Жанр: История
Государи Московские 1. Младший сын
...сборчатых рукавов
затканы жемчугом, и все это для него, для его радости и веселия. Послы
привезли поминки, и веские шероховатые гривны новгородского серебра
пополнили опустевшую переяславскую казну. Послы привезли меха и кречетов,
поставы драгоценных ипских сукон и дорогой <рыбий зуб>. Послы приглашали
его на всех прежних грамотах, а это означало, что ни черного бора, ни
печорских даней ему не видать. Дмитрий согласился, он сейчас соглашался на
все. Что и как будет он делать в Новгороде - об этом надлежало подумать
позднее.
Дмитрий пировал, и у него лишь порою мелькала мысль о давешнем
разговоре с боярином отца, Федором Шимановым. Разговор шел про Данилу,
младшего брата, которого Федор Юрьич Шиманов, приставленный к Даниле еще
покойным отцом, просил выделить и наделить уделом. Речь шла о Москве.
Дмитрий отвечал, что подумает. Брата наделить, конечно, было нужно, но
охотнее он дал бы ему - и не в удел, а в кормление - Кострому. Костромой,
однако, пришлось поступиться, чтобы утишить Андрея. Москва же была нужна
как путь на Смоленск, на Чернигов и Киев. К тому же и дани с московских
черных волостей росли и росли. Крестьяне с юга, с Черниговшины и Рязани,
все бежали и бежали туда, на север, под защиту болот и лесов. Думая о
Москве, Дмитрий начинал морщиться. В конце концов через того же Федора
Юрьича он передал брату, что готов дать ему владельческие доходы от
Москвы, а жить предлагал по-прежнему в Переяславле.
С новгородскими гостями засиделись допоздна. Заглянув к детям,
Дмитрий прошел в изложницу. Жена приподнялась - никогда не засыпала без
него:
- Матушка прошала, Митюша.
- Завтра, завтра!
Он скинул платье. Повалился в постель. Заключил жену в объятия... Уже
засыпая, спросил:
- Почто прошала мать?
- Хотела поговорить о Даниле.
<Тоже о Москве!> - догадался Дмитрий и опять недовольно поморщился,
засыпая.
Однако назавтра Данил явился к нему сам, прежде матери.
Дмитрий, постоянно встречая Данилу играющим с Ваняткой, как-то не
замечал, что брат растет, и тут вдруг поразился, какой он уже большой.
Данил стоял перед ним худой, мосластый и носатый. Нос как-то неприметно
выгорбился за последние годы. Старики, кто помнил, говорили, что носом
младший Александров сынок пошел в деда, Ярослава Всеволодича. Голос у него
тоже переломился и вместо прежнего, мальчишечьи-звонкого, стал глубже и
глуше. Серые глаза потеряли былую прозрачную детскость, зрачки потемнели,
и взгляд стал упорным, <думающим>.
Дмитрию пришло в голову, что Данил, на которого он, в сущности, почти
не обращал внимания, рос все время рядом с ним, и все, что случалось;
наезды послов, советы боярские, торжества, брани, дела семейные, - все
происходило у младшего брата на глазах...
Только низ лица - красивый, яркий рот со светлым пухом на подбородке
и верхней губе - был еще совсем детским, особенно когда Данилка смеялся.
Но сейчас он не смеялся, а, сжав зубы, отчего резче выступили припухлые
желваки по углам рта, и хмурясь, исподлобья глядел в лицо старшему брату,
по временам раздувая крылья носа.
- Ты что же думашь, я так и помру тута, в Переяславли, да? И не
женюсь, и все такое, как покойный Василий, как наш старший брат?
- И ты тоже! - чуть не крикнул Дмитрий, вскипая.
