Жанр: История
Государи Московские 1. Младший сын
...а город, но, подумав так, только перевернулся на бок и
уснул.
Второй день тоже был заполнен деловой суетой, и Федор рад был уже,
когда удалось пристроиться гребцом на лодью, что шла в Юрьев монастырь.
Пока боярин был у настоятеля, Федя сумел сбегать в собор, подивиться его
торжественной строгой высоте, и оглядеть кельи, и даже высунуть нос за
ограду. Запыхавшись, он подбежал к лодье как раз, когда боярин уже
спускался к причалу. Миша Прушанин (это был он) оглядел разрумянившегося
молодца:
- Впервой, что ли?
- Впервой! - ответил Федор, отзывчиво улыбаясь боярину. Тот подумал,
поерзал, усаживаясь:
- Небось город охота поглядеть?
Федор так радостно и так откровенно кивнул, что и боярин и остальные
гребцы рассмеялись. Миша ничего не сказал, но когда подъехали к
городищенскому причалу и стали вылезать, боярин придержал Федю за плечо и,
поискав глазами в толпе на берегу, окликнул:
- Терентий!
- Я, батюшка! - отозвался тот.
- Етого молодца возьми тоже!
И, подтолкнув радостного Федора по направлению к Терентию, Миша
неторопливо прошествовал в гору.
Федор готов был плясать. Пришлось, однако, долго ждать, потом грузить
лодью, потом снова ждать.
Наконец оба боярина спустились к причалу, и они тронулись. Лодья по
течению шла ходко, и Федор, занося весло, каждый раз бросал мгновенный
жадный взгляд на выраставший и близившийся Детинец. У него, как это часто
бывало с ним, разделились руки и голова. Руки споро, с юношеской
ухватистостью делали свое дело, гребли, выгружали, вытягивали лодью, а
глаза, широко раскрытые, полные восторга, жадно пили окружающую его
красоту и деловитое кипение сказочного города, пили и не могли напиться...
Речными воротами поднялись в Детинец. Два величавых собора, справа и
слева, малые церкви, палаты, и люди, люди, - какие-то другие, иные, чем у
них в Переяславле. Чем иные, он не мог еще понять, но видел, чуял -
глядели как-то не так! С мгновенным интересом, но без того, чтобы, раскрыв
рты, долго пялиться вослед. И еще подметил он, подходя к храму Софии
Новгородской, - и тут-то понял отличие! - горожане одинаково оглядывали и
его, с остальными мужиками, и бояр, Мишу с Терентием. Оглядывали, словно
уравнивая взглядом. <У нас бы, - подумал он, - глядели на боярина на
одного, а холопов при господине и не заметят!> Храм, после владимирских,
не поразил высотой, но поразил Федю богатством убранства, и он снова
подумал, крестясь и оглядываясь по сторонам на расписанные стены, на
золотую и серебряную утварь, на иконы, с которых глядели на него мощные и
строгие святители: какой же это гордый город!
Ему очень хотелось бы теперь пробежать по мосту на ту сторону, где
целый хоровод бело-розовых храмов и муравьиное кипение людей обозначали
место великого новгородского торга, но бояре двинулись внутрь города, по
Прусской улице, и Федя, только ступив на тесовую новгородскую мостовую и
увидав высокие, изузоренные, в плетеных зверях и травах, расписные и
золоченые хоромы, забыл все на свете. Он не знал, что идет по боярской
улице, где в каждом доме жил кто-нибудь из великих бояр Софийской стороны,
и думал уже, что в таких дворцах живут все без исключения горожане.
