Жанр: История
Разин Степан
...есения сибирского воеводы.
Русоволосый степенный дьяк с густой, лоснящейся шелком бородой громко и
раздельно выговаривал каждое слово:
- "...старые тюрьмы велели подкрепить и жен и детей тюремных сидельцев,
которые сосланы по твоему, великого государя, указу в Сибирь - сто
одиннадцать человек, - велели посадить в старые тюрьмы".
Царь распахнул зарбафный кабат с жемчужными нарамниками, неторопливо
приставил сбоку трона узорчатый посох с крестом и, потирая правой рукой
белый низкий лоб, сказал:
- Так их! Шли мужья, отцы к вору Стеньке за море, да и иных сговаривали
тож... Сядь, дьяче. - Поманил рукой Пушкина. - Подойди, Иван Петрович! Тут
дела, кон до тебя есть.
Бородатый сутулый боярин, вскинув на царя узкие, глубоко запавшие
глаза, шагнул к трону, отдав земной поклон.
- Из Патриарша приказа, великий государь, жалобу митрополита
Астраханского мне по пути вручили, а в ней вести, что воровской атаман
Разин объявился у наших городов.
- Слышал уж я про то, боярин! И думно мне отписать к воеводам в
Астрахань, Прозоровскому Ивану да князь Семену Львову (*57), чтоб
вскорости разобрали бы казаков Стеньки Разина по Стрелецким приказам и
держали до нашего на то дело повеления... - Подумав, царь прибавил: - И
никакими меры на Дон их до нашего указу не спущать!..
- Не должно спустить на Дон тех казаков, государь... На Гуляй-Поле
много сбеглось холопов от Москвы и с иных сел, городов, оттого голод там,
скудность большая... В Кизылбаши тянулись к Разину, а объявись Разин на
Дону, и незамедлительно вся голутьба к ему шатнется. Он же, по слухам
дьяков и сыскных людей, богат несметно... Мне еще о том доносил мой сыщик
Куретников. Вот кто, великий государь, достоин всяческой хвалы, так этот
подьячий... Достоканы [доподлинно], живучи в Персии, познал и язык и нравы
- все доводил, и мы знали до мала, что круг шаха деется. Нынче мыслю я его
там держать, да пошто-то грамоты перестали ходить... А зорок парень, ох,
зорок!
- Очутится здесь - службу ему дадим по заслугам.
- Заслужил он тое почетную службу, великий государь! Слышно мне: много
вор Стенька Разин пожег шаховых городов?
- Ох, много, боярин! И должно чаять от шаха нелюбья... Пишет мне
стольник Петр Прозоровский, что шах, осердясь на разорение его городов
грабителями, Стенькой Разиным с товарыщи, собирает войско для подступа к
Теркам, и нам, боярин, пуще всего нужно войско назрить... Шатости, грозы
со всех сторон еще немало будет...
- Войско строить и, по моему разумению, великий государь, неотложно!
- Вот! Ну-ка, дьяче, чти мне, сколь есть служилых иноземцев, да и
оклады их - довольство - чти же!
Встал, поклонясь царю, дьяк Тайного приказа, сухонький, в красном
кафтане, водя жидкой бороденкой по грамоте, придвинул блеклые глаза к
строчкам, зачастил:
- "Генералу-порутчику Миколаю Бовману и его полку полковникам и иных
чинов начальным людям на нынешней сентябрь месяц довольства:
Генералу 100 рублев, полковнику и огнестрельному мастеру Самойлу Бейму
50 рублев, подполковнику Федору Мееру 18 рублев, Карлу Ягану Фалясманту,
Василию Шварцу по 15 рублев.
Маеорам: Ягану Самсу, Антону Регелю, Петру Бецу, Ганцу и Юрью Бою по 14
рублев.
Капитанам: Ганцу Томсону, брату ево - Фредрику - обоим 50 рублев. Павлу
Рудольву 20 рублев, гранатному и пушечному мастеру Юсту Фандеркивену 15
рублев".
Царь, махнув рукой, остановил чтение.
- Обсудим с бояры, но мыслю я надбавить иноземцам довольства!
- То не лишне будет, великий государь! Падет война, много бояр и
боярских детей утечет в "нети".
