Жанр: История
Разин Степан
...зь.
- Эй, вы, палена мышь, вшивые!.. Сюда бумагу и чернил дайте...
Дверь из другой половины отворилась, вышел подьячий, безбородый, с
глуповатым лицом. Под ремешком длинные волосы к концам были жирно
намаслены и расчесаны гладко. Подьячий никогда не видал воевод, кто бы в
таком грязном, плохом кафтане сидел за столом и без крика, мирно беседовал
с поганым. Он сказал князю:
- У нас, служилой, люди просят, а не кричат. Да сам ты, може, вшивой?
Князь не обратил внимания на слова подьячего, он обдумывал отписку
царю. Подьячий поставил на стол чернильницу с железной крышкой, с ушами,
чтоб носить на ремне, дал гусиное перо князю, другое зажал в руке.
Разостлав длинный листок, разгладил, чтоб не свивался, нагнул голову, стал
глядеть, как пишет воевода. Князь писал так, как будто в его заскорузлых
пальцах было не перо, а гвоздь - тяжело налегал и пыхтел, перо скрипело и
брызгало. Оглянув еще раз кафтан на пишущем, старую саблю на грязном
ремне, подьячий ближе нагнулся, сказал:
- А дай-ко, служилой человек, я писать буду? Мне свычно.
Князь наотмашь бросил в лицо подьячему замаранное в густых чернилах
перо, крикнул:
- Я те, палена мышь, велю рейтарам расписать спину, что год зачнешь зад
чесать! Дай другое перо, черт!
Приказной, струсив, что-то сообразил, подсунул перо, отстранился и,
утирая лицо рукавом, с удивлением разглядывал бородатую грязную фигуру,
широкоплечую и сутулую.
Князь тяжело царапал:
"...Воевода и окольничей, а твой, великого государя, холоп Юшка
Борятинский доводит. Стоял я; холоп твой, в обозе под Синбирском, и вор
Стенька Разин обоз у меня, холопа твоего, взял, и людишок, которые были в
обозе, посек, и лошади отогнал, и тележонки, которые были, и те отбил, и
все платьишко и запас весь побрал без остатку. Вели, государь, мне дать
судно и гребцов, на чем бы людишок и запасишко ко мне, холопу твоему,
прислать. А князь Иван Богданович Милославский маломочен, государь, был
мне помогу чинить: с того бою ночного отошел, нас не бороня, да затворился
в рубленом городе. Люди с ним к бою несвычны, кроме голов стрелецких, кои
с им и со стрельцы к защите надобны... Люди все дворяны те, что убежали,
государь, из опаленных мужиками дворишок. А бой худой пал не от меня,
государь, холопа твоего. Налегал я повременить до свету, да боярин князь
Юрий Алексеевич Долгоруков указал биться, как воры на берег станут.
Рейтары чижелы на конех и коньми чижолы по той мяклой земле. На мяклую от
дождей землю пал рейтаренин, ему, государь, не встать в бехтерце. Вор же
Стенька Разин пустил в бой татар - у татар лошади лекки и свычны, да
глазами к ночному бою поганые способнее. Кругом же бунты великие завелись,
государь, сколь их, и перечесть нельзе: Белый Яр, Кузьмодемьянск, Лысково,
Свияжеск, Чебоксары, Цивилеск, Курмышь. А идут на бунты все боле горожане,
да мелкой служилой люд, да работные люди будных станов с Арзамаса.
Заводчики же пущие бунтам - казаки, стрельцы, рабочие и попы. Воевод
убивают: на Царицыне побит воевода Тургенев, в Саратове - Козьма Лутохин,
в Самаре воевода кончен - Иван Ефремов да не съехавший прежний воевода
Хабаров. Нынче убит воевода Петр Иванович Годунов, снялся с воеводства -
бежал к Москве, его в дороге кончили воры и животы пограбили без остатку.
Еще, великий государь, жалобился я, холоп твой, жильцу Петру Замыцкому,
который прислан от тебя, великого государя, а нынче довожу от себя особо
через казака своего на воеводу и кравчего князя Петра Семеновича Урусова.
