Жанр: История
Государи Московские 1. Младший сын
...огда всё? И мы, и вот!
Он мотнул головой в сторону костра и леса, где что-то гулко ухнуло и
прокатилось, замирая в тишине, и снова стал слышен только тихий треск
костра, шорох воды да редкие всплески рыбы.
- Видишь, Федор, ето не просто объяснить. Человек, ну словом, как
мир. И в нем все то же, что в большом мире. А порядок мира - согласие.
Словно в пении церковном. Голоса разны, а поют согласно. И коли на струнах
играет игрец какой - струны разны, и звуки не в одно. И кабы все звуки
одинаки были, не стало бы и музыки. А музыка - ето согласие. Так и в мире
все и разно, а согласно одно с другим. Ты вот мятешься, бабы тебе там
нужны, иное что, а ты возвысься умом и тогда поймешь гармонию мира. Надо
все забыть и отбросить. И тогда услышишь, как небеса поют о славе Бога. Из
разного слагается одно, единое, сущее. Ты баешь, хочешь досягнуть чего, а
иной будет сидеть, и ему то предназначено, а тебе - твое. Покой и движение
разны, а в природе смешаны, и не может быть покоя без движения и движения
без покоя. Вот звезды: вечно движутся, а с мест не сойдут! Взгляни! И у
людей, у зверей, у травы, у всего свой срок и предел. И всё вместе! Все
связано, и все предназначено от начала начал. Так вот мудрецы глаголют!
Грикша одолевал его в споре, но Федор все одно не мог принять
братниных слов.
- Ну все равно! Скажем, мироздание, это... И звезды, и травы... Но
человек! Вот если бы я не отвез князю грамоты...
- Другого пошлют! Тут-то ты вообще никто!
- Ну пусть. Пусть я еще никто. Но вот митрополит Кирилл. Он может
приказать даже князьям, отлучить кого от церкви. Вон владыку ростовского
Игнатия чуть сана не лишил! От его воли много зависит!
- И ему тоже от Бога дан предел... Молод ты еще, Федор!
В лесу снова ухнуло.
- Филин, должно! - сказал Федор, подымаясь. - Пойти мережи поглядеть.
Возвращаясь, он все думал над словами брата. И все-таки в голове не
умещалось. Вот небо, звезды, и все божьи ангелы там, все нерушимо, все
стройно... И зачем же тогда мы? И рождены, и брошены в мир?
- А вот когда поймешь, - отозвался брат, - станешь спокойнее.
Научишься все принимать, как есть.
Они вдвоем нанизали рыбу на кукан и вновь улеглись. Свод небес
медленно поворачивался. Звезды передвинулись. Крупная звезда вдруг
сорвалась и упала, прочертив мгновенный голубой след. Федор не поспел
задумать желание. Пора было возвращаться. Они загасили остатки костра,
собрали мережи и рыбу. Вода у бортов глухо булькала.
- А в Новгороде на таких челнах и не выходят! - сказал Федор. -
Перевернет!
Когда они, привязав лодку, уже подымались от причалов в гору, Грикша
вымолвил:
- Ладно, ежели точно примут тебя в дружину, бронь возьмешь. Но чтобы
никуда боле не девать! В нашей семье чтоб!
Просиньин купчик скоро появился сам. О приданом уже урядили без
Федора. И Федор просто посидел с будущим свояком за корчагою пива.
Поговорили о конях, о том, о сем. Чужой был мужик. За что-то любит сестра?
Или просто кто-то нужен? Договорились ждать Святок. Федор как чувствовал,
что на свадьбе сестры ему не гулять.
ГЛАВА 50
Митрополит Кирилл прибыл в Переяславль вместе с великим князем
Дмитрием, ростовским епископом Игнатием, владимирским епископом Феодором и
новгородским архиепископом Климентом. Здесь, в Переяславле, митрополит
киевский и всея Руси начал изнемогать. Он устал, устал не столько плотью,
сколько духом. Едучи из Киева в Суздальскую Русь, думал отдохнуть, вкусить
плоды посеянного и застал землю в борении и скорбях. Продлится ли жизнь
духа здесь, на этой тверди? Не потухнет ли слабый огонек веры под бурями
зла и жестокости, что облегли владимирские грады и души людей, сущих
окрест?