- В ляцкую войну на воеводский зов не оказалось бояр с дворянами вполу
[вполовину].
- Великий государь! Бояре бороды берегут и любят лишь место за столом
да счет отчеством в Разрядном приказе...
- Не будем корить их, боярин! Чти, дьяче, кои еще иноземцы есть?
Довольство их оставь - имена лишь, прозвище тож чти.
Дьяк поклонился и снова заползал бороденкой по листу:
- "Яган Линциус, Яган Вит, Яков Гитер, Ганц Клаусен, Хрестьян Беркман,
Альберт Бруниц, Антон Ребкин..."
- Не жидовин ли тот Ребкин?
- Немчин родом он, великий государь, храбр и сведущ, едино лишь -
бражник.
- Оное не охул молодцу - проспится.
Дьяк продолжал:
- "Индрик Петельман, англичанин Христофор Фрей, Дитрих Киндер, Яган
Фансвейн, Яган Столпнер..."
- Много еще имен?
- Великий государь, противу тыщи наберется!
- Сядь, дьяче! И, как сказано в голове листа, то все начальники?
- Начальники и пушечные да орудийные мастеры, гранатные тож.
- Теперь, боярин, хочу знать, чем жалобит богомолец мой астраханский?
Боярин передал русоволосому дьяку, наследнику Киврина, грамоту с черной
монастырской печатью.
Дьяк Ефим, поклонившись царю, громко начал:
- "Царю, государю и великому князю Алексею Михайловичу, всея великия,
малыя и белыя Русии самодержцу..."
Произнося величание царя, дьяк снова поклонился поясно.
- "Бьет челом богомолец твой Иосиф, митрополит Астраханский и Терский.
В нынешнем, государь, во 177 году августа против 7 числа приехали с моря
на домовый мой учуг Басаргу воровские казаки Стенька Разин с товарищи и,
будучи на том моем учуге, соленую короную рыбу, икру и клей - все без
остатка пограбили, и всякие учужные заводы медные и железные, и котлы, и
топоры, и багры, долота и напарьи, буравы и невода, струги и лодки, и
хлебные запасы все без остатка побрали. Разоря, государь, меня, богомольца
твоего, он, Стенька Разин с товарыщи, покинули у нас на учуге в узле
заверчено церковную утварь, всякую рухледь и хворой ясырь, голодной...
Поехав, той рухледи росписи не оставили..."
- Роспишет сам старик своими писцами... Не в росписи тут дело!
- Да пустите вы, псы лютые, меня к духовному сыну!.. - закричал кто-то
хмельным басом.
Царь нахмурился. В палату вошел поп в бархатной рясе с нагрудным
золотым крестом, скоро и смело мотнулся к трону, упал перед царем ниц,
звеня цепью креста, завопил:
- Солнышко мое незакатное, царь светлый!.. А не прогневись на дурака
попа Андрюшку, вызволь из беды... Грех мой, выпил я мало, да пил и допрежь
того. Вишь, Акимо-патриарх грозит меня на цепь посадить!..
Царь сошел с трона, взял в руки посох, сказал Пушкину:
- Ино, боярин Иван Петрович, кончим с делами, все едино не решим всего.
А, Савинович, ставай - негоже отцу духовному по полу крест святой
волочить... И надо бы грозу на тебя, да баловал я Андрея-протопопа многими
делами, и сам тому вину свою чувствую. Станько, Савинович!
Протопоп встал.
- И пошто ты в образе бражника в государеву палату сунулся? А пуще -
пошто святейшего патриарха Акимкой кличешь? То тебе не прощу!
- Казни меня, дурака, солнышко ясное, царь пресветлый, да уж больно у
меня на душе горько!..
- Горько-то горько, да от горького, вишь, горько.
- Ой, нет, великий государь! Патриарша гроза не пустая - опосадит
Андрюшку на цепь...
- И посадит, да спустит, коли заступлюсь, а заступу иметь придется мне
- ведаю, что посадит... Патриарх - он человек крутой к духовным бражникам.
- А сам-от, великий государь, к черницам по ночам...
- Молчи, Андрей! - крикнул царь и, обратясь к Пушкину, сказал: - Нынче,
боярин Иван Петрович, в потешных палатах велел я столы собрать да бояр
ближних больших звать и дьяков дворцовых, так уж тебя зову тоже... Немчин
будет нам в органы играть, да и литаврщиков добрых приказал. А за пиром и
дела все сговорим.
