Жанр: История
Разин Степан
...м мертвых бродили мухи, тучами жужжали в воздухе. Воронье каркало,
садясь на острия тына, жадно глядело, но божедомы гнали птиц. У иных,
долго лежавших на жаре покойников около носа, рта и в глазах копошились
черви. От прикосновения с трупов ползла одежда, мазала гноем нищих.
- Не кинь его оземь!
- А чого?
- Того, розваляется - куды рука-нога.
- Да бог с ним, огнил-таки!
- Родных не сыщет - троицы дождетца, зароют, одежут [на троицу
собирались жертвователи-москвичи, хоронили, одев в рубахи, непогребенных].
- Не дождется! Вишь, теплынь, и муха ест: розваляется...
- Дождется, зароют крещеные.
Ни двору, строго оглядываясь, шел дьяк в синем колпаке, в распахнутой
летней котыге. Он остановился, не подходя к нищим.
- Эй, червивые старцы, бога деля призрели вас люди - вы же не радеете
кормильцам.
- Пошто не радеем, дьяче?
- Без ума, лишь бы скоро кинуть: безголовых к тыну срезом пхаете...
Голов тож, знаю я, искать лень... Иная, може, где под мостом аль рундуком
завалилась.
- Да, милостивец, коли пси у убитых головушек не сглонули, сыщем.
- Сыщите! И по правилам, не вами заведенным, не валите срезом к тыну -
к ступням киньте.
- Дьяче, так указал нам класть звонец, кой мертвеньким чет пишет.
- Сказывает, крест на вороту не должен к ногам пасть, а у иного головы
нет, да крест на шее иметца.
- По-старому выходит - крест к ногам!
- Безумному сказывать, едино что воду толочь. Ну вас в подпечье!
Дьяк, бороздя посохом песок, ушел в приказ.
- Не гордой, вишь! С нами возговорил.
- Должно, у его кого родного убили?
- Седни много идет их, дьяков, бояр да палачов чтой-то.
- Нишкни, а то погонят! Вора Стеньку Разина сюды везут.
- Эх, не все собраны мертвы, а надо ба сходить нам - вся Москва
посыпала за Тверски ворота.
- Куды ходить? Задавят! Сила народу валит глядеть.
- Сюды, в пытошные горницы, поведут вора?
- Ум твой родущий, парень!
- Чого?
- Дурак! Чтоб тебе с теми горницами сгореть.
- Чого ты, бабка?
- Вишь, спужал Степаниду... В горницах, детина, люди людей чествуют, а
здеся поштвуют палачи ременными калачи!
- Забыл я про то, дедко!
- Подь к окнам приказа, послушай - память дадут!
- Спаси мя Христос!
Подошел в черном колпаке и черном подряснике человек с записью в руках.
- Ты, Трофимушко, быдто дьяк!
- Тебя ба в котыгу нарядить, да батог в руки.
- Убогие, а тож глуму предаетесь - грех вам! Сколь мертвых сносили?
- Ой, отец! Давно, вишь, не сбирали, по слободам многих нашли да у
кремлевских пытошных стен кинутых.
- Сколь четом?
- Волокем на шестой десяток третьего.
- Како рухледишко на последнем?
- Посконно!
- Городской?
- Нет, пахотной с видов человек.
- Глава убиенного иметца ли?
- Руса голова, нос шишкой, да опух.
- Резан? Ай без ручной налоги?
- Без знака убоя, отец!
- Пишу: "Глава руса с сединкой, нос шишковат - видом опоек кабацкий..."
Сине лицо?
- Синька в лице есть, отец!
- То, знать, опоек!
Пономарь каждое утро и праздники между утреней и обедней переписывал на
Земском мертвых; попутно успевал записать разговоры, причитания родных
убитых, слова бояр, дьяков, шедших по двору в приказ. Хотя это и
преследовалось строго, но он с дрожью в руках и ногах подслушивал часто
пытошные речи - писал тоже, особенно любил их записывать: в них
сказывалась большая обида на бояр, дьяков и судей. Пономарь часто думал:
"Есть ли на земле правда?" Счет мертвецов пономарь сдавал на руки бирючей,
кричавших на площадях слобод налоги и приказания властей. Не давал лишь
тем своих записей, которые в Китай-городе читали народу царские указы,
"особливые". После неотложных дел бирючи оповещали горожан:
- Слышьте, люди! На Москве убитые - опознать на Земском дворе
вскорости.