Впрочем, и обычные посадские дома - с поднятыми на высокий подклет
повалушами, с резьбою на воротах и висящими в воздухе галереями,
опоясывающими срубы на уровне горнего жилья, - не заставили его
разочароваться. Боярин, после того как мешки и кули перегрузили из лодьи
на телеги, отвезли, сгрузили и сносили в терем, позволил Феде погулять по
Новгороду. Федор того только и ждал. Он бегом направился к Великому мосту,
все время проверяясь по софийским, видным по-над кровлями, куполам. Он шел
и дивился. На Великом мосту он застыл на самой середине, следя, как
осторожно снуют по запруженной судами реке лодьи и учаны, как уходят вниз
по течению реки застроенные, в грудах леса и товаров берега, впитывал в
себя островерхие кровли, башни, ограды, ворота, купола, сады... Мимо него
шли и ехали, чаще шли. Тут и богато одетые люди ходили пешком. На ногах у
них были легкие кожаные поршни из цветных кож - да и не диво! <По тесу, не
по грязи ходить!> - подумал Федор. По необычным коротким одеждам и
круглым, свисающим на бок шапочкам он догадывался, что тот вон, и тот, и
эти - заморские гости; и их обилие, и то, как свободно они ходят, не
привлекая ничьего внимания, тоже удивляло Федора. У нас бы уж мальцы
следом побежали за таким-то! Он двинулся дальше, через мост, и, разом
утонув в стеснившей его толпе, стал подвигаться к торгу.
Торг оглушил и ослепил. Кругом кричали, торговались, зазывали,
смеялись, ссорились. Федя уже ничего не понимал и не видел толком. У него,
как в детстве, закружилась голова. Его толкали, он не обижался, не замечал
порой, и все шел куда-то. В глаза бросались то горы воска, то
многоразличные ткани и целые поставы иноземных сукон, то груды точеной,
резной, поливной и кованой посуды... Он сам не знал, как его занесло в
железный ряд, где узорчатые новгородсие замки наполнили его всего
восторженной завистью. Ему о сю пору мало что приходилось запирать, и
замки были ему совершенно не нужны, но бог ты мой! Тут тебе и русалки с
рогом, и змеи какие-то, и скоморохи - руки кренделем, тут и махонькие
золоченые замочки и огромные, что, почитай, и не подымешь одною рукой... А
какие ключики к ним! А какие ларцы, с какою узорною оковкой! Федор
переходил от замка к замку, не чуя, что его пихают, не понимая, что мешает
продавцам и покупателям. Трогал, трепетно брал в руки. Не сразу понял, что
его уже несколько раз окликнули. Подняв ослепленные сияющие глаза, увидел
за прилавком такого же, как он, молодого парня, в соломенных, золотистых
кудрях, бело-румяного, с лукаво-озорным усмешливым взглядом.
- Ай не слышишь? - спрашивал тот, весело-любопытно оглядывая Федора.
- Купляй!
Федор улыбнулся, широко и застенчиво, развел руками.
- Не на что!
Парень усмехнулся.
- Отколь сам-то?
Федя, заалевшись, ответил.
- Далече! - присвистнул купец. - Цего ж ты с Низу приехал, а
никоторого товару не привез? Ты бы оттоль цего ни то взял, а здесь
торганул, глядь, и какую гривну скопил! Видать, цто не тверской! Звать-то
как?
- Федюхой.
- Федором, значит. Ну, а меня Онфим! Да ты тута стань, за прилавок,
вон сюда, чать не украдешь!
Парень при этом заговорщицки подмигнул Федору, как свой своему, и
Федя, которому парень и сразу показался приятен, тут уже влюбился в
новгородца окончательно.
Тот отпускал товар, шутил, рассыпая частоговорки, окликал
покупателей, спорил с кем-то, принимал серебро и шкурки белок и в то же
время успевал расспрашивать Федора: кто он, каких родителей, почему и как
приехал к Господину Нову Городу, - и скоро знал о Федоре, почитай, все.
- Ну-ко, раз грамотный - пиши тута! - приказал он Федору, подвигая
ему вощаницы и писало, и Федя, с замиранием сердца приняв то и другое,
стал записывать то, что приказывал ему Онфим: название товара и цену.
Онфим заглядывал через плечо на Федины старательные, прямо поставленные
буквы и, убедясь наконец, что переяславец не сбивается, уже только бросал
ему:
- Воротный! Две ногаты с белкой! На ларец два! Четыре куны пиши!
Первый раз, кажется, Федя увидел прямую нужду от своей грамотности.
Он взмок от усердия, излишне сильно надавливал на писало, иногда царапая
доску, но писал и писал, изредка вспоминая свое учение и подзатыльники
брата. Тут бы стоять, дак и подгонять не нать было, у их, видать, без
грамоты не проживешь!