- Кричи, кричи! - двигая кадыком и бледнея, но не уступая брату,
отвечал Данил. - Кричи на меня! Я никогда ничего у тебя не просил! Меня,
вон, и учили дома, и все такое! А Москву мне тятенька завещал, спроси хоть
кого, вон, Федора Юрьича спроси, он тебе скажет! Твои бояра и то боле
имеют, чем я: и села, и волости у их! Меня тута все деревенские парни
дразнят <московским князем>! А не хошь наделять, отошли к Андрею, в
Кострому!
Дмитрий свирепо глядел на этого сосунка, который тоже не понимает, не
хочет понять...
- Ладно, поди.
- И уйду! - выкрикнул Данила, выбегая из покоя. В глазах у него
стояли злые слезы. Мало что соображая, он побежал к себе, отпихнул старуху
няньку:
- Давай мое, дорожное!
Он стал раскидывать порты, шапки, рукавицы. Трясущимися пальцами
натягивал дорожное платье, сапоги. Вызвав холопа, велел седлать коня...
Уехать ему не дали. Прибежала мать, совсем поседевшая и согнувшаяся.
Александра всплескивала руками, обнимала его, плакала. Данил, утихая,
бормотал:
- Ну ладно, мам, не нать, не реви, не нать!
У него еще дергались губы и глаза горели обидой, и он боялся
разрыдаться в свой черед.
К вечеру дело уладили. Федор Юрьич обошел бояр, собрали думу. Дмитрий
почувствовал, что зарвался. Посадить родного брата у себя в городе, почти
как пленника, было нелепо и ни с чем несовместно. Данилу требовался удел,
как и всякому другому, и Дмитрий, раскаиваясь уже в своей необдуманной
крутости, отпустил брата на Москву, удержав, впрочем, за собою часть
владельческих доходов и тысяцкое, тем самым привязывая Москву к великому
княжению. Данил, изобиженный прежним решением брата, стал спорить и против
последнего, но тут его уже не поддержал никто из бояр, и сам Федор Юрьич
начал уговаривать согласиться. И Данил, уже несколько успокоенный за
будущее, поутихнув сердцем, наконец смирился.
Порешили, что он поедет смотреть Москву тотчас, как установится
летний путь, а пока пусть подберет себе бояр и дружину.
Чуть только апрель согнал снега и обнажившаяся земля начала
подсыхать, Дмитрий налегке, с небольшою свитой ускакал в Новгород, наказав
боярам отправить после сева дружину и обоз к нему, на Ильмень, а иным, как
урядили заранее, вкупе с другими князьями выступать на Низ, в помочь
ордынскому царю, Менгу-Тимуру.
Уже тридцатого мая он подписывал в вечевой избе ряд с Новгородом и
целовал крест перед избранными горожанами, посадником, тысяцким и боярами,
а тридцать первого был торжественно возведен на новгородский стол в
Софийском соборе новгородского Детинца при стечении толп горожан и звоне
всех софийских колоколов.
ГЛАВА 33
Просыхала земля. Первые черные борозды ложились по серым, кое-где
затравеневшим полям.
В эту весну в Княжеве не умолкали толки и пересуды. Поход на Низ
предвиделся долгий. Кому выпал жребий идти туда, заранее прикидывали и
уряживались, кто и как без них уберет урожай, заготовит лес, кто и на чем
вывезет потом дрова и сено. Бояре обещали помочь рядовым ратникам, соседи
- родичам, княжеские волостели выдавали кое-кому, по рассмотрению, оружие
и коней...
Русичам - не то что ордынцам, у которых и конь и дом - все с собой.
Приходилось думать и думать, ежели поход, как обычно, не укладывался в
срок между уборкою хлеба и севом или между севом и уборкою урожая (по
летней поре). Да и поход был не свой, никому не нужный здесь, во
Владимирской земле, и шли только, чтобы удоволить татарскому хану.
Козел отправлялся в поход. Он сидел в Михалкиной избе как гость, как
мужик, ел и пил, хлопая по плечу Федора, как с равными, толковал с Грикшей
и с дядей Прохором. Мать подавала на стол пироги и молочную лапшу. Пили
медовую брагу. Прощались, разговаривали. Фрося, еще более огрузневшая, то
присаживалась, то вставала помочь матери.
