Жанр: История
Государи Московские 1. Младший сын
...сь, выжидали. Жители
затворялись в городах или, зарыв хлеб, убегали в леса. Вновь по дорогам
потянулись испуганные караваны беженцев. Горько шутили: <Так и обыкнем
кажну осень в бегах!>
Дмитрий стянул рати, став на Переяславской дороге и вспятясь от
Владимира. Город тотчас разбежался, едва ли не весь. Впрочем, Семен
Тонильич не повел татар на Переяславль, а стал разорять Суздальскую землю.
Где-то, не доезжая Юрьева, сталкивались разъезды, перестреливались,
уходили в леса.
Федор оказался в сторожевом отряде. Ему наконец-то впервые довелось
надеть отцову кольчугу для дела. Впрочем, они только передвигались, и
непонятно было, чего хотят воеводы. То ли загородить путь татарам, то ли
увернуться от боя. В конце концов они совсем оторвались от своих. Сторожа
была невеликая, с тридцать мужиков-ратников. Брони были только у четверых.
Медленно, петляя по проселкам, отряд отодвигался к Переяславлю.
Потеплело. Над уже замерзшей осенней порыжелой землей с растоптанными
и снова протаявшими дорогами висел серый туман-морок. Ратники издрогли,
костра зажигать было не велено. Жрали сухомятью уже четвертый день.
Деревенский народ попрятался, не у кого было спросить и дороги. Татар
видали раза три. Напоследях огрешились с татарским разъездом. Напоролись в
тумане, те заметили первые. Федор только поспел услышать короткий свист.
Оперенная стрела тонко дрожала, впившись в горло передового. Ратник, с
недоуменным выражением лица, скрюченными слабеющими пальцами царапая дужку
стрелы, боком валился с коня. Не подумав еще ничего, не сумев понять даже,
Федор рванул повода. Конь прыжком прянул в сторону, и вся сторожа
бестолково ударила в бег. Проскакав с полверсты, остановились в леске.
Было стыдно друг друга, мужики отводили глаза, судорожно-громко
переговаривались:
- Да, на них бы что-то едако, камни швырять в них!
- Или смолой их поливать горячей, издаля чтоб!
- Вроде греческого огня! - буркнул боярин.
У всех были белые лица, смущенные, бегающие глаза.
- Да, либо свинцом!
- У немцев каки-то есть, огнем пуляют, пыхалки. Грому, бают, от их!
- И нам бы такие завести нать!
- Либо стрелять научиться, как они! - громко сказал Васюк Ноздря,
подъезжая к отряду, и сплюнул. - Кинули мужика, мать вашу!
Федор тут только увидел у Васюка на ременном аркане оседланного коня.
- Вы все поскакали, а я пождал в ложке, вижу - конь бежит. Ну, нос
высунул: не видать татарвы, коня к кусту, а сам... Саблю снял да колпак. А
не дышит уже! Сюда вот, наповал! Нать бы, как отемняет, съездить за им,
похоронить хоть...
- Ужотко стемняет! - отозвались излишне скоро мужики. Всем сейчас
смерть не хотелось ворочаться.
Озревшись, выехали из леска.
- Да, по-ихнему бы стрелять выучиться, ето любо!
- Ты, Никита, татарский лук видал? Его с непривычки и натянуть некак,
а не то что... А они с коня на скаку в птицу попадают.
- А еще нигде им отпору не дали! Что хотят, то и творят!
К вечеру туман просел, стало подмораживать. Остановились за пустой
деревней. Нашли сарай с сеном, туда и забились всею дружиной. Лошадей,
стреножив, загнали в ложок, выставили сторожу. Двоих послали обшарить
деревню, есть ли какой жив человек. Уставшие, в мокрой сряде мужики жались
друг к другу, как куры:
- Што мы, робята, ей-ей, словно убеглые отколь!
- Будешь тут убеглым!
Снаружи как-то примолкло и осветлело, мягко, чуть слышно шуршало.
- Снег, что ли, пошел?
- Крупа какая-то!
- Кто у коней? - спросил боярин.
- Щерба с Петюхой!
Вновь все замолкли, посапывая.
Боярин начал выбираться наружу. Созвал двоих, и те, ежась, полезли за
ним. Все прочие молча обрадовались, что не им сейчас в ночную стыдь.