В конце концов он свершил все, что мог и что было предназначено ему
свершить свыше. Укрепил значение церкви здесь и в Орде, перед ханом.
Защитил ее от гибели в самые мрачные годы безвременья и утвердил ясные
правила на грядущие времена. Смирял князей, миловал, побеждал низкие
страсти корысти и себялюбия, учил и наставлял, не уставая. Его трудами
спасено то, что, как далекий огонь в ночи, указует путь заблудшему
путнику. И он наконец изнемог.
Серо-лиловое небо порошило снегом. Теперь ему до боли хотелось еще
раз увидать голубые небеса и серебряную россыпь снегов далекой волынской
родины, мягкие увалы Карпат, расписные платки и розовые лица тамошних
селянок. Он велел увезти тело свое в Киев и похоронить там. Распорядился
добром, сделал последние внушения епископам и причту. Приходя в сознание,
вновь призывал к себе князя Дмитрия, наказывал ему: <Ты глава!> Но долго
говорить уже не мог. Он даже не был сильно болен, видимо, простыл, а
главное - устал. Уже не мог объяснить вразумительно последних своих
заветов архиепископу Клименту и князю Дмитрию, которых вызвал к себе перед
смертью, и долго молча глядел на них, переводя взгляд с одного на другого.
Смежил глаза. Услышал осторожный шепот:
- Нет, еще дышит!
Приоткрыл глаза, веки уже плохо слушались, открывались с трудом,
сделал отпускающий знак...
Прошло еще несколько часов. У постели Кирилла бодрствовал его
духовник. Внизу ждали, не расходясь, все три епископа: Игнатий и Федор с
Климентом, готовились отпевать. Служка появлялся время от времени на верху
лестницы, молча отрицательно крутил головой, скрывался. Но вот, появившись
в очередной раз, молча остановился и медленно осенил себя крестным
знамением. Произнес, уже не сдерживая голоса:
- Упокоился!
По собравшимся внизу прошло движение.
Так умер митрополит киевский и всея Руси Кирилл.
С ним умерла эпоха, перевернулась страница времени, сломались
скрижали, писанные нечеловеческою рукой.
Снег падал все гуще и гуще, неслышно возникая из серо-лиловой
облачной пелены, и пушистою невесомою ризой укрывал холодную осиротелую
землю.
Над западной стороной неба поднялось огненное облако. Из него на
землю лились холодные искры - безмолвный огненный дождь. И от безмолвия
летящих огней было еще страшнее. <К мору, к войне ли! - говорили,
покачивая головами, старики. - Уж к худу, к хорошему такого не быват!>
...Она и Федор стояли, тесно прижавшись друг к другу, за стволами
дерев и смотрели на горний пожар. Облако, багровое, громоздилось, пухло,
крутилось, выбрасывая изнутри снопы холодного небесного огня. Алые и
зеленые волны прокатывались по черному небу. Выше, выше, вот они стали
меркнуть, тускнеть; облако редело, распадалось на отдельные столбы света,
от него откатывались вертящиеся разноцветные колеса, вот оно стало
тонко-прозрачным и погибло. И тьма сомкнулась разом, глухая, непроглядная.
Только уж спустя минуты начали просвечивать в ослепленных глазах холодные
капли звезд.
Промороженный воздух обжигал нос и щеки. Потрескивали стволы.
- Не могу я без тебя! - вымолвил он с безнадежным отчаянием.
- И я, Федюша. Я все тебе простила. Бог с тобой! И мужу я нарушила.
Ты жанись, Федюша! Мне сердцу спокойнее будет.
- Брат с матерью и то нудят женитьце, - нехотя признался Федор.
Недавно он встретил ее мужика. Тот зло поглядел на Федора. Бьет, не
бьет? И бьет, так она не скажет!
- Ну, прощай, Федюша! И не полюбились с тобой напоследях-то...