- Ты сиди, сиди! Ты гостья нонче! - останавливала ее мать.
Спрашивала:
- Совсем отсеялись?
- Совсем. И лук посадили, - отвечала Фрося.
Параська любопытно, круглыми глазами следила за Козлом: уже и жених,
уже и парень! Раньше, пока возился с Федей да босиком бегал, и не замечала
его подчас.
- Первое дело - своих держись! - говорил Прохор. - К чужому котлу не
приставай, хоть и голодно будет. Держись вместях. Свои не оставят! Меня
так-то чужие бросили однова. Тож в тамошнем краю. Проснулся - а ушли! А
талдычат рядом, да не поймешь по-ихнему! И не татары вовсе. Я
по-татарски-то еще как-то мог бы... Ну я и струхнул! А что? У их ето
свободно! Захватят и продадут! И будет тебе Босфор; на чепи жисть кончать!
А уж коли свои, дак... На миру и смерть красна! Старшого не забывай... Ну,
тута ты не промах.
Федя не выдержал, подзудил:
- Он и у клещинского ключника в новых сапогах ходил!
- Иди ты, знашь, куды не знашь! - густо покраснев, возразил Козел и
стал сразу похож на того задиристого мальчишку, с которым они играли в
лапту, спасались от криушкинских и мечтали о дальних странах.
- Шучу, не обессудь! - Он обнял Козла за плечи. Козел посопел носом,
притих. Потом торнул Федю под бок:
- А ты как же?
Федор, потупясь, признался:
- В Новгород! В обоз берут.
- Значит, и твоя думка исполнилась!
Когда-то сидели четверо сорванцов в самодельном шалаше на склоне
оврага. Прохоров сын, Степка Линек, нынче весь в трудах, воротит за
взрослого мужика. Яша...
- А где-то Яков?
- Яков женился.
- Да ну! А я и не знал.
- Что ты! - отвечает Козел. - Они там, за Весками. Чеботарит, и по
крестьянству тож...
- Так никуда и не поехал...
- Зато мы с тобой!
Друзья умолкают, слушают Прохора. Пьют перед разлукой.
Дорога бежит из ворот Переяславля, плавно подымаясь на угорье, и мимо
окраинных, крытых соломою домиков, мимо Никитского монастыря, мимо полей и
пашен, чернолесьем и бором, убегает на восток, к Владимирскому ополью, к
Юрьеву-Польскому и дальше, по распаханным, густо зеленеющим холмам, к
стольному городу Владимиру, с его валами, крутыми кровлями посадских
хором, с его белокаменными соборами над кручею Клязьмы...
Скрипят колеса телег; поводные кони, привязанные к задкам возов,
бегут, поматывая головами. Возчики изредка взмахивают кнутами. Ратники -
кто едет верхом, кто трясется на телеге. Козел, стреляя глазами по
сторонам, скачет вдоль обоза, горячится, кричит на возчиков:
- Боярин велел! Иди ты, знашь... От его послан!
Возчики подергивают поводья, понукивают. Им ехать до Нижнего, а там,
погрузив товары и людей в лодьи, порожняком возвращаться домой. Возчики
посвистывают: им в поход не идти, а коней надо беречь, ино и до дому не
доедешь.
К ночи близ дороги раскидывают шатры, на кострах варят кашу.
Стреножив, коней пускают пастись. Пастухи из окрестных селений подъезжают
к кострам для-ради разговора, обмениваются новостями. Сами следят
вполглаза: не потравили бы проезжие молодой хлеб.
У костров бывалые сказывают, молодые слушают - иные, раскрыв рты.