Переписчика называли звонец Трошка. Он еще усерднее стал делать свое
добровольное дело, когда за перепись покойников его похвалил самолично
царский духовник, в церкви которого Трошка вел звон. Пономарь хорошо знал
порядки Земского двора и по приготовлениям догадывался - большого ли,
малого "лихого" будут пытать. Теперь он прислушался, отодвинулся в глубь
двора от толпы божедомов и воющих по мертвым горожан и тут же увидел, как
во двор приказа, звеня оружием, спешно вошел караул стрельцов в кафтанах
мясного цвета - приказа головы Федора Александрова. Караул прогнал со
двора божедомов и городских людей. На пономаря в черном подряснике не
обратил внимания, считая его за церковника, позванного в приказ с крестом.
По площади за собором Покрова встала завеса пыли:
- Ве-езу-ут!
- Ой, то Стеньку!
- Страшного! Восподи Исусе!
Во двор приказа двигалась на просторной телеге, нарочито построенной,
виселица черного цвета. Телегу тащили три разномастных лошади. На шее
Разина надет ошейник ременной с гвоздями, с перекладины виселицы
спускалась цепь и была прикреплена кольцом железным к ошейнику. Руки
атамана распялены, прикручены цепями к столбам виселицы. Ноги, обутые у
городской заставы в опорки и рваные штаны, расставлены широко и прикручены
также цепями к столбам виселицы. Посредине телеги вдоль просунута черная
плаха до передка телеги, в переднем конце плахи воткнут отточенный топор.
Справа телеги цепью за железный ошейник к оглобле был прикручен брат
Разина Фролка в казацком старом зипуне, шелковом, желтом, он бежал,
заплетаясь нога за ногу и пыля сапогами. Фролку не переодевали, как
Разина, с него сорвали только палачи в свою пользу бархатный синий жупан,
такой же, какой был на атамане. Прилаживая голову, чтоб не давило железом,
Фролка то багровел лицом, то бледнел, как мертвый, и мелкой рысцой бежал
за крупно шагающими лошадьми. Хватаясь за оглоблю, чтоб не свалиться,
время от времени выкрикивал:
- Ой, беда, братан! Ой, лихо!..
Голова атамана опущена, полуседые кудри скрыли лоб и лицо. С левой
стороны головы шла сплошная красная борозда без волос.
- Ой, лишенько нам!
- Молчи, баба! В гости к царю везут казаков - то ли не честь? А ты
хнычешь... Да сами мы не цари, што ли?! Вишь, вся Москва встречу вышла.
Почет велик - не срамись... Терпи!..
- Ой, лишенько, лихо, братан!
- Попировали вволю! Боярам стала наша честь завидна... Не смерть
страшна! Худо - везут нас не в Кремль, где брата Ивана кончили... Волокут,
вишь, в Земской на Красную...
У ног атамана, справа и слева, по два стрельца с саблями наголо,
кафтаны на стрельцах мясного цвета. Стрельцы крикнули Разину:
- Не молвить слова!
- Молчать указано вам!
Разин плюнул:
- Народу молчу - не надобен боле; сказываю брату.
- Молчать!
Пономарь, отойдя за приказ, увидал, что в конце двора один малоумный
божедомок, Филька, остался возиться над мертвыми: он гонял ворон,
налетевших клевать трупы. Детина с красным лицом, дико тараща глаза, бегал
за птицами, махая длинными рукавами рваной бабьей кацавейки:
- Кыш, кыш! Пожри вас волки!
Обернувшись к воротам и заметив телегу с виселицей, атамана
прикованного и бегущего Фролку, начал бить в ладоши да плясать, припевая:
Воров везут!
На виселицу,
На таскальницу!
Будут мясо жарить,
Пряженину стряпать!
- Этот ничего не боится - юродивой!