А в том жалоблюсь, государь, что сговорились мы с ним и положили на том:
идти ему ко мне со всем полком, и он, холоп твой, не пошел, а подводы ему
в полк присланы были, и я ему говорил, чтоб он со мной, холопом твоим, шел
и мешкоты не чинил. Он на меня, холопа твоего, кричал с великим
невежеством и бесчестил меня при многих людех и при полчанех моих, а
говорил мне, холопу твоему: что-де я тебя не слушаю, не твоего полку. И
впредь мне, холопу твоему, о твоем, великого государя, деле за таким
непослушаньем и за бесчестьем говорить нельзе. Повели, государь, кравчему
князю Петру Семеновичу Урусову дать мне прибавошных ратных людей, и я,
холоп твой, буду ждать твоего, великого государя, на помогу мне указу.
Твой, великого государя, холоп, воевода князь
Юшка Барятинской".
Грамоту запечатали, князь сказал Шпыню:
- Подкорми, казак, палена мышь, коня и сам вздохни? Грамоту береги!
Сгонишь - дай дьякам да, коли ответ будет, подожди; не будет - не держись
на Москве, поезжай в обрат, сорви те голову. Будешь со мной. Нынче не пишу
о тебе, ни слова не молвлю, потом за великую твою услугу сочтусь и честью
тебя не обойду. Вора Стеньку убивать не мыслю - потребно изымать его живым
и на Москву дать. Поди, сыщи себе постой где лучше, а пущать не будут,
скажи: "Придет князь Юрий, башку вам сорвет!"
Шпынь поклонился, ушел из приказной, подумал:
"Сговорено убить Разина - убью! Слово держу, честь обиды не купит".
3
С приходом Разина слободы стали жить своей жизнью, только более
свободной - никто не тянул горожан на правеж в приказную избу: ни поборов,
ни тамги, ни посулов судьям, дьякам не стало. Жители нижнего Синбирска
радовались:
- Вот-то праздника дождались!
Лучшие слобожане со всех концов пошли к атаману с поклоном.
- Перебирайся, отец наш, в слободу, устроим тебя, избавителя, в лучших
горницах, а что прикажешь служить, будут наши жонки и девки.
- Жить я буду в шатре - спасибо!
Собрал Разин есаулов, объехал с ними город, оглядел острог, надолбы
приказал подкрепить; рвы, вновь окопанные, похвалил. Поехал глядеть
рубленый город - осадный кремль. Сказал своему ближнему есаулу, похожему
на него лицом и статью, Степану Наумову:
- Прилучится за меня быть тебе - тогда надевай кафтан, как мой, черной,
шапку бархатную и саблю держи, как я, да голоса не давай народу знать:
твой голос не схож с моим. В бой ходи, как я... Знаю, что удал, боевое
строенье ведаешь и смел ты, Степан!
Присмотрев северный склон синбирской горы, приказал:
- Копать шанцы! Взводить башни, остроги, а чтоб не палились, изнабить
нутро землей. Делать ночью - в ночь боярам стрелять не мочно. А шанцы
копать кривушами. По прямому копать, - сыщут меру огню, бонбами зачнут
людей калечить.
Крестьяне и чуваши с мордвой не любили быть без дела. Степан Наумов по
ночам стал высылать мужиков на работы: копать шанцы, валы взводить да воду
земляную отводить в сторону. Скоро шагах в полутораста от кремлевской
стены был срублен острожек-башня. Утром из кремля целый день сменные
пушкари палили по вражеской постройке, сбить не могли - земля была плотно
утрамбована в срубе. Острожек с приступками - казаки и стрельцы, переходя
по шанцам с острожка, завели перестрелку с кремлевскими. Разин подъехал
глядеть постройку своих и от острожка велел прокопать шанцы до кремлевских
рвов. Из рвов прокопать и выпустить под гору воду. Ко рву по ночам
перетаскали новый сруб, возвели другой острожек, тоже набили землей.
Второй острожек был выше и шире первого, его обрыли высоким валом.
Выстрелами с приступков нового острожка были сбиты кремлевские пушкари и
затинщики [пушкари к затинной пушке, то есть пушке, вделанной плотно в
стену].