- Ты хоть знашь ли про дом-от отцов, цел ли, нет? - спрашивал меж тем
Онфим, отпуская очередного покупателя. - Може, там от дома вашего одне
головешки!
- Ну, ладно, парень, - сказал он наконец. - Складывай вощаницы и
пошли!
- Куда?
- Как куда? Поснидашь с нами, как-никак заработал! С батей
перемолвишь, може, и насоветует что!
Он быстро собрал мелкий товар в коробью, засунул вощаницы и выручку в
торбу, перемолвил с каким-то мужиком, заступившим его место, и легонько
подпихнул Федора, который от смущения приодержался было.
- Вали!
Они выбрались из толкучки торга. Пока выбирались, Онфима несколько
раз окликали и раза два даже назвали Олексичем. <Словно жениха на
свадьбе!> - подумал Федя. Впрочем, начав привыкать к местной речи, он уже
уловил, что здесь у всех в обычае уважительно именовать друг друга, а не
так, как у них на Низу: Федюхами да Маньками. Это тоже отличало Господин
Великий Новгород.
Пришли. Отворились резные ворота.
- Наш двор знают! - похвастал Онфим. - Спроси на Рогатице дом Алексы
Творимирича, тут тебе всяк укажет! Батько мой.
Федор, глядя на высокие хоромы, только ахал. Вот живут! Поди, и топят
по-белому, чисто боярский двор!
- Вота, батя, гостя привел! Не обессудь! - представил его Онфим.
- Здравствуй, молодечь!
Отец Онфима был невысокий, грузноватый, с сильною сединой и лысиной в
редких кудрях, с отеками под глазами, но со все еще быстрым взглядом. И
когда уселись и Федор посмотрел на Онфима рядом с батькой, то понял, что
Олекса Творимирич был в молодости такой же, как сын, - ясноглаз и кудряв.
Матка Онфима, грузная, с двойным подбородком, несколько недовольно
оглядела Федора, и он невольно поежился.
- Не купечь?
- Не! С обозом я.
- Тверской?
- Переяславськой.
- Етто?..
- Князь Мятрию княгиню привезли. Давеча на Ильмере покачало, баяли.
Матка Онфима сама села за стол. Его бы мать сейчас подавала. И тут у
их по-иному. <Девку держат!> - догадался он.
Ели уху, хозяин угощал:
- Стерляди нашей отведай-ка! Батько-то кто будет?
- Батько убит у его, - подсказал Онфим, - под Раковором.
Олекса Творимирич оживился, глаза блеснули молодо:
- С князем Митрием, говоришь? Я ить тоже! Вота оно, как быват!
- Батя на той рати мало не погиб! - с гордостью пояснил Онфим. - Его
из самой сечи вытащили!
Олекса Творимирич принялся вспоминать, расчувствовался даже. Федор во
все глаза глядел на человека, который дрался там же, вместе с отцом, быть
может, даже говорил с ним или был рядом в бою. Даже Олексиха, хоть и
глядела сурово, положила молча ему новый кусок в тарель.
- Дак как, гришь, батьку звали твого? Михалко, Михалко...
- С Олександром ушел, дак ты вспомнишь ле! - подала голос матка
Онфима.
Когда уже подали горячий сбитень, Онфим, покраснев, поведал:
- Вот, батя, дело у гостя. У батьки-то у егово хоромина была на
Веряже... Дак как ни то ему подмогнуть в ентом дели...
- Грамотка есь! - поспешил пояснить Федор.
- Дак не дите ить! - пожала плечми Олексиха. - Сам пущай и сходит к
Подвойскому!
- Ты, мать, не зазри, - мягко остановил Олекса. - Человек молодой,
истеряетси тута, с нашими-то приставами да позовницами...
- Дак я сам, конешно... - начал было Федор.
- Сам-то сам, а все погодь, парень, - возразил Олекса Творимирич. -
Покажи грамотку ту! - Отставив от лица подальше и щурясь, он разбирал
грамотку, покивал головой. - Ето мы обмозгуем. Вот цего, Онфим! Тута
Позвизда нать!