Пономарик подошел к малоумку, тряхнул русой курчавой головой и, строго
уперев в потное лицо парня черные любопытные глаза, сказал:
- Чему смеешься, шальной? Плачу подобно сие зрелище! Плачь, Филька!
Плачь скорее!
- Ой, дядюшка Трофим! А можно по ворам плакать?
- Надо плакать! Не бойсь - плачь.
Парень, изменив лицо, завыл и побежал навстречу срамной телеге, крича
громко:
- Бедные вы! Горемышные! Беднюсенькие разбойнички, израскованные!..
Караульные стрельцы, изловив бегущего, толкнули вон за ворота, поддав в
зад ему сапогом.
- Вот те, дурак!..
Парень упал в воротах, обронил не по ноге обутые опорки и босой убежал
прочь, громко причитывая:
- Беднюсенькие! Ой, ой, мамонька!.. Кайдальнички!
"Кабы таким быть, всю бы правду можно было кому хошь сказать", -
подумал пономарь.
Страшная телега пропылила по двору и боком повернула к приказному
крыльцу. Телегу окружили караульные стрельцы, подошли два палача в черных
полукафтанах, окрученные вместо кушаков кнутами. Вышли из приказа кузнецы,
сбили с Фролки цепь. Стрельцы отвели Фролку в сени приказа.
Старший кузнец, бородатый, в кожаном фартуке, с коротким молотком и
клещами, пыхтя влез на телегу, сбил с Разина цепи.
- Эх, густобородый! Колокола снял - чем звонить буду?
- За тебя отзвонят! - ответил кузнец.
Стрельцы крикнули:
- Молчать!
Когда же атаман слез с телеги, подступили к нему. Он, нахмурясь,
отогнал их, махнув рукой:
- Не лапать!.. Свой путь знал - ваш ведом.
Широкая дверь приказа захлопнулась, звякнули засовы. По стене здания к
пытошным избам пробирался, оглядываясь, черный пономарь. Встал недалеко от
окон, ждал, слышал Фролкины мольбы и стоны. Начал писать, когда ругательно
заговорил Разин. Потом услыхал треск костей и свист кнута.
- На дыбу вздели? Спаси бог!..
Пономарь считал удары, насчитал сто, потом страшный пономарю голос
воеводы, князя Одоевского. Разин говорил спокойно и ругательно. Пономарь
записал его слова руками все более и более дрожащими, спрятал исписанный
листок за пазуху, из колпака достал другой и с опаской оглядел двор.
Караульные стрельцы ушли вместе с Разиным в приказ, кузнецы возились около
телеги, отпрягли лошадей и увели. Больше никого не было на дворе. Пономарь
снова приникнул около окна. Теперь он не слышал слов, слышал лишь, как
трещит подпекаемое на огне тело, слышал, как громко дышит Разин и плюется,
матерясь. Потом голос воеводы, злой, с бранью:
- Скажешь ли хошь мало, вор?!
- Чего сказать тебе, дьявол!.. Все знаешь. А вот слушай...
Атаман заговорил; его слова с дрожью в теле записал Трошка-пономарь.
- Палач, бей ноги! - крикнул воевода.
Трещали кости громче, чем на дыбе, - пономарь понял:
"Ослопьем бьют!.. Ноги?.."
- Ломи, сволочь!.. Помогай палачу... На лобном мене работы - безногого
снесете...
- Скажешь ли что еще?
- Иди к... матери!..
Пономарь перекрестился и, пятясь, дрожа всем телом, пошел от окна,
медленно, чтоб не зацепить, не стукнуть и незаметно уйти. Он разбрелся
взад пятками на пушку, сел на нее, поднялся уходить и вдруг прирос к
земле, одеревенел...
На крыльцо вышел сам воевода Земского приказа. Раскинув полы
скорлатного кафтана, шарил волосатыми руками в пуговицах шелковых штанов,
бормотал громко, отдувался:
- Фу, упарился! Не человек! Сатана, оборотень! Окромя лая, ни слова!
Государю не можно казать пытошную запись - сжечь надо.
Увидав черную фигурку пономаря, не стесняясь того, что делал, и
продолжая делать, заорал:
- Ты зачем здесь, поповский зауголок? А?!