Боярин вышел, в двери сарая пахнуло холодом и промаячил белый
прямоугольник прикрытой снегом земли.
Трое, взнуздав коней, ускакали в дозор.
- Не погинут наши-то мужики?
- Евсеич, бат, не дурак, выведет! - успокоили из угла. Опять надолго
замолкли.
- Порушили нам нехристи всюю землю.
- Свой привел!
- А тут и в дому, коли старшого не заслушают, и все пойдет врозь! Так
и в земле.
- Мне батька сказывал, бесермены когда сидели по городам, дак на
улицах хватали кого попадя...
- Чего батька твой! Я сам видел! - хрипло отмолвил пожилой ратник. -
Детей уводили, да и нищих, кто по дворам сбират, всех угоняли тоже.
- Разорят сами, а после не моги и хлеба просить!
- А много наших в Орды! Русского полону невестимо сколь!
- А все ж бесермены, те всех хуже! Татары у себя ничего, добры...
- Бесермены лютовали хуже татар, верно! - вновь подал голос пожилой.
- Жидовин у нас сидел, живодер сущий! Тогда еще, при Ляксандре...
- А татары их и наставили в те поры!
- Мы и сами хороши. Вот я скажу, в Ярославле дело было, -
зарассказывал пожилой ратник. - Зосима был, монах... Он в бесерменскую
веру перешел. Ну, ты, хоть и веру сменил, а своих-то пожалей! Ан нет, он
вопьетце - доколь всей крови не выпьет, не слезет. Кого и татарин не
ободрал, и бесермен пожалел, а он - никаких! С иконами вот! Чего надумал:
иконы колоть топором! Колет и смеется, собака: <Я теперь иного бога, мне
ничо не будет. А вы - вошь, вас теперя, соленых, и в торгу не берут>...
Да!
- Иконы топором! Монах был?
- Монах! И все он делал: и пил, ёрничал, и бабы енти, понимашь...
- Ну, до баб кто не лаком!
- Мне сейчас, мужики, и бабу не нать. На полати бы только затенутьце
да щей добрых, горячих. Руки сперва о латку погреть, там сольцы поболе да
хлеба ломоть горячего...
- Не томи душу!
- Не тяни! Мы не железные!
- А ничо! Наелси бы своих щей, отогрелси и - кукареку? Без бабы,
брат, не жись!
- Нет, ты о Зосиме етом. Ну, и чем дальше, кончил-то как?
- Порешили его. Еще мужики горевали, что погорячились, враз порешили.
Говорят, помучить его нать было.
- Да, у нас народ и зол, да отходчив. Так вот жилы тянуть не станут.
- А что, татары порют людей кнутом?
- Очень даже свободно!
- Гляди, и наши скоро переймут! Чего бы доброго...
- Дак все ж ты мне скажи, татар скинуть, и бесермен не будет? Ясащик
тот утек?
- Не будет, коли бояре сами не заворуют. Это уж кака власть!
- Хозяин нужен земле!
- Митрий Саныч, он и стараетце, и всё, а силов мало у его!
- Силов не хватат. Александр, батюшка, тот держал!
- Дак... Дальше-то так и будем, как ныне?
- Ежели бы татары приняли веру нашу да стали беречь землю, как
хозяева! А то, что осень, то набег. Тут ты дом срубил, тут опять на дым
спустили.
- Рязанщину всю разорили, почитай!
- Ну, ето ты загнул, чтобы власть татарская! Власть должна своя, от
Бога чтоб, от прадедов, по закону, по ряду...
- А и неважно, как взята власть, важно, как после себя ведут!
- Как так?
- А вот и так! Что Андрей, что Митрий! А коли взял, то и твое, и
беречи должон! Ты вон коня купил, тоже не твой был конь, а нонеча пылинки
с его сдувашь!
- Дак то купи-ил! Я серебро дал! То и берегу.
- А и на бою взял, тоже беречи будешь! Корысть уж свою соблюдешь
всяко.
- То конь, а то человек. Людям-то поболе нать...
- Будет брехать, мужики! Своровано кто станет беречи! Дуром пришло,
дуром и уйдет!
- Кабы чужой... Ты сам гришь, по вере... Коли вера своя. Зосима, тот,
вишь, веру сменил! У них, у татар, вера своя, дак промеж себя и дружны.
