Жанр: История
Государи Московские 2. Великий стол
...о хорошо, справно. Феня посапывала в глубоком сне, и тоже было хорошо.
Хоть и прожили вместе жизнь, а сейчас хотелось поговорить с сыном в
особину, как мужику с мужиком, об ином пожалиться, что и вспомнить такое,
о чем при женке не скажешь...
- А коли воротится тетка-то?
- Параська? И не узнаю, пожалуй. Теперя ей... да в Орде... старухой,
должно, стала! Коли жива... Я не верил, а матка, баба твоя, и умирала, дак
наказывала: прими, мол, от порога не отгони! И ты, Мишук, ежели...
Сын промолчал, только приник к отцу, потерся носом о шершавую отцову
долонь. Понял.
- А как же, батя, ежели теперя с князь Михайлой ратитьце придет, и ты,
выходит, на бою заможешь свово друга стретить, Степку ентово, Прохорова
сына?
- Не знаю. Не приведи Господь! При князь Митрии Кснятин брали, дак
один у нас так же вот друга свово стретил в городи.
- Ну?
- Отпустил, конешно! Тот ему в ноги пал: <Не губи!> А полон набирали
той поры. Ну етот мужик вывел друга за город да и: <Беги!> Свой, дак!
- А как же другие-то?
- Дак и то сказать, все мы християне и православные все! Тот же
Окинф. А только пока был Окинф живой, в Переславли никому спокою не
бывало. Вота и свой! И я все ждал беды.
- От Козла?
- И от ево, и вообче. Козел бы хоромы на дым спустил беспременно. Я
уж после боя его искал-искал, и середи полона, и мертвяков, почитай, всех
переглядел... Нету. Должно, утек!
- А воротитце?
- Он ить в моих летах. Скоро и упрыгаетце, поди! - раздумчиво
отозвался Федор. При мертвом Акинфе ему Козел и живой уже не казался
страшен. Больше тревожил сейчас новый хозяин Переславля, московский князь
Юрий. Что-то он измыслит теперь? И сын, будто увидя отцовы мысли, спросил
о том же.
- Я князь Михайлу знаю. Служил у ево. И ратились мы с им при Дмитрии,
и с им вместях при Даниле Андрея Саныча окоротили под Юрьевом - всяко
бывало! Своему князю служишь, дак... А только зря Юрий Данилыч нынче рать
затеял. Михайло строгой князь, праведной !
- И у нас иные то же бают... Дак как теперича быть?
- Протасий-то чего думат?
- Протасий за Юрия.
- Ну, а нам с тобою и Бог велел!
- Сам же ты, батя, толковал, что от нас, от кажного, жизня движетца.
- И так верно, и другояк тож... В ино время и от тебя и от меня, а в
друго и поделать ничего нельзя! Вон Михайло Нижний суздальскому князю
воротил, Михайле Андреевичу, по правде поступил. Дак нонече Михайло
Андреич с Орды воротился с ярлыком и вечников, тех, что бояр Андрея Саныча
побили, велел похватать да различными казнями казнил: кого топил, вешал,
кому языка урезал, кому очи вынимывали, иное и сказать те соромно. Был бы
град за Михайлой Тверским, може, и не створилось тово! А суздальский князь
свое блюдет: чернь бояр безо суда побила, княжеской власти умаление от
того! Кто прав тут? И кто что поделать бы мог!.. Я, сынок, Данилу
покойного как тебя вот видел. Другом был ему. И Ивану Митричу служил при
палате княжеской. Пото и грамоту передал.
- А кабы князь Иван Михайле Тверскому город подарил? Ты бы отвез
грамоту ту?
- Не знаю, Мишук. Не думал об етом. Чего о том баять, что было бы,
если бы да кабы... Отвез я грамоту! Даниле отвез. Не Юрию. Юрию еще бы
подумал, везти ли...
- Ну, а мне как? Мне ить жить, батя! Скажи! - требовательно попросил
Мишук.