- Вота уж и Позвизда Лукича мешать, тьпфу! - снова вмешалась матка: -
Потолкуй с Якуном!
- Ладно, молодечь. Приходи завтра, сделам! Мы с твоим батькой тезки.
Федя ушел окрыленный.
- Будешь всякому шестнику помогать! - не вытерпела Олексиха по уходе
Федора.
- Не говори, мать. Где ни то придет еще встретитьце. Все православные
люди!
- То-то, православные! Кабы ратитьце с има не пришлось! Цего Дмитрий
рать собират?! На корелу?
- Корела нонь к свеям откачнулась, ее не грех и проучить.
- Ну и учили бы сами! Ярославу не дали, дак Митрию топерича...
ГЛАВА 37
В ближайшие дни Федору пришлось помотаться. От работы его никто не
освобождал, и вырываться для своих дел приходилось чуть не украдом.
Наученный новыми знакомыми он, однако, успел побывать в вечевой избе,
вызнал и то, что отцов дом цел и что живет в нем какой-то Иванко Гюргич;
упросив своего боярина, успел поговорить о доме и с княжьим тиуном,
заручился у него еще одной грамотой и наконец воскресным днем, одолжив,
все по той же боярской милости, коня, с некоторым замиранием сердца выехал
в дорогу.
Он доскакал от Городца до Новгорода и Рогатицкими воротами проехал
через весь город, мимо торга, Ивана-на-Опоках, Ярославова дворища с храмом
Николы, переехал мост и, обогнув Детинец, поднялся на гору. Тут он уже
начал спрашивать и дальше так и ехал, по пословице, что язык до Киева
доведет.
Дорога вилась вдоль речки, ныряла в перелески, наконец с пригорка
открылось селение. Серые крыши, крытые тесом и дранью, казалось, тускло
отсвечивали, как вода в пасмурный день или старое серебро. Федор проехал
селом, не решаясь спросить, наконец остановился у одной изгороды.
- Иванко Гюргич? А вот еговый дом! Родственник али кто? Не узнать
словно?
- Дело к ему...
- А... Дома, кажись!
Федор спешился, привязал коня. Он еще медлил, оглядывая большой, на
подклете, красно-коричневый дом. Как-то в голове не умещалось, что это вот
и есть отцова хоромина. Их дом в Переяславле выглядел куда скромнее.
Хозяин сам вышел на крыльцо.
- К кому, молодечь?
- Иванко Гюргич?
- Я буду.
- Грамота у меня... - Федор запнулся и покраснел. - На дом грамота.
Мово батьки дом-от!
Новгородец глядел на него, соображая, и покачивался с пятки на носок.
Федору показалось, что он сейчас оборотится и уйдет, захлопнув дверь.
- Дак вот! - сказал он, постаравшись придать строгость голосу. -
Вхожу во владение!
Новгородец поглядел по сторонам, уставился на коня, снова оглядел
Федора.
- Цего-то не понимаю, парень! Покаж грамоту ту!
Он долго читал и перечитывал и все не выпускал грамоты, и Федору
опять показалось, что он раздумывает, как спровадить Федора, оставя
грамоту у себя. Наконец спросил:
- Дак умер, Михалко-то?
- Батя умер.
- Дак чего тебе-то нать?
Федор, наконец, озлился. Решительно вырвав грамоту из рук новгородца,
он возвысил голос:
- Чего нать? Свой дом получить! Али позовников покликать?
Новгородец, поняв наконец, что ему от Федора просто не отделаться,
зазвал его внутрь. Женка оборотилась, разглядывая Федора.
- Цто за таков молодочь?
- Да вот, выгнать нас с тобою хочет! Не знать уж, кто и такой.
- А ты его самого выгони! - с угрозою взяв руки в боки, посоветовала
женка.
- Ты вот что! - с расстановкой произнес Федор. - Грамоту чел? Я в
дружине князь Митрия. Будешь тута чудить, приеду с боярином со своим, он
меня послушат, да с тиуном. Тебя укоротят враз. Етова хошь?