- Кажен народ сам собою. У немцев тоже во Христа веруют, а, гляди,
все инакое!
- Ну, у их какая вера!
- А что, митрополита нам из Грецкой земли шлют, и ничо!
- То митрополит, а то царь! Царя чужого посади, тот своих будет
беречь преже наших. Не успеешь оглянуться, всюду - у мыта, у торговли, у
приказного дела - насадят чужих, тебе уж и ходу никуда!
- То и воюем всякой год язык на язык, и спокою нету! А чтобы едино
все устроить!
- Как едино?
- Ну, все! Вместях! Все земли, все языки!
- И ничо не получится! Ну, сам посуди; они вон скот пасут, тут ты
пахать затеял. Ему скота уже не выгнать. Или там торговое дело. Тверь с
Новым Городом и то промеж себя не сговорят!
- Земли кругом много!
- Много, а мало! Вон деремся, стало, не хватат!
- Мы тут гуторим, братцы, а он тамо лежит, поди волки уж объели...
- Волк осенний не злой!
- Жаль мужика.
- Вестимо, жаль. А кажному свой черед. Все под Богом ходим!
Воротились очередные от коней. Мужики стучали зубами.
- Издрогли!
- Попляши!
- Пусти в середку, падло!
- О чем гуторили без нас?
- Да все про татар! Кто бает, добрые они, кто перебить грозится.
- Перебить можно. Что делать потом? Мы бы счас и без татар с князь
Андреевыми ратились, а то с Новым Городом.
- Хозяин нужен.
- Добрый хозяин нужен!
- Где его взять, доброго. Да и доброго-то особо с нами, дураками,
нельзя, на шею сядем!
- Чтобы хозяин! Чтобы свое и берег. А уж кто добро бережет, худа не
сделает. За хозяином и мужику способнее жить.
- За хозяином мы бы счас по домам щи хлебали!
- А что! И то верно!
- Счас бы бабу под бок... Уснуть бы... С бабой и сон слаще. Угрелся,
тово! Тут, под рукой, тепло да мягко, ты ее, понимашь...
- Ну, Парфен, тебя сколь дён не кормить нужно, чтобы ты о бабах
забыл?
- А я помру, братцы, а все одно скажу: без бабы не жись!
- Жалко мужика. Мы тут языки чешем, а его, може, и замело снегом-то.
- Оставь...
- Как думашь, усидит Митрий Саныч на столе?
- Боярина спроси. Я что! Только спрашивать будешь, под праву руку не
ставай, левой он не так дюж драться, а правой враз сопатку на сторону
своротит!
- Спите, мужики, рассвет скоро!
- Поспишь тут, с покойником...
- А не вспоминай, мужики! Не вспоминай!
- Кажется, снег пошел. Что боярина-то нет долго? Его бы не потерять,
мужики!
- Федюха, спишь? Тогды тебе нас вести, ты грамотной!
- Тут грамота ни при чем, - нехотя отозвался Федор. - Вон Васюк
Ноздря поведет! Он один не перепался, коня привел, а мы все дернули...
Федор еще полежал, чувствуя, как не хочется ему делать то, что нужно
было сейчас сделать. Потом сел и сказал решительно:
- Вот что, други. Надо съездить, схоронить хотя, а не воронам кидать!
Он встал и под молчание ратных начал натягивать кольчугу. Уже ступив
к выходу, сказал негромко:
- Двоих надо еще. Кто пойдет?
Ратники зашевелились. Поднялся Ноздря, сам уже окликнул Парфена:
- Иди! Неча тут о бабах!
Прочие облегченно засмеялись.
Вышли, разом издрогнув, в темень. Подстыло крепко.
- Куда тут? Глаз выколи!
На тихий свист скоро отозвались из лощинки. Обратав, повели коней.
- И коней сколь дён не расседлывам! - пожалел Парфен. - Тоже и
животина мается из-за нас!
Кони тихо ржали, толкались теплыми губами в ладони. Поехали.
- Кажи дорогу! - приказал Федор Васюку. Ноздря поехал напереди. Федор
сперва не понимал, где они, откуда и куда едут, но вот миновали лесок, и
сразу узналось место, выбеленное теперь молодым снегом. В лощинке
остановили. Спешились.