- Не скажу, - глухо и не вдруг отозвался Федор. - Чести своей не
роняй. Верен будь. Не робей на борони. То все скажу. А как поворотит жизня
- сам понимай. Мое прошло время, сынок, а наперед не рассудишь, не
прикажешь, будь ты хоть семи пядей во лбу.
- Стало, драться с Михайлой?
- Стало, так! Чего-то больши бояра думали о себе? Те же Протасий с
Бяконтом? Ну, а ты у Протасия служишь...
- Дак коли набольший бесчестен, и тебе тож?!
- Опять не скажу. Не знаю. Прости меня, Мишук! Стар я стал... Был бы
жив Данил Лексаныч, не ратились бы и с Тверью. Женить вот мать тебя хочет!
- Не погуляно вдосталь, батя! Да и... Мне-ста женитьце в Переяславли
не корысть. Московску боярышню какую взять с приданым, дак ништо... Ты
даве конем укорил, а другой по платью судит, третий еще как-нито... И всем
единако нужно, сидел бы ты на добре да на земле, дак и был бы добрым
женихом! А на низу мне быть тоже никак неохота. Рази я хуже их?! И батька
мой - ты то есть - не хуже никоторого из ихних. Дак почто и низить себя?!
Али я плохо говорю, все про корысть да про корысть... думаешь? - промолвил
Мишук с неуверенной дрожью в голосе. Федор услышал неуверенность, омягчел.
Сказал бы: по любви женитьце нать! Сам-то не по любви женился! Ну, а коли
так... Возразил осторожно:
- По породе надо выбирать. Доброго кореня чтоб. Ну, а придано: оно и
придет, и уйдет - не увидишь! Война, мор ли... Погуляй ищо, подумай. Жить
не с приданым, с человеком! - И добавил словами песни: - <Придано висит в
клети на грядочке, худа молода жена на ручке лежит, на ручке лежит,
целовать велит, целовать ее, братцы, не хочетце!> Так-то, Мишук!
И Мишук, как давно, в детстве, зарылся лицом в бороду отца. Волоса
мягкие у парня еще, в-мать... <Добрый ты у меня, Мишук, гляди, и не
наживешь живота-прибытку! Злее надо быть. А и злому не корысть, к старости
самого ся скушно станет... Спи, сын, утро вечера мудренее!> Спи и ты,
Федор, что мог, сделал ты для сына, а дальше - Бог да судьба!
ГЛАВА 16
Зимою 6813 года (1305 по Рождестве Христовом) преставился престарелый
митрополит киевский и всея Руси Максим, декабря в шестнадцатый день, и
положен был в соборной церкви Пресвятой Богородицы, во Владимире.
Князь Михайло по совету епископа Андрея, матери и думцев своих послал
в Царьград на поставление владимирского игумена Геронтия. С Геронтием
князь допрежь того виделся и толковал и, в общем, одобрил материн выбор.
Надлежало уведомить прочих князей о новом восприемнике духовной власти.
Великокняжеские гонцы понеслись во все концы Руси Великой. Владимирская
земля в лице своих епископов и князей признавала выбор Михаила. Новгороду
Великому было не до того, чтобы спорить о митрополичьем престоле.
Рязанская, Смоленская и Брянская земли также не помыслили противустать
Михаилу. Тревожили земли западной Руси. Волынский князь Юрий Львович все
молчал. Не ответил он и на вторичное послание Михаила. Наконец, кружным
путем, до Твери дошла злая весть. Юрий Львович, задумав, за спиною
Михаила, учредить свою митрополию и таким образом разорвать и без того
обессиленную Русь в церковном подчинении на две части, отправил в Царьград
<наперебой> своего ставленника, ратского игумена Петра, того самого, что
несколько лет назад представлялся на Волыни митрополиту Максиму и поднес
ему образ Богоматери собственноручного письма.
О ратском игумене говорили только хорошее, и все же это была
катастрофа. Оставалось надеяться на то, что Геронтий доберется до
Константинополя раньше Петра и что патриарх Афанасий с кесарем Андроником
Вторым снизойдут к просьбе Михаила. Ежели снизойдут! Палеологи кумились с
Римом, а в самих областях империи было зело неспокойно: бунтовали
наемники, церковные споры раздирали Царьград... А тут Новгород, упрямо не
желающий пускать на стол Михаила, а тут новые козни князя Юрия Данилыча,
который тянет и тянет с Рязанью, а тут свои бояре, требующие земель и
походов... Михаил рассылал грамоты, крепился и ждал.