- У, такой-сякой! Счас иди! И вон из моего дому! - начала было женка,
но новгородец остановил ее:
- Ты поди-ка, поди. Мы тут сами разберем!
Она вышла, хлопнув с размаху дверью.
- Мужиков созвать да выкинуть его и из села! - проговорила она,
уходя.
Стали рядиться. Новгородец упирал на то, что земля, по закону,
<новогорочка> и никому из низовцев принадлежать не может. Тогда Федор,
смотря в колючие глаза хозяина, возразил:
- Пущай. Землю бери, а дом не твой, дом отцов, вота. Дом очищай счас,
и все!
Новгородец с усмешкой возразил было:
- А цего тоби хоромы без земли?
- Чего, чего! - взорвался Федор. - В дружину наместничу перехожу,
тута буду жить!
Новгородец сбавил спеси, глаза забегали.
- Бери отступного...
- Очищай!
- Слушай...
- И слушать не хочу!
- Запалят тя и с домом!
- И деревню спалят как раз, - спокойно возразил Федор.
- Цего просишь? - сдался новгородец.
- За дом?
Торговались долго. В конце концов новгородец предложил коня с
приплатой. Выходили, глядели коня. Задирали храп, смотрели зубы, щупали
бабки. Конь был хорош.
- Добрый конь! - говорил новгородец, и по сожалению в колючих глазах
яснее, чем по стати, виделось: да, добрый. Наконец сошлись на коне с
пополнкой в пять ногат. За такой терем это было даром. Но Федор знал, что
иначе совсем бросит и не возьмет ничего.
Захотелось еще что-то добыть от отца. Спросясъ, полез в клеть,
соединенную тут с избой под одну кровлю. Долго рылся в старой рухляди, что
свалили тут, очищая жило для нового хозяина. Что поценнее уже, видно,
давно выбрали. Волочились какие-то тряпки, ломаная деревянная и лубяная
утварь... Все было не то. Вот проблеснуло что-то. Но оказалось - просто
ломаный стеклянный браслет, тоже не то... Федор отчаялся было, как
новгородец, уже долго молчавший у него за спиной, подал голос:
- Солоница есть. Не твой ли батька резал?
Захотелось верить, что, верно, отцова. Подобрал еще крохотную медную
иконку, всю покрытую сажей и зеленью. Верно, тоже была в отцовом доме,
сунул в калиту - потом отчистить. Все, кажись! Новгородец помягчел, видно,
тоже что-то переломилось. То было отобранное, стало купленное. Зазвал
выпить пива на дорогу. Женка взошла, шумно дыша, молча налила чары и снова
вышла, пристукнув дверью.
- Как там у вас, на Низу? Татары сильно зорят? - спрашивал
новгородец. Федор отвечал односложно. Он еще не понимал, что дела торговые
надо отделять от обиходных, и продолжал дуться.
Дверь опять отворилась, и в жило вошла старуха, еще крепкая на вид,
осанистая, с крупным мускуловатым лицом.
- Поведай, Гюргич, каков таков молодечь?
Она пытливо разглядывала Федора, уселась:
- Михалкин сынок? Молодший? Как кличут-то? Федей? Знала батьку
твого... - Она помолчала, спросила: - Ну, Гюргич, продал дом-то?
- Продал, - со вздохом ответил хозяин, - на коня сменял.
- Ну и дешево обошлось, и не журись! - сказала старуха. - Зато
теперича во своем будешь! Я ить толковала тоби, кто ни то есь у Михалки
родных!
- Вот, искал, нет ли цего от отца! - отозвался хозяин. - Говорю, у
тебя, Макариха, нету ли?
- Ужо погляну! Ты заходь, молодечь, в мою хоромину! - позвала
старуха. - Третья отселева! - Она поднялась, вышла.
Федор кончил с хозяином. Передали повод из полы в полу. Звали
послухов, при них Федор отдал грамоту. Снова пили пиво. Иванку поздравляли
с покупкой, Федора оглядывали уже без вражды, с интересом. Хлопали по
плечу:
- Наш по батьке-то!