- Вот что! Ты, Васюк, пожди тута, - решил Федор. - А... коли что,
подмоги... Давай, Парфен!
Они пошли, сгибаясь, выбрались на подстылое поле. Издали долетел не
то свист, не то клекот. Оба, не сговариваясь, кинулись наземь. Полежав, -
от стылой земли леденели руки, - Федор шепнул:
- Поползли!
Они проползли чуток, потом привстали, побежали, согнувшись.
- Где-ка его тута найти!
- Найдем!
Смутная тень, не то собаки, не то волка, шарахнулась в темноте.
- Вона!
Мужики подошли к белеющему пятну.
- Татары уже побывали... Ободрали донага!
Труп застыл. Федор подвигал мертвеца за плечи.
- Понесли!
- Давай мне, - сказал Парфен. Взвалил на спину и понес, рысью
побежал, уйти скорее с проклятого места. Потом настал черед Федора. Он
принял холодную страшную тяжесть себе на спину и, сцепив зубы, побежал.
Доволокли до коней.
- Снежок вроде! - говорил Парфен, поглядывая вверх. - Следы заметет.
Тута зароем?
- Не, отвезем! - возразил Федор. Васюк молча начал помогать. Тело
обернули попоной и перевязали татарским арканом, что был у Васюка. Лошадь
захрапела, почуяв мертвеца.
- Ничего, ничего! - успокаивал Парфен, оглаживая морду лошади.
- Трогай!
Уже было думали, обошлось, когда невдали опять пронесся словно
орлиный клекот.
- Татары!
Мужики замерли.
- Бросим?
- Трогай!
<Лишь бы не заржал конь>, - думал Федор, пока они выбирались из ложка
и миновали рощицу. Проехав кусты, вновь остановились. Мутный свет луны
пробился сквозь бегущие облака, что-то как словно шевелилось на поле.
- Коли увидят, не уйдем! - прошептал Парфен. Федор не ответил. У него
самого мурашки пошли по телу, кольчуга на миг показалась ледяной. Он
оглянулся, приметив в стороне кусты, тронул туда, хоронясь в тени крайних
дерев. Мужики молча и кучно трусили за ним. Клекот еще раз долетел, уже
удаляясь. Пронесло!
Боярин все еще не воротился, и Федор, неволею взявший на себя
началованье, велел хоронить. Ратники стали рыть яму. Лопаты не нашлось, в
ход пошли топоры и мечи. Выгребали руками и шеломами. Рыли молча, сопя.
Наконец углубили подходяще.
- Попону, что ли... Нехорошо нагова хоронить!
Федор уже хотел доставать свою рубаху, когда сзади кто-то сказал:
- Тута рогожи есть! В рогожу свертим, сенца... Сенцо завсегда
покойнику кладут.
- Крест-то на ем?
- На ем.
- Дивно, татары креста не тронули!
- А чего им! Медь, не серебро дак.
- Ну! - Федор снял шелом, и все обнажили головы. Он поднял глаза горе
и, сурово глядя в темноту, прочел <Богородицу>. Потом начал <Со святыми
упокой>. И тихо, не подымая голосов, вполгласа, мужики подхватили молитву.
Кончив, Федор перекрестился, и все перекрестились. Он хотел что-то еще
сказать, не нашел слов, вымолвил только:
- Прощай!
Тело, обернутое в рогожу, опустили в яму, на сено. Федор, уже
взявшись до конца руководить, первый бросил горсть мерзлого песку. За ним
стали кидать все. Перемешанная со снегом земля посыпалась с глухим
шорохом. Скоро яму наполнили. Уже тюкал топор - это Васюк, отойдя к
деревцам, мастерил сосновый крест. Крест водрузили, притоптали, обровняли
могилу и пошли гурьбой обратно в сарай.
- Вот и схоронили мужика! - удовлетворенно переговаривались ратники.
- Все не воронам на расхыстанье!
- А боярин все не едет. Ну, Федор, не воротится, будешь у нас
старшой!
ГЛАВА 64
Шел снег. Дмитрий подскакал к терему, спешился, отдал коня. Долго
околачивал себя на крыльце. Полез внутрь. Обожженное стужей лицо горело. В
терему ждал Гаврило с вестями из Орды.