Она огладила его по лицу, запоминая, туже замотала плат и побежала по
скрипучему снегу в темноту. А он еще долго стоял, глядя ей вслед, и не
чуял холода, забиравшегося за воротник.
Переяславские дружины уходили в поход на Новгород. Скрипели по снегу
полозья саней, розвальни одни за другими, скатываясь с горы, вытягивались
по дороге на Купань и дальше по Нерли к Волге, прямым путем через Тверь и
Торжок. Федора взяли в дружину, но сейчас он снова был послан гонцом в
Москву торопить Данилу Лексаныча. Он скакал день и ночь, меняя коней. В
Москве свидеться с Данилой (чего он втайне хотел) не удалось. Данила с
дружиной уже ушел к Дмитрову. Федора встретил давешний боярин,
Протасий-Веньямин:
- Скажи великому князю, что выступаем! Не умедлим ужо.
Тут все было в шевелении. Сотни саней грудились в крепости и у стен.
Гомон гомонился. На разъезженном, рыжем от конской мочи снегу хлюпали
копыта, проносились легкие боярские рысаки и тяжело скакали рабочие
упряжные кони. Грузили и увязывали припас - москвичи собирались домовито.
Пока Федор путался по Москве, на его глазах две рати с обозами ушли по
Волоколамской дороге, на Ржеву и Серегерский путь, а третий обоз - по
Дмитровской, вдогон князю.
- Ты тоже скачи через Дмитров, догонишь князя Митрия дорогой! -
посоветовал боярин, и Федор, убедясь, что московская рать уже выступила,
поскакал.
Его бродячая верхоконная служба порядком надоела ему. Минуло то
время, когда Федор с жадным любопытством подъезжал к незнакомому городу,
теперь все казалось уже одинаково, и, прикидывая, что Митрий Саныч с ратью
уже подходит к Твери и там, в Твери, ему и нужно ловить свой полк, Федор
беспокоился лишь об одном: не отобрал бы кто из бояр дорогую отцову бронь,
что была оставлена им в обозе.
Он не успел, как чаял, в один день доскакать до Дмитрова, задерживали
идущие той же дорогою московские ратные обозы, и когда прибыл в Дмитров,
Данила Лексаныч с дружиною уже ушел оттуда, и Федор, мало передохнув и
покормив коня, поскакал дальше, в сугон за князем, к Твери, хотя ясно
было, что торопить Данилу уже теперь незачем, поскольку Дмитрий встретит
брата прежде, чем его догонит грамота, которую везет Федор.
Была смутная надежда поговорить с Данилой Лексанычем о войне и <обо
всем об этом> - и, разумеется, смешная. Он только мельком видел Данилу,
закованного в броню, под шубой и в шлеме с низко надвинутым налобником.
Князь проверял строй дружины, и все были тоже в бронях. <Учит!> - понял
Федор, потому что никаких новгородцев под Тверью быть не могло. К Даниле,
конечно, оказалось не подступиться.
Уже поколесив по Твери, огромной, растянувшейся, строящейся, Федор
ощутил глухую тревогу. Обилие лабазов, лавок, ряды торговых клетей,
неохватные скопища амбаров, житниц, гостиные дворы, пристани - все уже
виденное, но как-то впервые осознанное - являло растущую силу Твери. И в
том грозном розмирье, когда и Ростов колебался, и волжские города Андрея
готовы были отпасть, и Новгород уже встал на дыбы, это спокойствие
великого города казалось каким-то недобрым и неправдошным. Федор знал, что
Святослав Тверской не ладит с мачехой, Ксенией Юрьевной, и что всю семью
Святослава унес недавний мор, а Ксения растит двух Ярославовых дочерей и
младшего, родного ей, сына Михаила... Кто тут у них набольший? Князей,
слышно, чествовала Ксения... Пока о Твери, впрочем, всего больше говорили
не в Переяславле, а в Новгороде. Тверь перехватывала новгородскую торговлю
с Низом, и тверской гость в Новгороде вызывал раздражение.