Старуха не ушла, ждала его на улице. Он завел коней за огорожу
покосившегося дома, опять с некоторым страхом, уже понимая по значительным
ухмылкам мужиков, что это, верно, и есть та <сударка>, о которой с
раздражением говорила мать. Он даже хотел и не заходить, но любопытство
пересилило. В горницу ступили, пригнувшись. Дом сильно просел и пол
покосился весь в сторону печи.
- Посиди, молодечь! - велела старуха. Достала меду, поставила на
стол. Федор не знал, о чем говорить, да и старуха не столько спрашивала,
сколько глядела на него.
- В матерь, видно, пошел! - заключила она. - А руки отцовы, таки же
вот, и персты еговы, и долонь...
Федор не знал, что ответить. Поворотясь к коробье, стоя спиной к
нему, она спросила глухо:
- Помнишь батьку-то?
Порывшись, достала серебряный перстень с темным камнем.
- Вота! Память мне была от батьки твого. Да уж в домовину не
унести... Возьми!
Отец, судя по этому перстню и по тому, что дома лежала дорогая отцова
бронь, явно знал когда-то лучшие времена. Верно, еще до них, до их
рождения... Федор, несколько враждебный до сей поры к старухе (поминая
отцовы свары и слезы матери), тут вдруг понял, почуял, как тяжко ей
теперь: одинокая пустая изба - бобылка, должно; ему вдруг стало горько и
на миг показалась близкой эта чужая старая женщина. Он даже застыдился
своей молодости, силы, того, что у него еще было все впереди, а тут все
уже позади, в прошлом, все уже безвозвратно прошло и прожито. Он уже с
неохотою принял дорогой перстень, раздумывая, не вернуть ли. Все же для
нее - последняя память.
- Прими, прими! - угадав его колебания, сказала старуха. Голос у нее
пресекся, и Федя уже со страхом сожидал, не увидать бы слез. Но она
справилась с собой и сама поторопила Федора:
- Езжай, время не раннее!
- Прощайте!
- Прощай... - Она помедлила, назвать ли его именем, но не назвала. -
Прощай, молодечь!
Новый конь, насторожив уши, тихо проржал, было попятился идти назад,
всхрапнул, натянув повод, но Федор не шутя рассердился, пристрожил, и конь
покорился новому хозяину.
Дивно было: был дом, стал конь. С пригорья, привстав на стременах, он
оглянулся, поискав глазами тесовую кровлю, почти неразличимую среди
прочих. Знал, что уже сюда не воротится никогда.
На Городце коня переглядели все ратники.
- Ну, Федька, теперича ты воин! - заключил старшой. Федор как-то не
вдруг понял, что собственный конь меняет его положение. Только когда его
вызвал боярин и, тоже оглядев и одобрив коня, велел скакать гонцом во
Владимир, он сообразил великую истину того, о чем постоянно говорили
ратные: по справе и служба.
И вот он сидит, прощаясь напоследок, в хоромах у своих новгородских
друзей. Конь осмотрен и одобрен. Федора заставляют рассказать, как было
дело. Он сказывает, гордясь и маленько стыдясь, что продешевил.
- Городецкие пеняли, что земли отступился!
- Ну, ето как бы тебе сказать! - возражает Олекса Творимирич. - Цего
тамо бают на Городце, слушать не нать! Был бы ты наш, новгороцкой - иное
дело. А об етом у нас уж и в совети решали, чтобы низовцам, значит,
новгороцкой земли не имать! Чтобы уж коли твое, дак оно твое!
Мы уехали в голод, воротились: пепелище. А свое место-то! Никто тута
не позарилсе. Теперь подумай: я ворочусь, а тут ну хоть и ты построилсе.
Хорошо ли то? Всем равные права, дак почто ж тогда Господин Великий
Новгород?! А так, позови - встанем! Есь что защищать!
...Дак и с вами! Ордынский выход платим? Платим! Черный сбор по
времени даем князю. Ну уж, а покойный князь Ярослав цего надумал - гостя
торгового выводить от нас! Не гневай, а етого и твоему князю Митрию не
позволим!