Обернулся к протопопу:
- Тебя, Андрей Савинович, тоже зову на вечерю в пир, только пойди к
протопопице, и пусть она из тебя выбьет старый хмель!
Царь засмеялся и, выходя из палаты, похлопал духовника по плечу.
- Великий государь, солнышко, сведал я о твоем пире и причетника
доброго велел послать за государевой трапезой читать апостола Павла к
римлянам, Евангелие.
- Вот за то и люблю тебя, Андрей Савинович, что сколь ни хмельной, а
божественное зришь, ведаешь, что мне потребно...
Царь был весел, шел, постукивая посохом; до пира еще было много
времени.
Встречные бояре кланялись царю земно.
2
В горницу Приказной палаты к воеводе вошел Михаил Прозоровский. Старший
- Иван Семенович - стоял на коленях перед образом Спаса, молился.
Младший, не охочий молиться, не мешая воеводе разговором, сел на скамью
дьяков у дверей. Воевода бил себя в грудь и, кланяясь в землю, постукивал
лбом, вздыхал. Серебряная большая лампада горела ровно и ярко. В открытые
окна, несмотря на август, дышало зноем, ветра не было. От жары и жилого
душного воздуха младший Прозоровский расстегнул ворворки из петель
бархатного кафтана. Расстегивая, звякнул саблей.
Воевода встал, поклонился, мотая рукой, в угол и, повернувшись к
большому столу, крытому синей камкой, сел на бумажник воеводской скамьи.
На смуглом с морщинами лице таилось беспокойство. Он молча глядел в
желтый лист грамоты, шевеля блеклыми губами в черной, густой с проседью
бороде.
Силился читать, но мутные, стального цвета глаза то и дело вскидывались
на стены горницы.
Брат не вытерпел молчания воеводы, встал, шагнул к столу, поклонился:
- Всем ли по здорову, брат воевода?
- Пришел, вишь ты, сел, как мухаммедан кой: где ба помолиться господу
богу... Ты же, вишь, только оружьем брякаешь. Навоюешься, дай срок... -
Воевода говорил, слегка гнусавя.
- Про бога завсегда помню, да и спешу сказать - ведомо ли воеводе: вор
Стенька Разин с товарыщи Басаргу пошарпали, святейшего заводы?
- Лень, вишь!.. Молитва бока колет, хребет ломит, шея худо гнетца...
Про Басаргу давно гончий государю послан. Продремал молодец!.. Вот молюсь,
и тебе не мешает - пришел гость большой к Астрахани, да еще тайши
калмыцкие шевелятся: хватит ужо бою, не пекись о том.
- Астрахань, братец, стенами крепка. Иван Васильевич, грозной царь,
ладно строил: девять и до десяти приказов наберется одних стрельцов, в
пятьсот голов каждый. Сила!
- Стрельцы завсегда шатки, Михаиле, чуть что - неведомо к кому потянут,
не впервой... Вот послушай, Калмыцкие князьки, начальники.
Воевода крикнул:
- Эй, люди служилые! Пошлите ко мне подьячего Алексеева...
В Приказной палате за дверью скрипнули скамьи, зажужжали голоса:
- К воеводе!
- Эй, Лексеев!
- Воевода зовет!
- Подьячий, ты скоро?
Вошел в синем длиннополом кафтане сухонький рыжеволосый человек с
ремешком по волосам, поклонился.
- Потребен, ась, князиньке?
- Потребен... Вишь, грамоту толмача худо разбираю, вирано написано.
Сядь на скамью и чти. Знаю, не твое это дело, твое - казну учитывать, да
чти!
- Дьяку ба дал, ась, князинька, Ефрему, то больно злобятся - все я да
я...
- Сядь и чти! Пущай с тебя нелюбье на меня слагают.
- Тебя-то, князинька, ась, боятся!
- Чти, пущай слышит князь Михайло.
Подьячий отошел к скамье и не сел, стоя разгладил грамоту на руке.
- Сядь, приказую!
- Сидя, князинька, ась, мне завсегда озорно кажется.