Федор догнал свой полк под Торжком. Ратная служба оказалась тяжелее
должности гонца, как он убедился сразу же. Там Федор был сам себе
господин, здесь же навалилось забот, что в обозе, с утра до вечера, да еще
ратные ученья. Приходилось скакать в строю, вздев отцову бронь, с
непривычной скользящей тяжестью на плечах. По неумению он плохо подвязывал
кольчугу и первые дни, пока не объяснили старшие ратники, мучался от того,
что скользкая железная рубаха елозила по телу, при наклонах перевешивая
Федора, так что он едва удерживался в седле. Зато на привалах, по вечерам,
когда заходила речь о войне и спорах княжеских, Федор, навидавшийся
всякого, брал верх, и его объяснения даже бывалые ратники слушали, раскрыв
рты.
Мало кто знал, оказывается, что спор с Новгородом у князя Дмитрия
начался из-за посадничьих прав и суда (ратники думали, что из-за ордынской
дани). Новгородские бояре требовали посадничьей печати на судебных
грамотах и независимого от княжеского тиуна торгового суда. А это уже
ударяло по великокняжеским доходам и самой власти Дмитрия. Сверх того,
совет старейших бояр от пяти концов добивался права выбирать посадника
самим, без воли князя. С этим вместе решался и вопрос о землях низовцев на
Новгородчине.
Споры вспыхнули с особою силой недавно, когда новгородцы прослышали о
ханском ярлыке Андрею (об этом, впрочем, даже и Федор еще ничего не знал).
Тут уже Дмитрий не стерпел и своею волей сместил посадника Михайлу
Мишинича, вызвав возмущение всего города, и отшатнул от себя Славенский
конец, который до сих пор поддерживал князя против бояр Прусской улицы и
Загородья. И не помогло делу то, что новый посадник, Смен Михайлов, с
которым князь Дмитрий тесно сдружился в Ладоге, тоже был со Славны. Смен,
когда Дмитрий того меньше всего ожидал, перекинулся к восставшим.
Посольство архиепископа тоже не помогло, да и мало годился новгородский
архиепископ на роль миротворца, ибо ему передавались по новым уложеньям
многие земли по Ваге и Двине и доходы с владычного суда по всему Северу.
Как только умер митрополит Кирилл, смирять страсти и вовсе стало некому.
Возможно, переговоры с архиепископом Климентом еще и привели к
какому-нибудь соглашению, но тут новгородские бояре Дмитрия уже сами
потребовали войны. Поземельные решения Новгорода задевали и их тоже.
Новгород налагал руку на все вотчины отъехавших ко князю бояр, а у
Гаврилы, у Миши Прушанина и у иных прочих имелись свои земли под
Новгородом. И война возгорелась.
Морозы лютели. Железо - не тронь, намертво прилипало к рукам. Белый
пар подымался от дыханий. Морды лошадей, усы и бороды ратников - все было
в белом инее. Ременная упряжь лубенела на морозе. Чтобы затянуть супонь,
ее прежде отогревали в руках. На ночлегах, кто не попадал в избы, всю ночь
жгли костры. Высокое небо в неправдоподобно больших звездах,
черно-серебряный снег, и гулкие выстрелы трескающихся на морозе дерев.
Дмитрий медлил, боясь измены Андрея, но наконец подошла и городецкая
рать, правда, в меньшем числе, чем было обещано братом. Псковский воевода,
князь Довмонт, зять Дмитрия, тоже обещал помочь, хоть псковичи и уперлись,
не желая идти войной на <старшего брата>. На всякий случай Дмитрий
остановил рать на Шелони, перекрывая псковскую дорогу, и разослал отряды в
зажитье для грабежа Новгородской волости.
Вскоре прибыло посольство от новгородцев во главе с архиепископом.
Новгородцы уступали князю, просили только торгового суда. Выгадывала, в
общем, Торговая сторона со Славной во главе и славенские бояре. Дмитрий
поупирался еще, в чем-то уступил, в чем-то уступили новгородцы, которым
тоже нужна была низовская торговля, и наконец поладили. Часть ратей
возвращалась назад, грабежи были прекращены, Новгород открыл ворота
братьям-князьям, и Данила, который все уговаривал брата помириться,
главным образом потому, что хотел поглядеть Новгород, наконец-то добился
своей давней мечты, увидел великий город.