Ко времени постройки второго острожка разинские казаки да стрельцы
разыскали в слободах вдовых жонок, поженились; иные без венца за деньги
начали баловать и к жонкам ночью уходить из караулов. Когда появлялся в
черном кафтане Степан Наумов, тогда все были на местах, других же есаулов,
особенно вновь избранных, не боялись. Разин видел, как без боя на осаде
при многолюдстве городском портились воины. Тогда ему хотелось пить водку,
а хмельное вышло все. Жители слободы варили брагу, но в городе мало было
меду и сахару не стало. Горожане в дар атаману приносили брагу, он, ее
попробовав, сказал:
- С браги лишь брюхо дует!
Царский кружечный двор стоял без дела, винная посуда была в нем в
целости, да курить вино стало некому. Целовальники разбежались, и винокуры
тоже.
В Успенском монастыре в слободе с юго-запада деревянные кельи на
каменном фундаменте. Вместе с оградой все было ветхое, и церкви
покосились. В конце двора один лишь флигель поновее: в нем кельи древних
монахов да игумена Игнатия, хитрого старика.
"Низкопоклонник перед высшими!" - говорили иногда про игумена монахи.
Келья игумена, просторная и чистая, в конце коридора. Приказав
послужнику собрать к нему в келью нужных старцев, обошел игумен монастырь,
везде оглядел и даже в кельи монахов заглянул: "Не сидят ли без дела?"
Вернулся к себе; по коридору шел, монахи кланялись, подходили к руке:
- Благослови, отец игумен!
У дверей своей кельи игумен остановился, глаза тусклые стали особенно
строгими. Одернул черную рясу, стукнул посохом в пол и, из-под клобука
хмуря серые брови, спросил послушника у притвора - послушник не подошел к
руке игумена:
- Тебя келарь Савва ставил тут?
- Да, батюшко.
- Говори, вьюнош, отец игумен. Не поп я!
- Отец игумен!
Послушник с ребячьим розовым лицом, в длиннополом темно-вишневом
подряснике, с длинными русыми волосами походил на девочку.
- Чаю я, ты недавно у нас?
- Недавно, батюшко.
- Звал ли старцев?
- Призывал - идут оны.
- Ой, Савва! Все-то юнцов прибирает, брадатый пес, блудодей... -
Обратясь к юноше, игумен приказал: - Когда старцы виидут в келью, сядут на
беседе, ты гляди и помни: сполох ежели какой, в притвор колони [стукни] да
молитву чти!
- Какую, батюшко?
- Ай, грех!.. Оного не познал? Савва, Савва, доколе окаянство укрывать
твое?! Чти, вьюнош: "Господи Исусе, боже наш, помилуй нас". И в притвор
ударь. Тебе ответствуют: "Аминь!" И ты войди в келью - это когда сполох
кой; ежели сполоха не будет, не входи: жди, пока старцы не изыдут из
кельи...
- Сполню, батюшко.
- Савва, Савва...
Вслед за игуменом в келью прошли четыре старца в черных скуфьях и таких
же длинных, как у игумена, рясах. Игумен широко перекрестился и общим
крестом благословил старцев. Упираясь посохом в пол, сел на деревянное
кресло с пуховой подушкой, - другая лежала на скамейке для ног.
- Благослови, господи, рабов твоих, старцев!
- Господи, благослови на мирную беседу грешных! - сказали в один голос
старики.
- Зов мой, братие, к вам. Знаю я вас и верю вам! Тебя, отче Кирилл,
Вонифатия с Геронтием и Варсонофия, брата нашего... Разумеете, о чем
сказать, о многом не глаголете без надобы. Спрошу я вас, старцы, кто нынче
правит славным похвальным градом Синбирском?
- Бояра и князи, отец игумен!
- Ой, коли бы то истина? Царствует нынче в богоспасаемом
Синбирске-граде бунтовщик богоотступник Стенька Разин, преданный - то
слышали вы - многими иереями и святейшим патриархом анафеме!
Игумен перекрестился, замотались седые бороды на черном и руки,
сложенные в крест.