- Сядь! Лежа заставлю чести.
Подьячий сел, дохнув в сторону вместо кашля, и начал тонким голосом:
- "Тот толмач Гришка сказывал и записал им, что-де собираютца калмыцкие
тайши многи, а с ними старые воровские Лаузан с Мунчаком, кои еще пол
третье-десять лет назад тому воровали с воинскими людьми, а хотят идти под
государевы городы - в Казанской уезд и в Царицын. Да один-де тайша пошел к
Волге, на Крымскую сторону, под астраханские улусы на мирных государевых
мурз и татар для воровства, да в осень же хотят идти в Самарский уезд. От
себя еще показывали кои добрые люди, что-де в Арзамасе на будных станах
боярина Морозова - нынче те станы за князьями Милославскими есть -
поливачи и будники [рабочие поташных заводов] забунтовались... Сыскались
многие листы подметные, что-де "Стенька Разин пришел под Астрахань и на
бояр и больших людей идти хочет!". Да в Казанском и Царицынском краях
хрестьяне налогу перестали давать денежную и хлебную воеводам, а бегут по
тем листам подметным к Астрахани: помещиков секут, поместя жгут, палом
палят. Кои не сбегли, те по лесам хоронятца, кинув пахоту и оброки. А
больше бегут бессемейные. И вам бы, господа воеводы астраханские, те вести
ведомы были".
- Поди, подьячий! Князь Михаиле слышит грамоту, знает теперь, пошто я
бога молю да сумнюсь.
Подьячий поклонился, вышел в палату и вернулся:
- Тут меня, князинька, ась, чуть не погубили люди, что я тебе на дьяков
довел о скаредных речах.
- Поди, я подумаю и с тобой о том поговорю.
Подьячий снова поклонился и снова, уйдя, вернулся.
- Еще пошто?
- Тут, князинька, ась, пропустить ли троих казаков, от Стеньки Разина
послы - тебя добираютца?
- Поди и шли! Каковы такие?
Вошли три казака, одетые в кафтаны из золотой парчи, на головах красные
бархатные шапки, унизанные жемчугами, с крупными алмазами в кистях.
- Челом бьем воеводе!
- Здорово жить тебе!
- От батьки мы, Степана Тимофеича.
- Да, вишь, казаки, все вы зараз говорите, не разберу, пошто я
занадобился атаману. Там без меня есть воевода управляться с вами, князь
Семен Львов.
- Князь Семен само собой - ты особо... К Семену с моря шли по зову его
и государевой грамоте.
Выдвинулся вперед к столу казак, похожий лицом на Разина, именем
Степан, только поуже в плечах, сутулый, с широкой грудью. Он вынул из-под
полы ящичек слоновой кости, резной. Поставив на стол перед воеводой, минуя
грамоту, лежавшую тут же, раскрыл ящик. В ящике было доверху насыпано
крупного жемчуга.
По-лицу воеводы скользнула радость. Мутные глаза раскрылись шире.
- За поминки такие атаману скажите от меня спасибо! И доведите ему:
пущай отдаст бунчук, знамена, пушки, струги морские да полон кизылбашской.
- Тот полон, что вернуть тебе велел атаман, у Приказной весь - десять
беков шаховых, кои в боях взяты, да сын гилянского хана Шебынь, - их
вертает, а протчей, воевода, нами раздуванен меж товарыщы. Тот полон
атаман дать не мочен, по тому делу, что иной полоненник пришелся на десять
казаков один, а то и больше. Тот полон, воевода, иман нами за саблей в
боях, за него наши головы ронены... Да еще доводит тебе атаман, чтоб
стретил ты его с почестями!
- Почестей, казаки, мне, воеводе, нигде не дают, и я дать без приказу
великого государя не могу... И еще скажу: сбег от вас с моря купчина
кизылбашской, бил челом о сыне своем. Того купчинина сына дайте. А вез тот
купчина от величества шаха в дар государю аргамаков, и тех аргамаков
дайте. Об ином судить будем с атаманом вместях, как лучше.
- Аргамаки, князь-воевода, не шах послал, то нам ведомо: от имени шаха
купчины царю аргамаков дарят, чтоб им шире на Москве торг был. Они в
Ряше-городе закупили народ. Мы их не трогали, персы обманно положили наших
четыреста голов. Тот грабеж близ Терков им был за товарыщей смерть!