Юрий вернулся из Рязани в гневе и сраме. Василий Константинович
прилюдно опозорил Юрия, бросив ему: <Ордынский прихвостень!> И кличка,
чуял Юрий, прилипла, как смрадный плевок, поволоклась за ним на Москву.
Отдать Коломну московским князьям Василий, как и его плененный отец,
решительно отказал, невзирая на то что город уже не первый год находился в
руках москвичей.
- Как еще поворотитце! Время придет, не мы, так внуки наши воротят
Коломну! - зловеще пообещал он Юрию.
Рязань жила страстными надеждами сбросить татарское иго, возродить
прежнее велелепие. Уже не помнилось, что ходили под властной рукою
Всеволода, помнилась великая черниговская и киевская старина, и оттуда, от
пращуров, от времен, во мгле веков утонувших, тянули рязанские князья
древнее свое родословие, основу гордыни своей. Сами некогда хотели
поддаться Батыю, бают, прежде Юрия Всеволодича ходили на поклон! А ныне
словно умом тронулись: по всему граду чтут рукописание некакое о походе
Батыя на Рязань и о вельможе Евпатии Коловрате, будто бы остановившем
целое татарское войско, и толкуют, и судачат, и грозят, и радуются невесть
чему... Ничего не добился Юрий в Рязани. Мало сам не попал в железа.
Василия, пожалуй, остановила только участь отца, плен коего мог - и очень
- кончиться смертью, ежели бы он поднял руку на московского князя.
<Добро!> - мрачно обещал Юрий, для коего теперь, когда он избег затвора на
Рязани, участь князя Константина уже почти была решена... Выпустить
Константина, а там и Коломну придет отдать? Нет! Нет! - кричало в нем все.
И все вставало супротив. А ежели Михаил потребует?.. (А он потребует,
несомненно!) И тогда? <Ордынский прихвостень!> Сами хороши! Позор, позор,
позор! И все теперя учнут повторять! Правда, Юрию удалось подать весточку
князьям Пронским, племянникам Константина, его заклятым врагам. Правда, и
в Орду (уже из Москвы) Юрий послал немедля донос на князя Василия, а с
доносом - сугубые дары вельможам ордынским, коих благорасположением
заручился он еще в те поры, как обивал ордынские пороги, тягаясь с
Михаилом о столе владимирском. Ордынский прихвостень... Ну, так он ему и
покажет, чего стоит дружба с Ордой! Но пока, но тем часом... Коломна,
казалось, уже уплывала из рук.
Дома тоже было нехорошо. С поездкой на Рязань Юрий тянул, сколь
можно. Тянул всю весну, лето, осень и лишь по началу зимы отправился в
путь. Успели залатать протори и убытки, нанесенные тверскою ратью,
отстроить сожженные села, завезли хлеб в порушенные княжеские дворы. А все
- видел Юрий - что-то подломилось словно: и бояра не так любовно взирали
на князя своего, и в братьях видел он молчаливое несогласие. Бориса, с
тверского нятья, как подменили. Александр не скрывал растущего презрения к
старшему брату. Лишь Иван, всегда немногословный, с головою уйдя в
хозяйство княжеского двора, не мешал, не противуречил, а словно бы и
помогал Юрию упрочивать пошатнувшееся достоинство московского княжеского
дома.