- Богобойные князи, бояре изгнаны в сиденье осадное в рубленой город,
но ведомо вам издревле, что лишь едины они, боголюбивые мужи, угодны и
надобны царю земному... Он же, великий государь, грамоты дает на угодья
полевые, лесные, бортные со крестьяны. Даяния на обители завсе идут от
князей и бояр... Вот и вопрошу я вас, за кого нам молить господа бога?
Ужели за бунтовщиков, желать одолания ими родовитых? Если поганая их
власть черная укрепится, то вор и богоотступник Стенька Разин даст им
землю володети - тогда от обителей божьих уйдет земля... Кто тогда
возделывать ее будет? И вопрошу я вас, древние, паки: кого вы господином
чаете себе?
- Пошто праздно вопрошаешь, отец игумен?
- Ведаешь: мы поклонны и едино лишь молим бога за великого государя!
- Ведаю аз! Но, предавшись воле божией и молитве за великого государя,
за князи, бояре и присные их, нынче пуста молитва наша без дела
государского.
- Как же мы, исшедшие в прах, хилые, будем делать государское дело?
- Как ратоборствовать против крамольников?
- Разумом нашим, опытом древлим послужите, братие!
- Да как, научи, отец игумен?
- Ведаете ли вы, старцы, что кручной двор государев замкнут нынче и
запустел? Все выборные государские человеки утекли с него.
- Не тяни нас в грех, отец Игнатий!
- Знаем мы, что скажешь о монастырских виноделах!
- Тот грех, старцы, господь снимет с нас, когда мы послужим тем грехом
на спасение веры христианской, противу отступников ее... Мы древли, и не
подобают нам блага земные, да без нашего греховного хотения обители
господни раскопаются... Помыслим, братие! Кто пасет древлее благочестие и
веру - едино лишь мы, монахи... Попы пьяны, к бунтам прелестью блазнятся,
не им же охранять монастыри божий и церкви!
- Впусте лежат суды на царевых кабаках, о том чул я...
- А ведаете ли, что воры Много о вине жаждут?
- Ведаем, отец игумен, - пытали монастырь: "Нет ли де хмельного?".
- Ведаете ли, старцы, что у нас есть винокуры искусные?
- А то как не ведать?
- Теперь еще вопрошу - закончим беседу, от господа пришедшую в разум
наш! Знаете ли о зелий, произрастающем на поемных пожнях Свияги? Тот крин
с белой главой, стволом темным, именуется пьяным?
- Я знаю тот крин с младых лет!
- Мне ведом он!
- Помозите, братие, даю вам власть, наладьте в сей же день
винокуров-монасей на кружечной, да курят вино... Будет от того обители
польза. Наша работа не единой молитвой" служить господу - вам же известна
притча о талантах, ископанных в землю? Послужим на укрепу Русии, сыщется
забота наша у господа... Я же укажу послушникам многим копать то зелье -
крин... Глава его опала ныне, да она не надобна, надобен ствол и корень.
Иссушим сне, изотрем в порошок, а винокуры-монаси будут всыпать оное в
вино, меды хмельные... Не отравно с того хмельное, но зело дурманно
бывает, ослаблением рук и ног ведомо. От хмелю дурманного работа
бунтовщиков будет неспешная, время даст великому государю собрать
богобойное воинство и воевод устроить на брань с богоотступником Разиным!
- Тому мы послушны, отец Игнатий!
- Идем и поспешать будем.
- Не оплошитесь, старцы! Не скажите кому о нашей беседе.
- Пошто, отец игумен, не веришь нам?
- Не млады есть, делами на пользу и славу обители мы приметны!
- Зато звал вас, старцы, не иных! Дело же тайное. Сумление мое
простите.
Старцы встали со скамей, поклонились. Четверо черных с белыми волосами
и полумертвыми, восковыми лицами медленно разошлись по кельям. Пятый сидел
в кресле, склонив голову на рукоять посоха, дремал перед вечерней.
С Астрахани до Синбирска Волга была свободна от царских дозоров. К
Разину в челне из Астрахани приплыл астраханский человек, подал письмо,
запечатанное черным воском.