Запоминают отдельные татарские слова: хлеб - <ётмек>, вода - <су>, конь -
<ат>, <алаша>, хорошо - <якши>, плохо - <яман>... В Орде десяток слов и то
пригодится. В дороге только и выясняется, что Оня, знакомый мужик из
Маурина, хорошо говорит по-татарски. (<Где выучил?> - Улыбается в ответ.)
Что кто-то еще, про кого и подумать не могли, бывал уже на Волге, доходил
до самого Сарая, а другой Алгуя, князя ордынского, знает в лицо...
Боярин великого князя Митрия, престарелый Гаврило Олексич, с
сыновьями Окинфом и Иваном Морхиней объезжает стан. Где лопнул обод у
колеса, где порвали упряжь, где воз, худо стянутый, развалился - едва
дотянули до ночлега. В возах снедь, попоны, запасные порты, сапоги, сбруя,
оружие, брони, шеломы. Все надо не растерять, за всем досмотреть. Гаврило
Олексич озабочен: рать должна дойти свежей и справной, потому и не спит,
потому и едет вдоль шатров, вдоль распряженных возов и хрупающих и
переминающихся в темноте коней, от огня к огню, окликая, поверяя и строжа.
Путь не ближний, рати идти до Сарая много недель. Неяркая задумчивая
полоса на закатной стороне неба бледнеет и гаснет. Тянет сыростью из
низинок. Порою пахнёт теплом из-под сумеречных лап спящих елей. Костры
догорают, сыновья давно уже клюют носами, качаясь в седлах. Пора спать.
Во Владимире стояла жара. Козел долго тыкался по раскаленному
пыльному городу, пока нашел нужный дом. Подходили ростовские дружины
князей Бориса Васильковича и Глеба, улицы были забиты возами и ратниками.
Козла раз сорок окликали, то принимая за своего, то за владимирца, и
прошали дорогу... Хозяева, которым он должен был передать привет из дому и
деревенские гостинцы, жили где-то на отшибе, у самой городской стены.
Фросю с трудом вспомнили, и Козел, отвечая на ленивые вопросы хозяйки, уже
понял, что ему тут ничего не отломится, ночевать и то не предложат.
Воротясь, он узнал, что его искали, - легкая конница вместе с ростовчанами
уходила вперед, а он, прошлявшись, пропустил перекличку и остался при
возах. В сердцах Козел выругал и мать, и нелюбезную владимирскую родню.
Впрочем, плыть по Волге всем одинако! - утешил он сам себя. Назавтра они
двинулись дальше берегом Клязьмы. И все было по-прежнему: ночевки в
шатрах, рассказы бывалых ратников у костра.
Наконец обозы подошли к Нижнему. Открылся рубленый город на круче, а
с кручи, внизу - большая река, какой Козел еще не видывал, и заволжские
лесные дали, и масса судов у пристаней, на которых, как мураши, копошились
люди. Ярославская рать князя Федора Ростиславича и Городецкая дружина
князя Андрея уже прибыли в Нижний и сожидали ихний обоз.
Козел верхом подъехал к самому обрыву и застыл, натягивая повод, и
конь застыл, подрагивая ушами. Козел смотрел и не мог насмотреться, глядел
и не мог наглядеться. Он побледнел и невольно расправлял плечи. Он не
думал сейчас ни о чем, только мурашками по коже ощущал тихий восторг. Он
стоял, приподымаясь в стременах, смотрел в заречную ширь, и в нем тихо
отслаивалось, отпадало босоногое голодное детство, убогий дом вместе со
стареющей матерью, и не то что забывался, а уходил в прошлое. Там,
впереди, были дальние страны, богатые восточные города, о которых без
конца толковали дорогою, удача и слава, более прекрасные, чем в сказках.
Он как бы и сам уплывал в эту неохватную даль. И то, что было с ним и чем
он был сам до сих пор, становилось далеким и уже трудно различалось в
отдалении...