Андрей Городецкий к заключению мира прискакал тоже, хоть теперь и не
был нужен Дмитрию. Андрею не терпелось поглядеть на тех, с кем он до сих
пор только втайне пересылался. Он сразу оценил Новгород и как-то тут
больше понял брата, цепляющегося за эту северную землю.
Данил просто был счастлив. Соборы были - те самые! Терема -
точь-в-точь, как по сказанному, и иконы новгородского письма, и звон
колокольный, и торг, и люди... Пока Дмитрий улаживал свои права, получал
неполученные дани, собирал ордынский выход и черный бор, пока Андрей,
таясь от Дмитрия, на пирах и в беседах знакомился с боярами, вел разговоры
из недомолвок и обещал, обещал, обещал, Данил, утонув в изобилии торга,
бегал по мастерским, искал иконного мастера, кто бы согласился к нему, на
Москву, мастера не нашел, но заказал переписать новгородскую летопись для
себя, для Москвы, покупал сосуды и иконы в свой монастырь, Данилов,
покупал красное сукно молодой жене, шелк и северный жемчуг, шкатулку
рыбьего зуба и приглашал весною купцов к себе, на Москву, обещая выгодный
хлеб, и шкуры, и лен.
...Они сидели за трапезой в тесном тереме на Городке. Впервые,
наконец, без бояр, одни, три брата. Дмитрий с Андреем уже встретились,
когда вошел запоздавший Данил и сел прямь старших братьев. Все рослые,
крепкие, красивые. Дмитрий - выпрямившись, сведя гнутые, как татарский
лук, брови. Он принимал и чествовал сегодня как хозяин, как победитель,
как старший брат и великий князь. Андрей - быстро взглядывая на брата,
слегка раздувая ноздри, он разрешал брату быть господином сегодня,
сейчас... И сияющий, как жених на свадьбе, еще худоватый, горбоносый
Данила. Слуги вносили фряжское вино и мед, закуски и тотчас скрывались.
- Зимой Новгород не тот... А вот когда корабли, весной! - сказал
Дмитрий, и осуровевшее лицо его осветилось скупой, как северное солнце,
улыбкой.
Андрей вспыхнул, подумал: <Уколоть меня хочет?!>
- А у меня сын народился! - сказал Данила, улыбаясь во весь рот.
Андрей кинул холодный резкий взгляд, щека дернулась, и вздрогнул завиток
бороды. Дмитрий усмехнулся покровительственно.
- Мы решили назвать Юрием, ежель сын, - смущаясь, сказал Данила. -
Счас мне передали. Гонец прискакал с Москвы!
Дмитрий разлил вино:
- За новорожденного! Пусть растет умней нас, али хоть удачливее!
Андрей промолчал, опустив глаза.
Выпили.
Летом разразилась, наконец, давно ожиданная ссора в Ростове Великом.
Дмитрий Борисович опалился на младшего брата Константина. Что там
произошло - неясно, но, видимо, старший ростовский князь решил стать
самовластцем в своей земле. Копилось постепенно, а тут Константин не
выдержал и уехал во Владимир, к великому князю Дмитрию.
Дмитрий Борисович стал собирать рать и укреплять город. В Ростове
началась великая замятня. Епископ Игнатий, не сумев помирить братьев,
кинулся вслед за Константином во Владимир, молил Дмитрия Александровича
вмешаться. Дмитрий поехал в Ростов с боярами. Долго судили и рядили,
улаживая споры и которы ростовских князей, которых в конце концов не без
труда удалось <свести в любовь>.
Дмитрий возвращался довольный. Тяжелый, начавшийся грозным небесным
знамением год, кажется, минет без вреда. Уладилось с Новгородом. Удалось
уладить дела ростовские. Все было тяжело, все долило, почасту не хватало
сил, денег, ратей... Или так казалось со стороны, что отцу все дается
легко и просто?