Ну, а ты, ето верно... Твой батька лег под Раковором... Как ни то
надо сообча... А только, чтобы земля была Князева, как у вас, на Низу, ето
не дело, нет, не дело! Князь какого ни то иноземца посадит мне на шею. А
что удержит? Скажет: тот лучше дело знат! Немчин какой - скажут, порядка
поболе; фрязин - сукна навезет, жидовин - этот похитрей меня, да и
кланяться князю сумеет, как я не могу; бесермен-персиянец богаче окажет,
шелка навезет... А хоть бы и из своих! Тверич князю Ярославу хоть - свой
ему, ну а Митрию - переяславцы свои. А я при чем? Князево дело быстро
сполнено. Ты сиди, Олекса, вразнос селедками торгуй Христа ради. Альбо по
деревням полотно для того же жидовина купляй. Ну а меня уж, когды под
Раковор кровь проливать, разве попросят, тогды поклонятце: Олекса, мол,
Творимирич, не выдай! Своей родимой стороны... Господь тебе воздаст! На
том свети. С присными одесную себя посадит близ престола вышняго. Так-то
вот!
А за что тогды кровь-то лить? Озришься - ропаты немецки настроят,
каки ни то свои и домы, и одежа ихние; не пройди, не ступи: невежа,
скажут, неумыта рожа! На могилу земли дадут ли еще! Разве два локтя
пожалуют, родимой-то, кровью моей политой... Вот так-то, всем единако
ежели! Вот те и равные права! Тута мне Новгород защита, а там... И кого
тогда ты будешь защищать? Етого бесермена своею головой? Вот тебе и
государсьво!.. Да хоть и из своих... Были тут всякие! Свой-то подлец еще
хуже. Чужого видать, а етот, как тяжко ему - <я с вами!>. За твоей спиной
отсидеться. Как доходы делить - <я впереди!>. А как беда обчая - <мне су и
дела нет!>. Землю продаст, серебро с собою, и укатил в иное княжесьво.
Нет, ты тута живи, тута и обиходь! Уж коли у боярина земли по Шелони, да
ворог подступит, дак я ему доверю, пущай рать ведет! Свое оборонит зубами!
Как и мне, Новгорода ся лишить - куды я денусь? Вот терем - я сам рубил!
Сруби дом, заведи с ничего. С двуста белки да с десяти пудов железа с
отцом дело начинали! Вота! Глянь! А ты - обчие права...
Федя, весь заалевшись, решился-таки высказать, что власть должна быть
обчей, но по любви...
- Дак вот тута и полюби! - вздохнул Олекса. - По любви ты должен бы
дом-от Иванке Гюргичю подарить... По любви опеть выиграт тот, кто хуже. Ты
его полюбишь, он тебя обдерет да сам и надсмеетси.
- А Христос?
- Христос всякого имущества отвергся, а мы грешники. Ему на земле
было как на небе.
Федор много хотел бы сказать, да не решился, он понимал, что
новгородцы по-своему правы, но и то не давало ему покоя, как же тогда
всем-то, соборно, вместе?! Что князь может быть несправедлив к своим людям
и почитать иноземцев, это ему и вообще как-то раньше не приходило в
голову... Может, и я, как тверич, своего князя защищаю? - думал он. - Ну
кабы не Митрий Саныч великим князем, а кто другой?! Решить всего этого,
впрочем, он не мог и потому молчал. Спор, наконец, утих сам собой.
На прощанье Олекса достал плат:
- Вот, молодечь, може свидимся, може нет, а...
- Девке подаришь! - усмехнулась хозяйка.
- Ладно, - возразил Олекса Творимирич строго, - девкам ищо надарится,
матери отвези!
И по тому, как дрогнул вдруг у него голос, Федя понял, что этот
старый купец очень любил свою мать, продолжает помнить и теперь и, может,
даже и его, Федю, дарит ради той, покойной. Прощаясь, он поклонился в пояс
хозяину и хозяйке, сердечно расцеловался с Онфимом. И - в путь. Прощай,
Господин Великий Новгород!
И еще одна непрошеная мысль холодом обжигает его, когда он, уже
выехав за Рогатицкие ворота по направлению к Городцу, оборачивается и
озирает уходящий в закат город, - мысль о том, что ежели Дми
...Закладка в соц.сетях