Козел едва опомнился, услышав невдали громкий спор. Двое верховых в
богатом платье теснили конями знакомого боярина, Гаврилу Олексича. Козел
подскакал, с острым любопытством окинув глазами незнакомых бояр: пожилого,
крупнозубого, с сединой в черных кудрях и с такими ручищами, что Козел
мысленно поежился, прикинув, что от удара подобной лапой свободно можно
усвистать с коня, и молодого парня, - видно, сына, - тоже под стать отцу.
По какому-то наитию Козел выпалил:
- Гаврило Олексич, наши уже тута! Покликать?
Черные отец с сыном недовольно оглянулись на Козла. Гаврило Олексич
тоже оглядел его с прищуром. Едва заметно подмигнул, понял. Вымолвил:
- Что ж, зови молодцов. А то погодь, вместе поедем.
Чужие бояре, - это был Олфер Жеребец с сыном Иваном, - свирепо
поглядев им вслед, потрусили под угор.
- Отколь сам-то? - спрашивал Гаврило Олексич дорогою.
- Княжевский, а служил у Тимофея Васильича, у дворского, на Клещине.
- А-а! Ну, ну. Ты малый сметливый, я гляжу. В Сарай приедем -
напомнись...
<Я тебе еще и по дороге напомнюсь, боярин! - мысленно пообещал Козел,
прощаясь с Гаврилой Олексичем. - Я не я буду, а возьмешь ты меня к себе,
не отбояришься!>
По сходням заводили коней на барки. Кони недовольно косились на воду,
иногда упирались. Заносили кладь. Возы, те, что брали с собой, закатывали,
не разгружая, и крепили смолеными оттяжками к бортам и мачтам. От воды
тянуло прохладой, солнце, дробясь на волне, слепило глаза. Пахло смолой,
дегтем, конским и человечьим потом. Мальчишки толпились у причалов,
перебегали на барки. Их шугали, награждая подзатыльниками. Подале, под
горой, кипел торг. Козел уже побродил там, пошарил глазами, посвистал -
всё одно, в кошеле хоть шаром покати. Поглядел восточных купцов в
полосатой сряде, потрогал, с независимым видом богатого покупателя,
поставы дорогой камки и пестроцветной зендяни. С ним заговаривали, иные на
своем языке, он крутил головой, отвечал татарским, выученным в пути: <не
понимаю>. Ходить по торгу с пустом скоро надоело, да и отлынивать от
работы очень-то не стоило; и теперь Козел хлопотал, заводя коней на суда,
суетясь больше всех и покрикивая на напарников. К ночи должны были
погрузиться, а на рассвете - отплывать. Нижний был последним русским
городом на пути. Дальше вниз по Волге начиналась Орда.
Берега разбегаются по сторонам, становясь ниже и ниже. Слева уходят
вдаль заливные луга, справа тянется, не кончаясь, обрывистый склон. Табуны
коней пасутся на приволжских кручах.
- Раз-и-два! Раз-и-два!
Весло мерно подымается и опускается. Солнце жжет спину, руки и плечи
гудят, пот пропитал рубаху, заливает глаза. Кажется, даже скамья, на
которой сидишь, мокра от пота. Козел сжимает зубы, чтобы не расплакаться.
Раз-и-два! Раз-и-два! Сбиться нельзя, дадут по шее. Весла враз подымаются,
роняя сверкающую бахрому прохладных капель, и враз опускаются, разбивая
волну. Хоть бы черпнуть из-за борта, ополоснуть лицо, едкий, разъедающий
глаза пот, - некогда. Раз-и-два, раз-и-два! Покажись тут боярину! Боярин в
шатре, на головном судне. Боярину грести не нать... Солнце печет и печет и
все не хочет снизиться. Тогда бы ночлег, костер, обжигающая каша,
мгновенный, как в воду, сон.
Иногда к берегу пригоняют баранов, тут же режут, варят для ратников
похлебку. После мясной заправки веселее глядится, легче кажется весло,
сильнее руки.
- Раз-и-два! Раз-и-два!