По подстылой земле и первому зимнему насту везли и везли добро и
припасы из сел Даниловых. Путники различных путей, по заведенному отцом
обычаю, не мешкая доставляли припас: рыбу и лен, скору, мед, мороженые
мясные туши, шерсть, рожь и ячмень, горох, овес и пшеницу, портна и
серебро. Купцы, приваженные Данилою, по-прежнему тянулись караванами к
московскому торгу, западные и восточные сукна и камки, бухарская зендянь,
тонкая посуда и оружие, сушеные сладости восточные, изюм и нуга,
редкостный желтоватый сахар, драгие камни, бирюза, жемчуг, лалы и яхонты -
все нынче можно стало купить в торгу под кручей московского кремника. И за
всем, помимо бояр московских, помимо Федора Бяконта с Протасием, надзирал
нынче брат Иван, развязавший Юрию руки для дел господарских. Нет! Не
добьется Михайла своего! Не уступит Юрий тверичам! И через кровь - лишь бы
переплыть, и через смерть - лишь бы перешагнуть! Протасия не попросишь о
такой услуге... Петра Босоволка, вот кого нужно прошать! Этот не откажет и
не отступит ни перед чем.
Подходил Филипьев пост. Снегу в этом году привалило богато. Река
Москва, переметенная сугробами, совсем сравнялась с берегами, и казалось,
с вышки терема, что прямо от изножья кремника тянется-уходит туда, вдаль,
к Данилову монастырю, ровное снежное поле, исчерченное желтыми от конской
мочи струями санных дорог и уставленное там и сям беспорядочными кучками
хором, курных изб и клетей, нынче вдосталь набитых товаром, меж которыми и
по дорогам неустанно сновали кони и люди, мурашами на белом снегу
хлопотливо толкались, бежали и ехали из города и в город, везли бревна и
тес, сено и рожь, связки мороженой рыбы, кули и бочки с разноличным
добром, своим и иноземным. Кипел у изножья кремника город, который он едва
не бросил ради завоеванного Переяславля, город, в котором должен был он
теперь найти опору замыслам своим и силы для дальнейшей борьбы с Михаилом.
Юрий спускался по скрипучим ступеням, проходил в повалушу, в горницы,
в челядню, беззастенчивым взглядом голубых глаз окидывал сенных девок,
щурясь, следил за работой холопов, и те начинали быстрее и быстрее двигать
руками, невесть с чего пугаясь холодного княжеского взора, в коем, ежели
приглядеться, порою шевелилось что-то страшное.
В изложне его встречала робкая жена, заботно и тоже пугаясь,
заглядывала в голубые очи супруга. Руки тянулись прикоснуться к нему:
причесать его разметанные солнечные кудри, но знала - не даст, оборвет,
окоротит, а то и огрубит словом... Юрий думал, туманно озирая покой.
Надоевшая жена (опять выкидыш, - мальчиком, - никоторого сына не может
родить!), ее дурак-отец, Константин Ростовский, что нынче вновь поехал на
поклон в Орду, - все раздражало до зуда в коже. Где-то шевелилось в нем
все боле настойчивое желание отослать жену в монастырь, развязать себе
руки (с ростовским князем рассориться придет тогда!). И чего мать так с
ней ненькается? При бате мало и замечала! Дочь уже стояла, показывала
зубы, топала ножками, задирала рубашонку, бесстыдно показывая все свои
детские прелести. Юрий походя подхватывал дочку на руки. Та, сопя, тотчас
тянулась к пушистой бородке и рыжим кудрям отцовым, ухватывала - не
оторвешь, хошь волосы выдирай... Эх! Кабы сын!
Был четвертый день по возвращении. Юрий все это время или молчал, или
бросал короткие отрывистые слова. Брат Александр на заданный скользом
вопрос о пленном рязанском князе только пожал плечами:
- Михайло же отпустил Бориса? Даже и выкупа не взяли!
Нет, с братьями лучше было не баять о том.
По приказу Юрия, вот уже год, князя Константина держали с утеснением.
Сразу после смерти отца уменьшили свиту, позже сократили стол, а ныне
запретили и последние прогулки верхом окрест Москвы, даже и на двор
узилища выводить перестали. В поруб князя пускали только духовника,
отобрали меховые княжеские одежды... Константин голодал, холодал, но
держался по-прежнему твердо, не желая подписывать никаких отказных грамот
и не уступая Коломны москвичам.