Он лишь порою хмурился, вспоминая упрек в единодержавии, брошенный
ему ростовским князем. Веско ответить ему Дмитрий так и не сумел и теперь
досадовал на себя. Ответить было бы нужно. Очень нужно! Но как?
Снова созревали хлеба, лето перевалило на вторую половину. В листве,
тяжелой и пышной, уже не было весенней яркости, и хоть нигде не
проглядывало еще ни одного желтого листа, но уже их предвестье чуялось в
дремлющих кронах дерев, в жаркой истоме полей, вянущих травах и пыльном,
словно выцветающем, небе.
Во Владимире он узнал от великого баскака, что Андрей получил у
нового хана, Туданменгу, ярлык на все великое княжение и уже отбыл в Орду
за помочью. Татарин глядел на князя глумливо. Дмитрий смолчал. Сдержался.
Пройдя к себе, потребовал городового боярина. Боярин отсутствовал. Слуги,
как тараканы, попрятались по углам.
Мир рухнул.
Дмитрий сжал кулаки: <Эх, Андрей!> К сердцу подступила боль. Быть
может, я виноват? Вспомнил, как сидели в Новгороде... Лицо Андрея...
Горячий гнев вытеснил растерянность и страх. Нет, он еще поборется! Власти
просто так не отдаст! Собрать всех! Вооружить город! (Но кого? И как
собрать?! Где бояре?! Владимирцы разбегаются, как мыши... И нет
митрополита!)
Владимирцы, и верно, разбежались все. Охрана осталась только своя,
переяславская. Его встретил Окинф, сын Гаврилы Олексича.
- Ты не убежал? - спросил, не сдержавшись, Дмитрий.
- Нам, переяславцам, куды бежать? - ответил Окинф, не обижаясь. -
Обороним, коли заможем...
Ратники, брякая оружием, собирались к своему князю. Иные были в
крови, наспех перевязаны.
- Татары хотели забрать казну, да наши не дали. Тута маленько сшибка
вышла! - объяснил Окинф. Прибавил, помолчав: - Баскак отряд послал в
Переяславль, упредить бы!
- Когда? Что ж не сказали! (Собрать всех, кого можно. Скакать.
Догнать. Укреплять Переяславль.) - Он уже понял, что тут, во Владимире, не
удержаться.
- Как батюшка?
- Батюшка здрав. Переяславль стережет, да вот от татар худа не стало
б...
Дмитрий обозрел напряженные, повернутые к нему лица и приказал
негромко, но твердо:
- Скакать в ночь!
Светлое солнце, не покраснев, опустилось за рожь, оставив на краю
неба золотистую, быстро тускнеющую пелену. Федор поднял голову. Выше
облачной дымки лежала спокойная светлая голубизна. Размазанные по окоему
сиреневые полосы облаков темнели. Это небо! И эта тихая, еще ничего не
знающая о своей участи, с налитыми хлебами, готовая родить, земля. Литое
колесо солнца, на которое было не больно смотреть глазам... Тишина,
проломанная коваными копытами. Бешеный скок коней.
Мчались, пересаживаясь с коня на конь. У кого-то захрапела и пала
лошадь. Ратник отстал, снимая седло. Ждать не стали. Привал сделали перед
утром. Вываживали коней, не пуская сразу к воде. Ноги плохо слушались
после седла. Хотелось все бросить и повалиться наземь.
Серая мга съедала звезды.
- И ласточка низом! - сказал чей-то голос из темноты. - К дождю!
Другой поддержал:
- Как польет, тут те, и по мокрому-то, вборзе не поскачешь!
Федя, шатаясь, подымался от ручья. Князь с боярином Окинфом стояли на
бровке, оба слегка расставив ноги, рисуясь крепкими черными тенями на
рассветном небе, и он невольно подивился выдержке воевод.
- Татары беспременно возьмут на Юрьев, - говорил Окинф. - А мы лесной
дорогой. Должны упредить... Кони у их! - Окинф присвистнул.
- Не стали бы казну отбивать в Юрьеве!