Пономарик почувствовал, как стал маленьким, будто муха, задрожал с
головы до ног, присел и, отодвинувшись немного, пал в землю, стаскивая с
головы колпак, запищал не своим голосом слезно:
- Прости грешного, воевода-князь! Увяз я тут с записью убойных.
Из колпака, когда пономарь его сорвал с головы, упала бумага.
- Я тя прощу! Разом все грехи скажешь. Ты кто есть?
- Воевода-милостивец, есмь я причетник и звонец Григория
Неокесарийского церкви, государева-царева духовника.
- Андрея Савиновича?
- Его, его, милостивец-князь!
- Не ладно, что протопоп тут. Волоки ноги, сволочь! Уж кабы не Андрей,
я б те дал память, чтоб знал, как водить ушами у пытошных срубов... мать
твою вдоль - пшел!!
Пономарь не помнил пути, по которому его целого вынесли ноги из
страшного места. Он очнулся у себя в подвале под трапезной. Наскоро
рухлядью, попавшей под руку, завесил окна. В углу от горевшей лампадки
перенес огонь и на столе зажег две восковых свечи. Дрожь в руках и ногах
не переставала, он сунулся на скамью к столу, охнул:
- Ох ты, господи!.. Целого унесло? Уй, батюшки! Не сиди, Троха, не
сиди, делай! Ох ты, господи!..
Пономарь скинул колпак, вскочил, присел к лавке, из коника вытащил
пачку бумаги, бормотал:
- Пытошная? Да! Еще пытошная?.. Да! А та самая, кою велит брюхатой
сжечь?.. Она где? Да где ж она?.. Уронил! Ой, уронил! - Пономарь съежился,
весь похолодев, и вдруг вспомнил:
- За пазухой!.. Тут? Слава те, владыко! Ой, как на пытке, на огне
жгли... ноги ломили... Спаси мя! - Холодной рукой выволок из-за пазухи
смятые листки: - Сжечь! Сжечь! Поспею?.. - Оглянулся на дверь, встал,
задвинул щеколду и, разгладив листки, читал то, что говорил на допросе
Разин:
"Ха-а! Мой тебе клад надобен? Тот клад не в земле, а на земле. Тот клад
- весь русский народ! Секите меня на клочье, не дрогну. Живу я не вашей
радостью... Пожога вам не залить по Руси ни водой, ни кровью, от того
пожога, царевы дьяволы, рано ли, не ведаю, но вам конец придет! Каждая
сказка, песня на Волге-реке сказывать будет, что жив я... Еще приду! Приду
подрать все дела кляузные у царя да с голутьбы неволю скинуть, а с вас,
брюхатые черти, головы сорвать! И метну я те головы ваши с царем заедино в
Москву-реку, сволочь!.."
Прочитав, пономарик перекрестился:
- Сжечь? А може, не придут искать? Ой, Троха, сгоришь с такими
письмами!
Церковный сторож прошел мимо, в окно прокричал старческий голос:
- Занавесился! Чай, спишь, Трофимко? Скоро звонить...
- Чую, Егорушко!
Пономарь, торопливо скомкав записки, сунул их за образ Николы, на
божницу.
- Може, потом сожгу, ежели, бог даст, самого не припекут.
Надев колпак, Трошка-звонец вышел на двор и полез на колокольню. Чем
выше поднимался он, тем легче казался на ногах; воздух другой, и людей не
опасно. Он подумал, встав на любимые подмостки к колоколам:
"Опаску пуще держать буду, списывать пытошное не кину же, правду ведать
надо и коим людям сказывать... Кабы седни не налез пузатого черта воеводу,
прости бог, и страсти моей не было бы..."
Пономарь глянул на Москву-реку, на Кремль; в сизоватом тумане, искрясь,
рыжели главы соборов. Спускаясь к горизонту, выбрело солнце.
- А ну, Иван Великой! Звони первой, пожду я...
Подле Ивана Великого сверкали главы и цепочки золоченых крестов храма
Воскресения. С южной стороны Кремля, на Ивановой площади, белел стенами,
пылал золотом, зеленел крышами и башенками пестрый храм черниговских
чудотворцев Михаила и Федора, а там столб колокольни одноглавой, узкий,
серый, тянулся ввысь к золоту других - мученика Христофора церковь.