- А то письмо дал мне, Степан Тимофеевич, есаул твой, Григорий Чикмаз,
велел тебе дотти.
Разин читал письмо Чикмаза, писанное четко, крупно и уродливо:
"Батюшку атаману Степану Тимофеевичу. А как дал слово верной тебе до
гробных досок твой ясаул Григорий Чикмаз доводить об Астрахани, и
сказываю:
Васька Ус показался тебе изменником. Ен, Степан Тимофеевич, в первые ж
дни атаманить стал неладно: запытал насмерть князя Семена и животы его
пограбил. Побил всех людей, кого ты не убивал и убивать не веливал, а
худче того учинил тебе, батько, что запорожской куренной атаман Серко
прислал людей Черкасов с тыщу, с мушкеты и всякой боевой справой, и с
пушки, с зельем да свинцом, и тот справ у их изменник Васька побрал в
зеленной двор, а хохлачей отпустил в недовольстве и сказал: "Атаману нынче
ваша помочь не надобна - за справ боевой благодарствую!" Когда же я зачал
о том грызться и супротивно кричать, то меня кинули на три дни в тюрьму и
ковать ладили, как изменника. Ивашко Красулин за него, Ваську, Митька
Яранец тож, един Федько Шелудяк сбирается втай Васьки с астраханцами к
Синбирску в помочь тебе. Васька Ус злой еще за то, что черной привязучей
болестью болит, избит ею: червы с кусами мяса от него сыпятся с-под
бархатов, а нос спух, и ен ходит, обмотавши внизу образину свою платком
шелковым, а гугнив стал и сказывает, когда много во хмелю: "Что-де царя,
бояр не боюсь, а атамана Стеньку Разина убью, пошто ясырка утопла от
его... Мне-де помирать сошло, и я не помру, покудова Стенька жив". Нынче
умыслил митрополита Осипа, старца астраханского, пытать, да казаки и
ясаулы несговорны сказались. Ну, митрополиту туда и путь! Горько мне, что
тебя, батько, лает пес Васька, а не всызнос мне оное. Пришли, батюшко
атаман, свою грамоту унять Ваську! Только нынче ен не в себе стал и завсе
хмельной. Доброжелатель и слуга ясаул твой Григорий Чикмаз".
Разин спросил астраханца:
- Думаешь, парень, в обрат?
- Думаю, Степан Тимофеевич!
- Сойдешь на Астрахани, Чикмазу скажи, что батько тебя помнит, любит и
добра желает! Цедулы-де не шлет, а сказал: "Паси от Васьки Лавреева себя и
сколь можно, то уходи куда совсем без вести... Целоможен как станет батько
от боев, и тебя, друга, везде для радости своей сыщет".
Было это утром, а к полудню Разин вышел на передний острожек перед
кремлем у рва гневный. Приказал втащить вверх пушки, бить по кремлю не
переставая, так что запальные стволы, которые огонь дают пушкам,
накалились, и пушкари, поглядывая на атамана, не смели ему говорить,
что-де пушки после того боя в изрон пойдут. Кремль во многих местах
загорелся, часть стены обвалилась, и тарасы [ящики из бревен, набитые
землей, на колесах] с нее упали за стену. Тех, кто тушил пожары, били из
пищалей с приступков острожка стрельцы да казаки из мушкетов. У бояр много
было в тот день попорчено и перебито людей. Разин велел собрать отовсюду
издохших лошадей, не съеденных татарами, дохлых собак и иную падаль -
корзинами на веревках перекинуть в кремль. Кремль отворять не смели,
падаль гнила внутри стен. В шатер атаман вернулся, как стало темнеть.
Решил:
"Завтра и еще кончу! Пожжем кремль с боярами".
У дверей шатра стоял монах у бочки.
- Пошто ко мне?
- Да вот, отец! Игумен монастыря Успения наш указал: "Прими, брат
Иринарх, на кручном бочку, в ей вино - пущай тебе стрельцы подмогут - дар
атаману за то, что милостив к обители господней: не пожег ю, икон не
вредил, не претил молящимся спасатися... Казны-де у нас нет, так хмельное
пущай ему - вино курят монаси от монастыря..."