- Казну Морхиня довезет, люди есть. Да нет, татары сами тоже не
начнут, сколько их тута? Горсть! Во Владимире не взяли! Юрьевский князь не
даст...
Они прошли. Федор, дойдя до своих и без вкуса пожевав хлеба,
повалился на попону...
Разбудил мелкий теплый дождик. В тумане шевелилась рать.
- Седла-ай!
Небо серело.
- Обложной! Ну, ветерок бы хоть! - толковали, подтягивая подпруги и
взнуздывая коней, ратники.
- Кажись, задувает...
- Дай бог!
Дорога раскисла враз. Со скока скоро перешли на рысь, дальше ехали
шагом.
Небо осветлело. Поднялся ветер, и пошел крупный дождь. Вымокли до
нитки, зато скоро тучу свалило и стало проглядывать солнце. Густой пар
стоял над прудами. Подсиненное облачное молоко рыхло волочилось, таяло,
открывая синие размытые проталины. Белой порошею цвела на паровых полях
свинка. Редко-редко доносился со стороны крик ратая да далекое конское
ржанье, и снова только глухой чавкающий топот сотен копыт, шумное дыхание
людей и лошадей, стук или звяк стремени да по временам резкий окрик
старшого. Казалось, неоглядная тишина волнами расступалась и снова
смыкалась позади проходящей рати, гася все звуки. В тишине наливалась рожь
и яровые, светло колосился овес. А небо намокало лиловою влагой, от земли,
от травы парило, солнце грело сквозь прозрачную облачную пелену, и ветер
сушил землю, начинавшую ошметьями отлипать от копыт коня. И сквозь волглый
зипун Федору уже начинало парить плечи и спину.
Уже показались сосны. Твердая лесная земля обрадовала всех. Кони
перешли с рыси на скок. Вытягиваясь длинной змеей, ратники исчезали под
влажной крышей бора.
<Успеть, успеть, успеть!> Уже ярость скачки захватила и людей и
животных. Еще кто-то, захрапев, сполз с седла, еще чей-то конь,
шатнувшись, сбился и стал заваливаться. Мокрые сосновые ветви хлестали по
лицу.
Стало жарко. Солнце высушивало ветви. Густо парило, обдавая горячим
лесным духом хвои, муравьиных куч, черничника и болотной травы. Почти не
останавливаясь, пересаживались опять на поводных коней. Скакали. К вечеру
небосклон опять облегла нешуточная туча, похоже, к большому дождю.
- Уже близко! - пронеслось по рядам. Кого-то услали вперед, хотя
казалось, что быстрее скакать уже нельзя, и Федор потрогал в тороках
увязанную бронь.
Пахнуло холодом. Быстро темнело. Туча, густо-синяя, сизая, цвета
голубиного крыла, закрыла уже треть неба. Вечернее солнце вдруг вырвалось
из-за дальнего края ее, и Федор, оборотясь в огненное пыланье лучей, на
миг ослеп, только радужные круги пошли перед глазами. Солнце легло на
дальний лес, зажгло красными свечами стволы сосен, закрапал дождь, и над
лесом, над пронзительно зеленой хвоей багряных сосен встала высокая
радуга. И туда, под арку радуги, спешили, переходя с рыси на скок, князь с
дружиной, чая уйти от дождя и опередить татар.
Выскакав из лесу, они сгрудились на холме вокруг князя. С угора
открывалось широко вперед, туда, к Переяславлю, еще не видному за холмами.
- Рать турит!
- Наши!
- Татарва!
- Наши! По шапкам видать!
- Успели, кажись!
- Ну, Митрий Саныч, - выкрикнул кто-то весело, - век не позабыть, как
скакали нонеча!
И Федор, поднеся трясущуюся руку с плетью к глазам, бурно дыша и
ногами ощущая, как тяжело дышит, раздувая бока, конь, тоже запомнил
навсегда отсюда, с холмов, сбегающую вниз дорогу, развороченное,
дымно-кровавое небо и внизу тусклые, блекло-рыжие кровли соломенных
деревень.
От Переяславля им встречу скакали, размахивая шапками, верхо
...Закладка в соц.сетях