- Прости бог! Хоть ты, песий лик, угодник, - звони!
Но колокола кремлевские молчали. Молчал Успенский, Архангельский собор,
молчал Николай Гостунский, и Чудов монастырь молчал.
- Рано, знать, окликнул меня Егорушко?..
Оглядел звонец Трошка Москву-реку, рыжий от заката ее заворот за Кремль
отливал медью с сизым. Из-за кремлевских стен по воде брызгали, ползли
золотыми змеями отблески церковных глав, а против Кремля, на своей
стороне, за Москвою-рекой, почти у ног Трошкиной колокольни, каркало
воронье, стучали топоры плотников. Недалеко от берега стрельцы, белея
полтевскими кафтанами, копали большую яму, втыкали в нее колье. Таскали
близ ямы тесаные бревна, взводили лобное место. Два подгнивших прежних
лобных чернели в стороне; около них в вырытых ямах пестрели головы и
черепа казненных, засиженные воронами.
"Вот те правда, звонец! - подумал, вглядываясь в работу стрельцов и
плотников, пономарь... - Вишь, привезли... Как зверей оковали, а сказывают
сие "именем государя". Что он делал? Народ от крепости слободил? Бояр
вешал... Ежели я и послушал у пытки, да за то, вишь, чуть самого не
утянули, как лихого. Теперь так: пытаешь за правду - пошто же боишься
народу показать? А коли боишься, понимай: творишь неправду, беззаконие
чинишь, от страху перед правдой народ изводишь..."
Прислушался пономарь и как бы задумался:
"Молчит Кремль. Так нате, бояра! Я атаману Разину панафидное прозвоню.
Заливай, голубчики, поплакивай!.. Сказывай народу, как тяжко за тебя,
народ, заступаться... Э-эх! Прогонит меня на сей раз протопоп от звона!"
На полянке за Москвой-рекой долго плакали колокола протяжно и гулко.
Мимо идущие крестились, говорили:
- Кто-то большой нынче помер!
Кремль тоже звонил - мрачно, торжественно, славя мощь и правду царскую.
Сходя с колокольни, Трошка-звонец не слышал больше стука топоров, - на
Козьем болоте лобное место Разину было готово.
3
В теремном дворце, в палате сводчатой, расписной по тусклому золоту,
царь принимал донских атаманов. Одет был царь в малый наряд Большой казны:
в зарбафный узорчатый кафтан до пят, шитый жемчугами, унизанный лалами и
изумрудами по подолу, а также и по широким концам рукавов. Наряд был без
барм и нарамников. На голове шапка с крестом, но не Мономахова. И сидел
царь не на троне, а на кресле голубом, бархатном. Дебелое лицо его с
окладистой черной бородой и низким холеным лбом сегодня веселое, глаза
глядели на все приветливо.
По лавкам, с боков палаты, сидели бояре с посохами в золотых парчовых
кафтанах и летних мурмолках.
Царский посох с крестом на рукоятке стоял у отдельного стола, где сияла
алмазами шапка Мономаха. Дьяков в палате не было.
Кинув бараньи шапки на лавки, не доходя царской приемной, бороздя
атаманскими и есаульскими посохами по полу, кланяясь царю ниже пояса,
вошли в палату казаки: седой и бритый с усами вниз, с серебряной серьгой в
ухе атаман Корней Яковлев, в бархатном красном жупане с кованым кружевом
по подолу, длинном до пят, и под жупаном в голубом запоясанном кафтане; с
ним рядом, худощавый, бородатый и костистый, в таком же наряде, Михаил
Самаренин и так же точно одетый, с хитрыми глазами, полуседой и рыжеватый
Логин Семенов. За ними четыре есаула в суконных долгополых жупанах,
темных. Под жупанами расшитые шелками, почти такой же длины кафтаны
красные, скорлатные. У кушаков есаулов подоткнуты ременные плети; есаулы,
как и атаманы, с черными посохами, набалдашники посохов плоские,
серебряные. Все, как атаманы, так и есаулы, при саблях под жупанами,
черкесских, без крыжей. За атаманами и есаулами черноволосый усатый писарь
в синем кафтане, также без шапки.