- Того не ведаю... Послышал как - говорю!
- Верим тебе - ты нам верь!
- Вы же Басаргу, учуг святейшего Иосифа-митрополита, разорили без
остатку: побрали рыбу, хлеб и учужные заводы...
- Богат митрополит, а древен. Куда ему столько добра мирского? Мы же
голодны были и скудны...
- Его богатство не одному митрополиту идет - на весь Троицкой
монастырь!
- Монастырю мы замест хлеба оставили утварь церковную, три сундука
добрых наберется серебра. Так сказал атаман: "Выкуп ему за разоренье".
- То обсудим, как атаман будет в Астрахани... Теперь же спрошу, где
ладите селиться: в слободе под Астраханью или за слободой?
Казак, похожий на Разина, ответил:
- Я есаул Степана Разина. Мне атаман наказал приглядеть место за
слободой, на Жареных Буграх - ту нам любее и место шире... С Дона к нам
будут поселенцы, коим там голодно, - не таимся того, знай...
- Кидайте палатки и живите! Да сколь вас четом?
- Тыщи полторы наберется.
- Скажите атаману еще, чтоб много народа не сбирал: городу опас и
слободе от огней боязно - ропотить будут на меня!
- Много больных средь нас, люди мы смирные,
Казаки ушли.
Младший Прозоровский встал, беспокойно прошелся по горенке, взяв шапку
с лавки, хлопнул ею о полу кафтана:
- Не ладно ты, брат мой, Иван Семенович, делаешь!
- Чего неладное сыскал?
- Надо бы этих воровских казаков взять за караул да на пытке от них
дознаться, какие у разбойников замыслы и сколько у вора-атамана пушек и
людей?.. Хитры они, добром не доведут правду!
- Сколь пушек, людей - глазом увидим. Млад ты, Михаиле! Тебе бы рукам
ход дать, а надо дать ход голове: голова ближе опознает правду. Вишь,
Сенька Львов забежал, грамоту государеву забрал и ею приручил их. Поди,
они на радостях сколь ему добра сунули!.. Я вот зрак затупил, чтя старые
грамоты да про житье-бытье царей-государей... Вот ты помянул Грозного
Ивана, а был Иван, дед его, погрознее, тот, что Новугород скрутил, и не
торопкой был, тихой... В боях не бывал; ежели где был, то не бился, только
везде побеждал... Татарву пригнул так, что не воспрянула, а все тихим
ладом, не наскоком, не криком... Вот и я - думаешь, воры куда денутся? Да
в наших же руках будет Стенька, едино лишь надо исподволь прибираться...
Ну-ка навались нынче наскоком!.. Ты говоришь, девять приказов стрельцов?
Стрельцы те, вишь, все почесть с Сенькой в море ушли, на пятьдесят
стругах; полторы тыщи их всего в Астрахани. Залетели нынче сокола - глядел
ли? Крылья золотые. Ты думаешь, вечно служить стрельцам не в обиду?
Скажешь, глядючи на казаков, они не блазнятся? Половина, коли затеять шум,
сойдет к ворам. Глянь тогда, пропала Астрахань, а с ней и наши головы!
Нет, тут надо тихо... Узорочье лишне побрать посулами да поминками,
сговаривать их да придерживать, а там молчком атамана словить, заковать -
и в Москву: без атамана шарпальникам нече делать станет под Астраханью...
Вот! А ты руками, ногами скешь, саблей брячешь... Ой, Михаиле! Я не
таков... Пойдем-ка вот до дому да откушаем. Святейший митрополит придет
тож: вот голова - на плечах трясется, слово же молвит - молись! Лучше не
скажешь.
Воевода с братом ушли из Приказной. У крыльца им подали верховых
лошадей.
По дороге воевода приказал развести по подворьям купцов разинский полон
- беков и сына ханова.
Дни стояли светлые, жаркие. Чуть день наставал, в лагерь казаков
приходили горожане из Астрахани, а с ними иноземцы, взглянуть на грозного
атамана. Слава о Разине ширилась за морем. Пошла слава от турок, которые,
слыша погром персидских городов, крепили свои заставы, строили крепости.