Напряженным, мерцающим взглядом смотрел Юрий с верха отцова терема
вниз, в сторону Москвы-реки, где прятался невидный, схожий с анбарами, но
крепко сложенный и особо отыненный высокою глухой городьбою сруб: узилище
князя Константина Рязанского. <Нельзя его выпускать, нельзя!> - порою
горячечно шептал Юрий. Решение, почти сложившееся в его голове еще на
Рязани, зрело, принимая осязательные и страшные формы. Одно лишь было не
ясно: кто? Кто захочет и кто сможет?! Он перечислял, отбрасывая, ближних
бояр, и все возвращалось к одному и тому же имени: Петр Босоволк!
Свечерело. Старое золото заката, претворясь в огонь и кровь,
загустело и смеркло, уступив дорогу лиловым сумеркам ночи. Стужа от
высоких холодных звезд неслышно опускалась на засыпающий город. Конь шумно
отфыркивал иней, застревающий в ноздрях. У княжого терема Петр соскочил с
коня, передав поводья стремянному. Пошел было к высокому крыльцу - князь
зовет! Но придворный холоп указал ему иной путь, по тропке, в обход терема
и в здание ворота, через черный двор, откуда, низкой незаметной дверцей,
пролезли в потайные сени, где встретил Петра второй холоп, со свечой, и
оттуда уже, переходами, во мраке и тишине поднялся беглый рязанский боярин
в горние хоромы княжеские.
Юрий ждал Босоволка в думной палате один и тотчас отослал слугу.
- Садись! - бросил он Петру, когда они остались одни. Петр помедлил,
но, углядев в трепещущем свете одинокого стоянца нетерпеливое движение
бровей Юрия, поспешил сесть. Юрий откинулся в отцовом четвероугольном
стольце, медленным поглаживанием по острым граням золоченой резьбы
подлокотников умеряя зуд в ладонях. Петр кашлянул, решился спросить то, о
чем все уже знали. Как повернулось дело в Рязани?
- Придет нам воротить Коломну! - отрывисто сказал Юрий, и Босоволк
вздрогнул, недоуменно вглядываясь в отененное лицо князя. Он даже
оглянулся воровато - тени, сгущаясь на потолочинах, заполняли углы палаты.
<Уж не прячется ли там кто?> - подумал он и, вдруг сообразив, что князь не
врет, а ему, ему первому, говорит о том, что должно произойти, разом
вспотел и ослаб.
- И князя Константина придется нам отпустить! - примолвил Юрий и,
помолчав еще, сказал очень медленно, с расстановкою: - Тебя тоже выдать
придет Константину! Требуют. А на Рязани ваши головы оценены уже!
Петра стала колотить дрожь. Он, сцепляя зубы, яростно боролся с нею,
наконец превозмог, спросил задавленно и хрипло:
- Как же, батюшка-князь, как же мы... Нам... за службу нашу?
- Знаю! - жестко возразил Юрий. - И то еще скажу: был бы батюшка жив
и на престоле великокняжеском, ино бы и все поворотилось! Такому человеку,
как ты, и тысяцкое дать не жаль, коли б...
- Я на все готов, батюшка-князь! - почти выкрикнул Петр, начиная
понимать. Юрий усмехнулся в темноте, мгновенно показав оскал зубов:
- Я выдавать на смерть слуг своих не жажду! Пото и звал. А как оно
ищо поворотитце, поглядим той поры... Только Василий без Константина
Коломну получит навряд! - с угрозою произнес Юрий. - А слова твои запомню,
Петр. Не отступишь?
- Не отступлю, батюшка-князь! - жарко пробормотал Босоволк,
завороженно вглядываясь в мерцающие из темноты глаза Юрия. Оба умолкли. Во
дворе, чуть слышно отсюда, прокричал петух, возвещая полночь.
- Ладно, иди! - молвил Юрий устало и чуть презрительно. Он хлопнул в
ладоши. Явился прежний слуга и увел Босоволка за собой.
Юрий еще посидел в кресле. Подумал. Прижмурился. Ладони горели огнем.
Он медленно, с наслаждением, стал скрести их ногтями, благо никто не
видел. О, какие рожи скорчат его умные братья, когда все это произойдет!