Когда кончили церемонию отдельных поклонов царю, атаман Корней, тряхнув
седой косичкой на голом черепе и склоняя голову в сторону писаря, сказал,
отстраняя казаков с дороги:
- Чти, хлопец, пройдя вперед, великому государю наше казацкое послание
всей реки.
Писарь, шагая тяжелыми сапогами и стукнув закаблучьем сапог,
поклонился, начал громко и раздельно:
- "Божиею милостью великому государю, царю и великому князю Алексею
Михайловичу, всея великия и малыя и белыя Русии самодержцу - старшина
казацкая и все войско донское челом бьет..."
- Читай, служилой, и кое выпусти лишнее, не труди много нашими
поклонами великого государя! - тихо сказал писарю Михаил Самаренин.
Писарь, как бы не слыша атамана, читал:
- "По твоему, великого государя, приказу и по грамотам ходили мы,
холопи твои, под Кагальник-город для вора, изменника Стеньки Разина и
брата ево Фролки. И милостию, государь, божиею и помощью атамана Корнея
Яковлева того вора Стеньку Разина и брата ево Фролку в Кагальнику-городке
взяли и у нево, вора, в то же время взяли три аргамака серых да три ковра
на золоте, и которые, государь, люди с тем вором, изменником Стенькою на
Волге были, и они нам, холопям твоим, в расспросе сказали, что-де те
аргамаки и ковры везли из Кизылбаш в бусе к Москве купчины в дар тебе,
великому государю. И те, государь, аргамаки и ковры послали мы, холопи
твои, к тебе, великому государю, нынче же заедино с ворами, изменником
Стенькой Разиным и братом ево Фролкой, а воров-изменников, и аргамаки, и
ковры повезли к тебе, великому государю, к Москве наши атаманы матерые
казаки - Корнило Яковлев, Михайло Самаренин, Логин Семенов да есаулы..."
- Ну, буде, писарь. Ковры золотные, кизылбашские, великий государь,
самолично мною сданы на руки дьякам Тайного приказу, кои ведают заморскими
товарами, аргамаков же атаман Логин Семенов приказал казакам отвесть в
Конюшенный приказ, и цедулу о том имеем. Воров тоже, оковав у заставы:
Стеньку на срамную телегу, Фролко по-за телеги приковав, сдали стрельцам
Земского приказу, - проговорил Корней.
Царь, махнув рукой, сказал:
- Знаю о том, атаманы-молодцы, кого и что привезли вы. - Перевел глаза
на Корнея Яковлева и прибавил: - Тебя, старый, буду вот поносить худыми
словами при всех. - Царь говорил, не меняя веселого лица, он радовался
безмерно, так как с кремлевской стены видел своими глазами, когда
провозили на Красную площадь грозного атамана.
- Приму все на старую голову, великий государь!
Хитрый старик низко поклонился.
- Допрежь лая на твою голову опрошу: правда ли довели мне сыщики, что
ты, старый атаман, с моим государевым супостатом, изменником Стенькой,
ночами пиры водил и дары имал? А дарил он тебе шубу рысью, шапку соболью и
саблю кизылбашскую адамашку?
- Правда-истина, великой государь! Пировал со Стенькой, и не раз
пировал, и посулы его имал, кои названы... А спрошу я тех, кто довел: как
же было по-иному делать? Как вернул он, великий государь, правда, на малое
время, не дойдя до Синбирска, от самарских гор, и тут все матерые казаки
страху приняли... Сила у его большая - гикнет, и конец нижнему Дону. Он
же, вор, дома матерых казаков зорил, а коих и в воду сажал, и мне же
первому грозил: "Посажу Корнея в воду!" Церковка строилась - спретил,
попов погнал: "Сажают с Москвы-де попов, потом воевод посадят с дыбой,
чего на вольном Дону не бывало!" С молодняком свои порядки установил, и мы
молчали, великой государь. Попрекал нас, что "девок боярышнями-де уделали,
чиберками [рукодельницами], заперли по горницам, чтоб над шитьем слепли да
горбы наживали, а я-де хочу всех молодых с моими казаками перевенчать, как
на Астрахани, без разбору - матерый казак или то голь перекатная". И
венчал, государь, без попов, как в старину, на майдане, по сговору. Я с
ним пировал, оберегая государевы порядки, и дарил он меня, государь... А
как посекли его твои, государевы, воеводы под Синбирском да погубили
казацкую голутьбу, и вернул он не к нам, а в Кагальник...