Всем пришедшим хотелось увидать персиянку; говорили, что княжна невиданная
красавица; иные прибавляли, что "персиянка - дочь самого шаха Аббаса
Второго, оттого-де шах идет войной к Теркам". Разин стоял в большом шатре,
разгороженном пополам фараганским ковром. Иноземцы, зная, что атаман любит
пировать, несли ему вино. За хмельное Разин отдаривал кусками шелка,
жемчугами и парчой. Народ ахал, оглядывая подарки атамана. Сказки о его
несметном богатстве росли и ширились.
Вплоть до татарских становищ на Волге за Астраханью по берегу теснились
люди, где на особенно раздольной ширине волжской качались атаманские
струги, убранные коврами, шелком и цветной материей. Один из стругов был
обтянут сплошь красным сукном, с мачтами, окрученными рудо-желтым шелком;
на мачтах два золотых паруса из парчи. Любопытные спрашивали казаков:
- Кто такой живет на диковинном стругу?
- Царевич! - коротко отвечали казаки.
- Заморской царевич-от?
Иные, не зная, но желая ответить, говорили:
- Да, царевич, вишь, Лексей от царя, бояр сбег к атаману!
- Вишь ты! Атаман - он за правду идет противу воевод.
- Пора унять толстобрюхих, бором, налогой задавили народ!
- То ли еще узрим!
Сегодня особенно яркий день с ветром, доносящим от моря с учугов запах
рыбы и морских трав. Волга здесь пахнет морем. К атаману в шатер пришли
три немчина. Один сказался капитаном царского струга, другой - послом,
третий, особенно длинноволосый, в куцем бархатном кафтане, в мягкой шляпе
без пера, - художник. Первые двое при шпагах, третий принес с собой черный
треножник, ящик плоский да тонкую доску. Вошел в шатер атамана, сбросил на
землю шляпу, недалеко от входа поставил треножник, сказал Разину:
- Их бин малер [я живописец]. Хотель шнель писаит.
На треножнике укрепил доску, окрашенную бледной краской.
- Чего тому, сатане?
Лазунка улыбнулся атаману.
- Он, батько, парсуну исписать с тебя ладит... Я их на Москве много
глядел: ходят, списывают ино людей, ино стены древние, мосты. А то один
пса намарал: как живой пес вышел, лишь не лает...
- О, то занимательно! Пущай марает, не прещу.
- Гроссер казак! Штэен [Большой казак! Стоять надо] нада.
Немчин отбежал в сторону, упер левую руку в бок, правую вытянул вперед,
надул щеки и выставил, как бы сапогом хвастая, правую ногу.
- Алзо зо [вот так].
- Ха! Стоять перед чертом потребно? Ну, коли стану. Лазунка, дай
булаву!
Лазунка подал булаву. Разин встал.
- Ты скоро, волосатый?
- Вас? [Что?]
Атаман отдернул запону отверстия, в шатер хлынул свет.
- Гутес лихт! [Хороший свет!] Карош... карош... - Немец хмурился,
вглядываясь в фигуру атамана, слегка прислоненную к фараганскому ковру -
по красному узорчатые блестки. Рука художника, накидывая контур, бегала
быстро, уверенно по доске. Разин был одет в голубой бархатный зипун с
алмазными пуговицами. Красная бархатная шапка сдвинута на затылок,
седеющие кудри упрямо лезли на высокий хмурый лоб. В прорехах шапки
золотые вошвы [вшитые куски дорогой материи] с жемчугом. Поверх шапки
намотана узкая чалма зеленого зарбафа с золотыми травами, на конце чалмы
кисти, упавшие одна на плечо, другая за спину. Длинные усы, черные,
сливались, падая вниз, с густо седеющей бородой. Вглядываясь в его впалые
смуглые щеки, обветренные морем, рисуя острый, нечеловеческий взгляд под
густыми бровями, немец, работая спешно, бормотал одно и то же:
- Страшен адлер блик! [Страшен орлиный взгляд!]
С левого плеча атамана спускалась золотая цепь, на ней сзади сабля.
Опоясан был Разин ярко-красным шелком с серебряными нитями. Петли с
кистями висели от кушака до колен.
- Како он марает, сатана? - Разин двинулся.