Как будет бушевать Михайла Тверской! Ну, а хан... после доноса о делах
рязанских... Хан не опасен ему! И Петр Босоволк из воли не выйдет! Дак
чего и медлить тогда?! Он сладостно, по-кошачьи, потянулся всеми членами
и, выпрямившись в кресле, решил: <Завтра. В ночь!> Решил - и отпустило.
Разом прояснело в голове. Утих зуд в ладонях. Даже жена показалась
желанной в этот полночный час.
Князь Константин в узилище, сидя на ветхом стольце и положив книгу на
расшатанный, с облупившейся краскою налой, читал переданную ему намедни
<Повесть о нашествии Батыя на Рязань> - недавно сочиненное рукописание,
скрытно, вкупе с богослужебными книгами, доставленное ему из
Переяславля-Рязанского.
Одинокая свеча (и в свечах утесняли старого князя) теплилась в медном
свечнике, освещая обострившееся лицо князя Константина с лохмами бровей и
узкой длинной бородой, некогда черною, а ныне белесо-серой, словно
плесень, что выступала на стенах по углам горницы. Беспокойными, худыми, в
узлах вен и коричневых пятнах, но все еще красивыми узкими породистыми
руками князь то и дело поправлял сползающий с плеч суконный охабень и
слегка дрожал - в покое было холодно. Раз в день ратник, стороживший
князя, вздыхая и кряхтя, пролезал в низкое нижнее жило, разводил огонь в
черной печи и, едва дотапливалось и начинал редеть черный печной дым,
открывал деревянную вьюшку в потолке. Угарный чад наполнял покой князя
Константина, кое-как согревая промерзающую горницу. Старый князь, кашляя и
протирая слезящиеся глаза, подползал к отверстию, грел руки и грудь, потом
ноги и спину в теплом и горьком воздухе, подымающемся снизу. Потом вьюшку
заволакивали вновь, горница скоро выстывала, и князь, лишенный зимнего
платья, опять дрожал, не в силах согреться под суконным своим охабнем.
Сегодня, однако, Константин позабыл и о холоде. Иное тепло, приветное
тепло родимой стороны, наполняло его грудь. Он уже трижды перечитал
пересланное ему рукописание, потрясаясь и удивляясь словам, кои нашел
неведомый ему писец, дабы с такою силой рассказать о беде, постигшей
отчизну более полувека тому назад. И по мере того, как князь перечитывал
складные слова, гасли в его памяти скупые строки летописных преданий,
гасли и те, изустные, рассказы, что слышал он от родителей своих еще в
отроческие годы: о расстройстве и смятении земли Рязанской, неуверенности
и замятне в князьях, не возмогших даже и перед лицом врага сговорить друг
с другом... Нет! Все было так, как написано здесь! Было потрясающее душу
мужество, самоотвержение женское и ратная удаль дружин. Был безумный порыв
Евпатия Коловрата и гибель в бою, гибель героев, не пожелавших иной
участи, кроме славы, и иной чаши не восхотевших испить, кроме чаши
смертныя... <Не бысть ту стонущего, ни плачущегося, ни отцу, ни матери о
любимых чадех, ни чадам о матери, ни брату по брате, ни ближнему роду, но
вси вкупе мертви лежаще, убиенны, едину чашу испиша>, - читал князь,
потрясаясь и ужасаясь вновь и опять. Оторвался от книги. Поднял глаза в
темноту. Прошептал: <Удальцы и резвецы, узорочие и воспитание рязанское!>
- заплакал. Слезы как-то сами полились по щекам, исчезая в отросшей
бороде. Подумал, что скор стал чегой-то ныне и несдержан на слезу...
Читать далее не пришлось, к нему подымался кто-то, слышно было, как
скрипели ступени. Почему-то сразу понял, что идет князь Юрий. Когда
передавали книгу, духовник шепнул Константину, что Юрий Данилыч ездил в
Рязань и не добился ничего. Потому, когда отворилась дверь и в покои - и
верно - пролез молодой московский князь, Константин не удивился и был
готов к разговору. Тем паче речи велись одни и те же за все эти годы и с
покойным Данилою и с Юрием. Ныне, правда, рязанский князь стал сомневаться
порою, увидит ли еще когда отчий терем? Но Коломны москвичам он не отдаст,
все равно не отдаст!