- Вино ежели доброе, то мне дороже всякой казны. Только боюсь! изведете
вы меня, черные поповы тараканы?
- Ой, батюшко! В очесах твоих опробую - доброе вино... Народ много,
упиваясь, восхваляет.
Монах открыл бочку, атаман дал чару.
- Ну же, сполни! Сказал - пей!
Монах зачерпнул вина, выпил, покрестившись. Разин все же не верил,
позвал с караула близстоящего двух стрельцов и казака:
- Пил чернец - пейте вы!
Воины выпили по чаре.
- Каково вино?
- Доброе, батько, вино, доброе...
- На царевых много худче было!
Стрельцы и казак ушли. Разин, отпуская монаха, сказал:
- Игумену спасибо! Приду к ему, то посулы дам на монастырь.
- Вкушай во здравие! Нынче кружечной справили, а только часть напойных
денег повели, отец, брать в казну обители. Строеньишко обветчало.
- То даю, берите!
Монах ушел. С этого вечера Разин начал пить. На приступы к кремлю не
выходил. К рубленому городу ходили двое есаулов: Степан Наумов и Лазарь
Тимофеев. Оба они, один сменяя другого, на осаду ставили людей. Иногда за
них ходил есаул Мишка Харитонов, а Черноусенко атаман позвал:
- Плыви, Михаиле, до Царицына, возьми людей в греби! В Царицыне
приторгуй лошадь, гони на Дон и повербуй охочих гулебщиков, веди сюда, или
же, где прилучится нашим боевая нужа, орудуй там.
Черноусенко утром сел в лодку с гребцами.
Из-за Свияги, с Яранской стороны, от Московской дороги, в сером тумане
все выпуклее становились белые шапки, колонтари, бехтерцы рейтар и драгун.
Самого воеводы Борятинского среди боярских детей и разночинцев в доспехах
не было, рейтар вели синие мундиры - немцы капитаны. Воевода ехал сзади с
конными стрельцами, в стрелецком кафтанишке, в суконной серой шапке с
бараньим верхом. Татары и калмыки присмотрели воеводскую рать первые,
когда еще лошади рейтар вдали величиной казались с кошку.
Разин лежал в шатре на подушках, покрытых коврами, в кармазинном
полукафтане, за кушаком один пистолет, без шапки; лежал атаман и пил.
Татарчонок, пестро одетый в шелк и сафьянные с узорами чедыги, прислуживал
ему - Разин знал татарский и калмыцкий говор. В хмельном полусне атаман
видел себя на пиру у батьки крестного Корнея.
- Дождался хрестника, сатана, чтоб дать его Московии? Ха-ха-ха! А вот
поведу рукой да гикну, подымется голутьба - посадят тебя в воду!
Дремлет и видит атаман: пришли на пир матерые казаки, вооруженные: Осип
Калуженин, Михаил Самаренин-старый, хитрый, рыжеватый Логин Семенов.
Принесли, гремя саблями, кандалы.
- Добро, атаманы-молодцы! А ну, будем ковать хрестника! - кричит
Корней, трясет седой головой с белой косичкой, прыгает в ухе хитрого
старика серебряная серьга с изумрудом. - Гей, коваля сюда!
Атаман улыбнулся во сне, нахмурил черные брови и вскинул глаза. В шатре
перед ним стоит его помощник, есаул Степан Наумов:
- Батько, воевода с войском за Свиягой.
- Дуже гарно, хлопец! Сон я зрел занятной - будто на Дону... будто б на
Дону Корней-хрестной кричит, велит меня в железа ковать.
- Тому не бывать, батько! А чуешь, сказываю: воевода к Свияге движется,
и рать его устроена.
- Лень мне, Степан! Неохота великая, не мой нынче черед - твой, веди
порядок у наших, прикажи готовиться завтра к бою... Воевода сколь верст от
нас?
- В трех альбо в четырех.
- Стоит ли, движется к переправе?
- Стоит, не идет к реке.