- Что ж делать-то, Олексич? - спросил князь, сваливаясь на лавку и
тяжело уронив руки. Старый боярин прокашлялся:
- Кажись, уходят. Ополонились. Сюда все ж таки не полезли, гляди!
- Я не о том... А так и станет Андрей на нас татар водить кажен год?
Что же делать-то!
- Слух есть, что Телебуга, сынок Менгу-Темерев, ладит на место хана.
- Слышал уже. Говорят, верно. Мне и брат из Москвы весточку прислал.
- Нынче в Орде Ногай всема правит! У них тоже, что и у нас! А Ногай
против Телебуги. Ногай хочет все под себя забрать. Туданменгу бесерменской
веры, Ногай, слушок есть, тоже, да скрывает ото своих. Дак ежели Ногай
укрепится в Орде...
- Что ж мы, бесерменам руку протянем?
- Какой он там веры, нам не разбирать. Телебуга тоже не православный,
а только случай дорогой. Ногай сейчас не осильнел, ему руку протяни, рад
будет. Опять же законного князя ему поддержать прямая выгода. А опоздаем,
Андреевы бояре туда кинутся.
- Что ж они до сих-то пор думали?! - хмуро спросил Дмитрий.
- Семен увяз в Орде. Промашку сделал. Все ходил вокруг Менгу-Темеря
сперва, и сын у его там, в Сарае. А с Ногаем-то поврозь! А Ногай силу
забрал, так вот, и Семена под ноготь можно...
Дмитрий забрал лицо в руки. Эх, не этого он хотел, не о том мечтал! И
не отступишь уже! Он поглядел на Гаврилу красными от недосыпу тяжелыми
глазами:
- Что ж! Тут под Ордой, и там... Может, с Ногаем-то и одолеем.
- Он, слышь, на Киеве, да на Чернигове, да на волынских и галицких
градах сидит, - подхватил Гаврило. - Ксения Юрьевна Тверская дочь на
Волынь выдала. Мыслю, и они с Ногаем дружбу затевают. Окружают нас со всех
сторон!
- Что ж, Гаврило, таки и послушаю тебя! Умней все одно никто не
скажет! Вели собирать дружину, серебро, рухлядь, порты. В Орде дарить -
много нужно! Еду сам! Сына на тебя оставляю, меньшого. Сбереги. Ивана
возьму с собой. Пусть поглядит... Ежели воротимся с им!
Снег шел густой, сухой и ложился плотно. За день мороз подскочил еще.
Солнце вставало в оранжевом круге, промороженное. Зима наступила всерьез.
Дмитрий воротился из Орды весной, с новым ярлыком на великое
княжение, подтвержденным Ногаем. Еще прежде того дошли вести, что на Русь
поставлен в Царьграде новый митрополит, родом гречин, Максим*. Митрополит,
слышно, едет в Киев, и тоже собирается прежде в Орду, к Ногаю, за ярлыком,
а в Суздальской земле ждать его надо не скоро.
_______________
* Дмитрий воротился весной 1284 года. Митрополит Максим
рукоположен в 1283 году, но сперва отправился в Орду и лишь потом в
Киев, куда уже в 1284 году вызывал русских епископов.
Андрей, прослышав об Дмитриевом возвращении, кинулся к Новгороду.
Дойдя до Торжка, вызвал в Торжок посадника, Смена Михайлова, и старейших
бояр, заключил с ними ряд: <Яко стати всем заедино, ему, Андрею, не
соступатися Новгорода, а новгородцам не искати иного князя, но быти всем
вместе, в добре и во зле>. Отпустив новгородцев, он устремился в
Суздальскую землю собирать рать, но рать собирать было не из кого. Узнав о
ханском ярлыке, все отворотились от Андрея. Земля устала от разоренья и
татарских грабежей, земля хотела мира и законного главы.
Дмитрий, выждав время и дав Андрею самому убедиться в том, что все
против него, вызвал брата в Переяславль. Спорить Андрею уже не
приходилось. Оставя Семена в Костроме, а Олфера в Нижнем, он с малою
дружиной и с тестем Давыдом Явидовичем поехал к Дмитрию мириться и
соступаться новгородского стола.