Юрий, нарочито оставивший слуг снаружи, озрелся, привыкая к полумраку
горницы. Вид у князя Константина был неважный. Заметнее стала сутулость, в
седой бороде появилась празелень, лицо нездоровой белизны ныне как-то
посерело. И пахло от князя нехорошо. Чуялись и иные последствия голода и
душного горничного сиденья. Жестокая усмешка тронула губы Юрия.
- Не надумал, князь, отступную на Коломну подписать? - спросил он
весело. Константин разомкнул серые запавшие губы, подвигал ими, словно
что-то глотая, сильно выдохнул, - смрадно пахнуло изо рта, - хрипло
отверг:
- Не отдам!
- Так, так... - рассеянно ответил Юрий, с интересом рассматривая
пленника. - Чегой-то вы с сыном забыли, чьи ратники в Коломне стоят, вот
уже шестое лето никак!
- Мнишь ли ты, что сила выше правды? - возразил Константин, мгновенно
распаляясь на спор. Постоянное, вынужденное одиночеством безмолвие толкало
его теперь высказать своему врагу все, что месяцами молча зрело в душе.
Многое передумал князь Константин в течение долгого своего плена, и с
сугубою остротою - в последние, утеснительные два года, протекшие со
смерти Данилы. И себя осудил старый рязанский князь за многое прошлое: был
излиха гневлив и на расправы скор, неуживчив с родными и славолюбив паче
меры, в человецех сущей. Теперь, в тишине затвора, евангельские истины,
заповеди смирения и любви, четче прорезались в его душе, и только
издевательская усмешка Юрия вновь вывела его из себя, пробудила в
рязанском князе прежнюю бешеную гордыню.
- Мнишь, лишил мя всего, и подползу к тебе, яко пес алчущий? -
говорил он, трясясь и хоркая. - Гладом и хладом истомив плоть мою, не дух
ли божий мыслишь истязнути из груди моей? Плоть смертна, но не дух! -
почти выкрикнул Константин. - Христос почто взошел на крест? Почто дал
распять себя иудеям? Почто и раны и поношения прия, и ничтоже человеческое
отверг? Почто в страданиях окончил подвиг земной жизни своей? - Константин
костистым длинным пальцем постучал по обтянутому красной кожей переплету
дорогого Евангелия, писанного в Рязани еще до Батыева погрома. - Пото! -
сурово примолвил он, - что не в силе правда, а в правде Бог!
<Погоди! - подумал про себя Юрий. - Ежели и подпишешь ты теперича
грамоту, все одно не выпущу тебя из затвора!>
- Баять все вы на Рязани мастеры, - процедил он, с прищуром глядя на
полоняника. - Не от Христовых ли заповедей твои бояра на Москву сбежали?
Константин дернулся, едва не кинувшись на Юрия, сдержал себя. Рядом с
ним, на аналое, лежала малая книжица, в коей торжественною славой были
повиты дела рязанцев лет минувших, недавней еще, грозной и величавой поры,
но не этому же князю-смерду баять о том! И все же и вновь не сдержал себя.
- На рубежах Русския земли, кровью истекая, стоит волость Рязанская!
Честь прадедню всего языка русского спасли мы, рязане! На нас что ни год,
то поход! А вы? Коему хану ордынскому не кланялись, и коему даров не
дарили, и коему не переветничали из разу в раз? Да кто и бежит от нас
сюда, в залесье, в тихие ваши Палестины? Един трус жалкий да отметник
родины своея! Таковыми и полнится земля московская!
- Трусы, баешь? - В гневе Юрий топнул ногою. - Но вот я стою здесь! И
москвичи в Коломне! И сам ты в нятьи московском!
- Взяли меня изменою, а не силой! - возразил Константин. - Да
...Закладка в соц.сетях