- Добро! В ночь переправу не затеет, а ночь скоро - к ночному бою мы с
него охоту скинули... Вот! Надень мою шапку, кафтан черный, коня бери
моего и гони народ - чувашей, мордву, пущай перед Свиягой роют вал во весь
город. В валу - проломы для выхода боевого народу, прогалки; у прогалок -
рогатки из рогатин и вил железных на жердях, чтоб когда свои идут ли,
едут, - рогатки на сторону! Чужие - тогда рогатки вдвинуть, занять им
прогалки. Сколь у нас пушек?
- Пушек мало. Каменные от многого огня полопались, деревянные, к бонбам
кои, погорели на осаде под рубленым городом от их приметов, у железных и
медных вполу всего чета измялись от гару запалы...
- Чего ж глядел, Наумыч, не чинил?
- Оружейников нет, а слободские кузнецы худо справляют... И еще мекал:
воеводе не справиться на обрат в месяц.
- Так вот, Степан! За твою поруху наши с тобой головы, гляди, пойдут! Я
не о своей пекусь... Моя голова на то дана - твою жалею! Без пушек полбоя
утеряли - не меряясь силой.
Атаман задумался, есаул стоял потупясь, потом сказал:
- Мыслил я, батько, выжечь бояр из кремля и в верхний город народ
затворить - тогда мы ба сладили без пушек. В городе рубленом пушки есть и
справ боевой...
Разин взмахнул рукой, кинул чашу. Татарчонок поймал брошенное, налил
вина, ждал зова.
- А ну, сатана царева, будем мы с тобой биться саблями, не станет
сабель, так кулаками и брюхом давить! Дадим же память воеводам... Ты,
Степанко, в день покудова выкинь вал повыше, копай ров во весь город от
Свияги, рвы рой глубже, а вверху вала колья крепкие. В ночь с Волги в
Свиягу переволоки струги, те, что легше. На стругах переправим пеших в
битву, конные переплывут, а татары и калмыки не сядут в струги - они
завсегда плавью. Лазаря бери в подмогу. Знай, коли же ставить придется и
самому держать ратной строй: татар ставь справа боя, калмыков - слева, в
середку казаков. Казаков не густо ставь, чтоб меж двумя конными был пеший
с копьем и карабином от вражьих конных. Калмыки - болваномолы, татары -
мухаммедовой веры, а завсе меж ими спор, потому делить их надо - или свара
в бою, тогда кинь дело! Они же дики да своевольны. Еще: кто из упрямых
мужиков, горожан ли, чуваши, вал взводить не пойдет, того секи, саблю вон
и секи! Иножды скотина моста боится и тут же брюхом на кол лезет - ту
скотину крепко бьют! Секи.
- Не пей, батько! Познали наши, что монахи отравное зелье в вино
мечут... На моих глазах много мужиков и черемисы меж себя порубились
спьяну. Сон брал на работе: свалится человек и спит - не добудиться.
- То оговор на чернцов, Степан! Вино их пью сколь, а цел. Воевода к
переправе не придет, бой завтра - седни пью!
Есаул, одетый Разиным, поднял народ. Все шли и работали без отговорок,
усердно. Перед Синбирском ночью с запада, в подгорье зачернел высокий вал
с узкими проходами, в проходах рогатки из вил и рогатин. На Свияге с
синбирского берега колыхались пятьдесят малых стругов и десять больших,
изготовленные для переправы войска. Воевода к реке не двинулся, стоял, как
прежде.
С рассветом в тумане от мелкого дождя Разин высадил свои войска за
Свиягой.
Раздался его громовой голос:
- Гей, браты! Помни всяк, что идет за волю... Сомнут нас бояра, и будет
снова всем рабство, кнут и правеж!
Грянула тысяча голосов!
- Не сдадим, батько!..
- Татары! Бейтесь, не жалея себя. Ваших мурз, когда побьем бояр, не
будут имать аманатами. Ясак закинут брать - будете вольные и молиться
зачнете по-своему, без помехи!
Татарам крикнул Разин на их языке. Калмыкам тоже закричал по-калмыцки:
- Вы, тайши и рядовые калмыки! Схапите свою вольную степь и волю отцов,
дедов - бейтесь за волю, не жалея себя, бейтесь за жон
...Закладка в соц.сетях