Корней остановился, как бы обдумывая, что сказать.
- Говори, атаман, я внимаю.
- Так вот, внимай, великой государь! Приехал я к нему гостем, пустил он
меня. Оглянул я Кагальник и диву дался: укрепы в ем наделаны таковы, что
год стой под городом и жги голую землю - везде бурдюги изнарыты,
строеньишко поверх земли легкое - рядишки для торгов, а в городке, чую по
звону оружия, людей еще немало, и Гуляй-Поле у них под боком - там не
избыта крамола. И стал я снова пировать с изменником, государь, и познал
я, что посечен он крепко - рука правая сабли не держит. А как в пущий
хмель он вошел, я и пустил в город матерых казаков, да втай дал приказ
подтянуть войско, которое в Черкасске слезно умолил стоять за тебя,
великого государя. Пировали мы с ним, обнявшись ходили, и ласково звал он
меня хрестным. Я же мекал, государь, захватить изменника Стеньку со всем
его родом и коренем...
- Так, атаман! Так когда-то делал любимый мой боярин Ховрин.
Один боярин встал, поклонился царю и поправил его:
- Киврин Пафнутий, великий государь!
Корней-атаман тоже сказал:
- Киврин, великий государь. И стоял он встарь у меня же.
- Боярин и ты, атаман, я знаю, что сказал: боярин Ховрин, пошто, того
не ведаю, родителя моего просил именовать себя Кивриным.
Боярин поклонился и сел.
Атаман продолжал:
- И тут, государь, не выдержали сговора со мной матерые, зазвали в
Кагальник верное войско, заране времени бой заварили. Воровская Стенькина
жонка Олена с двумя детьми - один уж казак и ружья свычен, другой
недоросль - укрылись в бурдюгу да палить по нас зачали и немало матерых
уклали... Я указал ночью обрыть их в бурдюге, огня пустить в нутро - так и
кончились, не попали на суд твой воровские, государь, сородичи... Связали
мы изменников, свезли в Черкасской, а Кагальник ровно с землей сделали.
Ковры и аргамаков, о ких пишут казаки, тогда же взяли. Взяли, да чую я,
шевелится Гуляй-Поле. Хоша рейтары твои, великий государь, в подмогу нам
пришли по моей же грамоте и просьбе, да чуялось мне: крови много будет, а
под шум и схитят, гляди, изменника. И зачал его я в своем дому от матерых
укрывать да пировать зачал, и валялся он в моем дому пьяной... Я же
выжидал. Матерые стали кричать про меня, государь, что я изменник твоему
имени, - терпел все... А как сговорил его, что поедем с ним и Фролкой в
Москву бить головами и государь-де царь наши вины отдаст, усомнился он, но
вышел к голутьбе и не приказал ей в бой идти: "Приеду-де из Москвы,
тогда..." Для утехи матерым обрядил я в его одежду Фролку и на паперти
Черкасского, оковав, посадил. Ночь пала, спустил. И вез я их, великий
государь, изменников, в шелку-бархате, и грозу от Дона отвел... Пировал я,
великий государь, - кто иное скажет! - с изменником дружбу вел.
Царь встал с места:
- Подойди, атаман Корней Яковлев, да облобызаю тебя за послугу и ум!
Старик, уронив посох, спешно подошел к царю, царь поцеловал его в
голову, а хитрый старик, поцеловав царскую руку, пал в землю:
- Теперь, великий государь, вольный Дон голутвенный не колыхнется!
Голову с него сняли, а руки-ноги пойдут вразброд. Покорны будут имени
твоему государскому!
- Спасибо, старик! Подарки тебе у меня на всякий случай есть, и знал я,
что прав ты.
- Суди, государь, милостиво, а я сказал тебе, не кривя душой, правду.
- Вс
...Закладка в соц.сетях