Художник взмахнул волосами, погрозил ему кистью, запачканной в краску:
- Штэен блейбен [надо стоять].
- Черт тя поймет, ха! Грозит пером, а у меня в руке булава... Скоро
мажь.
- Нынче мож...
- Фу! Устал... Худче много, чем бой держать, стоять болваном.
Отдавая Лазунке булаву, Разин не успел взглянуть на портрет, полы шатра
распахнулись; отстраняя чмокающие удивленно на работу художника лица
казаков, в шатер пролезла высокая фигура богатырского склада в стрелецком
кафтане.
- Месяц ты ясный, а здорово-ко, Степан Тимофеевич!
Разин хмурый сел на ковры, на прежнее место, молчал, наливая в чашу
вино, и, не глядя на стрельца, сказал:
- Сам пришел, палач Петры Мокеева?
- Мокеева, батько, чул я, шах кончил, не я...
- Шах оно шах, а ты пошто руку приложил?
- Не навалом из-за угла - игра такая, играли во хмелю оба - сам зрел!
- Чикмаз, с Петрой, кабы жив, воеводу просто за гортань взяли: сдавай
Астрахань!
- Захоти, батько, Астрахань твоя! Молодцов нарочито по тому делу
привел: надо, так хоть завтре иди бери...
- Годи, парень, кричать: немчины близ, да един в шатре: то воеводины
гости.
- Много кукуй смыслят! Эй, ты, куричий хвост, поди отсель, скоро!
Чикмаз взмахнул длинной рукой, задел мольберт и чуть не опрокинул
работу немца.
- Хальт! Мейн готт, гробер керл! [Стой! Боже мой, грубый парень!] -
Немец в ужасе замахал одной рукой, другой схватил портрет.
- У нас скоро, иди!
- Жди, Чикмаз, дай гляну, что волосатый пес марал.
Разин встал. Немец показал ему работу.
- Ото, выучка человечья великая, и что она деет: как воочию я, едино
лишь немотствую да замест булавы - палка в руке...
- Тю... маршаль штаб! [маршальский жезл] Маршаль...
- Лазунка, дай ему, волосатому, жемчугу пригоршню - заслужил...
Лазунка в углу из мешка достал горсть жемчуга, всыпал в карман немцу,
тот поклонился и, продолжая внимательно разглядывать атамана, словно
стараясь запомнить могучую фигуру его, сказал:
- Другой парсун пишу - даю тебе.
Художник, бережно приставив портрет к стене шатра, спешно собрал
мольберт, забрал работу и еще спешнее пошел, забыв на земле в шатре шляпу.
Лазунка догнал художника, нахлобучил ему шляпу. Разин сел, приказал:
- Садись, Чикмаз! Нече споровати - пить будем, не Персия здесь -
Астрахань. А в своем гнезде и ворон сокола клюет. Унес ноги - ладно,
червям не угодил на ужин.
- Тое ради могилы утек я, батько!
Наливая Чикмазу вина, Разин спросил:
- Скажи все, что мыслишь о своем городе и людях.
Чикмаз выпил вино, утер привычно размашисто рукавом длинную сивую
бороду, ответил:
- Перво, батько Степан, знай мою душу! Не с изменой, лжой пришел я. И
тогда не кинул ба поход, да посторонь тебя были люди, кои застили мою
любовь к тебе, - Петра, Сергей, Серебряков Иван... Нынче не те - иные
удалые надобны. А я от прошлого с тобой - буду служить. Надо на дыбу?
Пойду!
- Верю! И люди надобны.
- Привел я Ивашка Красулю, Яранца Митьку, да в Астрахани ждет тебя
удалой еще - Федька Шелудяк (*58). Этих четырех нас покудова буде...
Заварим кашу - Красуля стрелецкой сотник.
- Добро!
- И еще - от себя дозволь совет тебе дать, батько.
- Сказывай!
- С воеводой Львовым Семеном пей, гуляй. Не знай страху - прямой
человек! Прозоровских же спасись.
- То я ведаю.
- Гей, Красулин! Яранец! Атаман кличет.
На голос Чикмаза вошли двое, приземистый, широкоплечий Яранец и
высокий, узкий, с длинной редькооб
...Закладка в соц.сетях