И вот они сидят вдвоем, одни, два уже стареющих человека, родные
братья. В том доме, где они оба родились и выросли. Потемневшие бревна
кое-где заменены новыми, кое-что перестроено, иное снесено, но все ж это
тот же дом, тот же терем, те же хоромы, строенные отцом Александром
Ярославичем Невским. И тень их матери, Александры, еще витает здесь, меж
горниц, клетей и повалуш. Дмитрий (ему осторожно советовали это сделать)
может и задержать брата у себя. Переменить его бояр, всех или некоторых, -
и не хочет этого делать. Устала земля, и он сам слегка устал.
- Здравствуй, Андрей! - сказал он ему просто в ответ на уставной,
затрудненно-вежливый поклон брата. (И Андрей знает, что его или кого из
бояр могут тут задержать, не пустить назад, и что все это еще может
произойти, пока идут переговоры).
Слуги вносят подносы, ендовы и чаши. Слуги подают с поклонами, молча.
Неслышно входят и выходят. Дмитрий не хочет сейчас чрезмерной близости с
братом. Хотя в свои годы он уже многое понимает, чего не понимал раньше, и
многое может простить, чего бы раньше никогда не простил. Дмитрий уже
знает, что Андрей укреплялся с упрямым Новгородом взаимною клятвою, и
клятву эту Андрей обязан забыть и должен, ежели новгородцы проявят
строптивость, вместе с ним идти в поход на Новгород. И об этом сейчас
толкуют бояра Андреевы с его, Дмитриевыми, великокняжескими боярами в
малой думной палате... И не об этом речь, хотя это очень и очень важно, и
через это, через подчинение великого города вновь объединится земля. Но не
для того, не для тех речей зван Андрей на беседу с глазу на глаз со
старшим братом. А главное сейчас вот что. Главное, что Андрей - брат.
Родной. Как же мог, как же посмел именно он, не ростовский и не
ярославский князь, а именно он, как же покусился на такое? <Когда
восстанет брат на брата> - не сказано ли в святых книгах, что то случится,
когда придут последние времена? Или они уже наступили? А мы только не
видим, едим и пьем, носим цветное платье, величаемся, ратимся и миримся, а
времена последние, времена распада, разлада и гибели, когда уже и родные
не в родство, и ни детям отцы не нужны, ни братья, ни сестры друг другу,
когда все и всё - как песок, как прах и тлен, - может, эти времена уже и
пришли? Может, уже скачет всадник на бледном коне, истребить четвертую
часть земли?!
- Помнишь наши клятвы, Андрей? Как ты мог?! Мы оба были готовы грех
Каинов взять на души своя. Не вспомнил ты слов: <Разве я сторож брату
моему?> И что тогда ответил Господь? Да! Клялся! Святым Евангелием! На
книге этой, ю же сочинил Христос! Ему сулили царство надо всей землей: <и
поклонятся цари земные!> И что ответил он? <Отыди, сатана!>
Взгляни, Андрей, на круги планет, на творение божие, в хоре светил, в
хорах ангельских, и земля, и все произрастание земное: сколь чудно видом и
стройности полно, и до малой травинки, что лечит недуги. Божий мир! И
всякое дыхание в нем славит Господа! А мы? А наша земная жизнь? Погляди,
как мал век! И в летописце некоем разогни листы и виждь: родился, ходил
походом на касогов, созиждил храм, успе... И тут вся жизнь! И это о князе!
Мы избраны. А прочие? О коих и слова нет? Миг один - наша жизнь! А живет
народ. В тех, в безвестных жизнях! Зрел ты трупы пахарей на дорогах? Внял
плачу жен и детей стенанию? Почто створилось сие?
Власть должна быть обязанностью, а в тебе - похоть власти. Власть
должна быть отречением, Андрей, я уже говорил тебе. Как в церкви:
священник, простой иерей, пребывает в браке, но архиерей обязан
безбрачием. И вся власть высшая, и митрополиты, и патриархи - мнихами
пребывают! Хотя и несть греха в жизни брачной, хоть и великое благо видеть
детей у ног своих...
- Я лишен этого блага, Дмитрий.
- Ты опять не понял. Ты лишен детей судьбой, несчастьем твоим. Но как
князь, в отличие от епископа, ты не лишен этого блага отнюдь!
