему кинули, поволокли к
Волге, стало - топить.
- А стрельцы? Стрельцы ж даны приказчику в бережение и понуждение тых
ярыг!
- Чул я, воевода-боярин, что стрельцы к Разину дались...
- Сошли? Все вы крамольники, изменники, не радеете великому государю!
Ну, а там еще солдаты?
- Солдаты, воевода-отец, когда еще был я у Камени, сплошь бражничали, в
карты лупились и тоже, думно мне, сошли...
- Картеж заказан - целовальника к ответу!
- Целовальнику чего поделать? А как я лежал в овраге, целовальник,
должно, наладил ярыгу к тебе, да его дозор перехватил и поперли к кабаку в
обрат... В то время травой уполз к городу, мало лежал и перед тобой стал.
- Стать-то стал, да худо знаешь... Но вот, ежли, как довел ты, воры
угребут, не чинив беды, ты, стрелец, не полоши народ в городу и кого
увидишь - слухи о ворах пущает аже грамоты, листы подметные дает, волоки в
приказную ко мне. Не идет - бери караул и волоки... Где целовальник? А
ярыга где?
- Думно мне, воевода-отец, сыщется целовальник - водкой откупится.
А-ярыге куда деться? Сыщется тож...
- Ну, поди! Гляди и слушай, будешь у меня в доверье...
Под вечер жар дневной спал, но в воздухе парило, заря украсила золотом
жесть на главах монастырских церквей...
Два конюших воеводских к крыльцу приказной избы подвели коня. Воевода,
застегнув на все пуговицы озямный кафтан, с помощью конюшего сел и
направился домой, оглядывая хозяйским оком улицы, по которым ехал.
В просторной горнице, душной от за
...Закладка в соц.сетях