- Не я, так другой, хочешь сказать!
- Да. Живет не <я> и не <ты>, а <мы>. Живет народ, и надо только так
и судить себя, вкупе с прочими! Зри в поучениях: князь напитал или спас,
обогрел или инако упокоил вдовицу убогую. Что за князь? Какой земли, языка
и орды? Индии ли богатой, Грецкия ли земли, Ниневии, Антиохии? В Сирийской
ли пустыне, в Ефиопии, в горах ли Таврийских? И что за вдовица? Вдовица
всегда безымянна. Должен приветить любой и всякий князь и всякую вдовицу!
Чти слово о Тифоне и Озирисе, царях египетских! Милость к меньшим - опора
царя! Власть стоит правдою. Князь всегда в ответе перед землей! Мало
крикнуть: я могу и хочу взять власть! Я не устрашусь обязанностей, ибо не
думаю о них вовсе... Погоди, Андрей! Я знаю все, что ты хочешь сказать и
помыслишь. Ты втайне будешь думать, что потом, захватив престол, сделаешь
всех счастливыми, что все сложится как-нибудь... Не важно, как! Ты даже
можешь хотеть добра, быть может, ты и хочешь его, но взвесил ли ты все
грядущее на весах совести своей? Убедился ли, что достойнее меня? Знаешь
ли это? И даже, ежели так, ежели уверен, что знаешь и сможешь, подумал о
том, Андрей, стоит ли слеза матери над трупом дитяти всего твоего
княжения? Или полагаешь, погубив одного, осчастливить десять?! Чем? И как?
И потом, ежели можно одного за десять, почему нельзя и двоих, и троих, и
пятерых... Стоит только начать! Почему нельзя вырезать шесть городов ради
семи прочих?
А о том ты не подумал, что достойные власти могут быть не только
князья? И почему, однако, все решили, что только князья? Что и среди
прочих - бояр, ратников, даже смердов - достойных можно отыскать сколько
угодно! Но ежели начать выбирать каждого достойного, да еще с помощью
татар, то и все останние друг друга перережут! Ты о себе подумал, а о
каждом, кто может сказать: <я тоже достоин!>, подумал ли?
И как и чем привлечешь ты к себе народ? Будешь наводить татар или
льстить черни, крича о свободе? Вот сейчас нужно усмирять Новгород. Опять
кровь! Добром они не уступят. Кто виноват? Я или ты, наобещавший того, что
не можешь дать или что даешь за чужой счет, отобрав у кого-то! А подумал,
что без новгородского серебра великому княжению не стоять? Новгород - это
ворота Руси!
Я мыслил опереться о море, о торговлю; быть может, мыслил неверно. Но
твоя Орда... Эти овцы, стада коней... Да, они храбры, да, быть может, и
примут когда-нибудь нашу веру. Но с ними Русь отступит назад. Когда-то -
чти летопись - и наши князья ели конину, не мылись, ночевали в поле да
пили из вражеских черепов. Но уже триста лет, как над нашей землею воссиял
свет Христа. И вот: терема и храмы, и не в поту и в пыли, а в цареградской
парче, на столе золотом восславлен русский князь!
- И восславились. И погубили Русь! - глухо, не подымая головы,
отмолвил Андрей. - Что эти смерти! Объединение нужно паче всего. Ты сам
так сказал! И будешь проливать кровь в Новгородской земле!
- Да. И все-таки ты не прав. Духу надлежит ныне подняться на Руси. Не
в силе, не в наших княжеских трудах, а в духе, в духовном судьба страны.
Без духовного возрождения Русь спасена не будет. Борьба нас, князей, за
власть лишь усиливает недуг и усугубляет язвы земли. Не ты и я, не Восток
и Запад, не Орда и Новгород, а - будет ли свет веры Христовой на Руси,
воссияет ли вновь? Вот то, что нас спасет или погубит!
- Тогда углицкий князь Роман лучше нас с тобой, и меня и тебя!
- Может быть, и так, Андрей. Мы темные с тобой. И ты, и я. Нам еще,
может, и не узреть земли обетованной... И еще вспомни покойного
митрополита Кирилла! И еще Серапиона вспомни! И еще вспомни <Слово о
законе и благодати> митрополита Иллариона, перво
...Закладка в соц.сетях