Пот просыхает под солнцем, и постоянная тяжесть в плечах уже не
гнетет так отчаянно и не кидает вечером сразу в сон. День за днем...
Цветные машущиеся тряпки на незнакомо одетых бабах и мужиках вдали
по-над берегом. Стоят, загораживая горсткой глаза, смотрят на караван.
Крикни - не услышат: далеко. Овцы, словно серая вошь, ползут по берегу, у
воды. Бродят быки и кони. По круче, темнея противу солнца, тянется
крохотная запряжка. Возок не возок, вроде юрта ихняя на телеге, и дымок
вьется над ней. На ходу и варят что-то себе. Города просторные, без стен,
домики будто высыпаны по берегу, и церквей не видать. Как живут, что
делают? Кое-где пашни, тоже и хлеб сеют, значит, не только кумыс да мясо,
как сказывали про них.
Мужики поют в лад. Под песню забывается усталость. Хоть бы ветер
попутный! Тогда поднимут парус, гребцам можно будет сушить весла, можно
будет развалиться на досках, глядя в небо, где висят - не то плывут, не то
тают - белые облака. Раз-и-два! Раз-и-два! Раз-и-два!
К Сараю подошли на закате солнца. Город, чуялось, что большой, было
уже не рассмотреть. В темноте налаживали сходни, выводили коней. На берегу
- сутолока: и свои, и татары, кого ни набежало. Князья разъезжали вдоль
причалов, скакали бояре. Кого-то, кто дуроломом, в ночь, дернул было в
город, с руганью вели назад. Люди истосковались по твердой земле, по
человечьему жилью, а тут - стой, терпи, ночуй тута, у лодей, у берега.
Спалось плохо. Едва развидняло, а уже там и сям слышались хриплые
голоса, люди выползали из шатров, собирались кучками. Козел тоже выбрался.
От холода пробирала дрожь. В рассветных сумерках смутно обозначались
рубленые сараи, бочки и кули под навесами, костры приплавленного с
верховьев леса и жердевые, обмазанные глиной загоны для скота. Козел пошел
по берегу. Русская сторожа дремала, опершись о копья.
- Эй, ты, переславськой, далече не ходи! - окликнули его.
- Не бойсь! - отозвался Козел. Отходить и верно не стоило.
<Останешься не евши!> - подумал он.
Около загонов стояли какие-то в долгой сряде, в остроконечных
бараньих шапках, с посохами в руках. Верно, стерегли скот. Лица были
плоские, коричневые.
- Здорово, мужики! - сказал Козел. Те покивали головами, залопотали
что-то по-своему. <Урус, урусут!> - только и понял Козел. Он хотел было
пойти дальше, но один из загонщиков, широко улыбнувшись, блеснув белыми
зубами, достал из сумы что-то, видом похожее на засохший творог, и
протянул Козлу, повторяя <урус, урус!> и показывая на рот.
Козел откусил - было солоно и похоже на сыр. Сам показал знаками, что
нечем отдарить. Те заулыбались, замахали руками.
В самом конце причалов Козел набрел на русского деда из местных и с
ним, наконец, отвел душу. Дед был, правда, приглуховат, путался,
переспрашивал, все поминал <князь Ляксандра>, и Козел едва втолковал ему,
что князь Александр давно умер. Дед покивал, кажется, не поверил.
- Жизня ничего, жить можно и тута, - говорил он, вздыхая. - А вы
насовсем али как?
- В поход!
- Стало, домой вертаете... Ай еще куда?
- Вчерась прибыли! - кричал ему Козел.
- Вчерась. В поход, значит! - кивал дед, глядя перед собой потухшими
глазами.
- В Гороховце не бывал, парень? - спросил он, малость оживясь. - Не
бывал... Свои у меня тамо, - прибавил дед тише и понурился. - Поди уж и
нетутко, сколько летов прошло!
Светало, и уже начинали обозначаться плетневые заборы и кирпичные,
обмазанные глиной, домики. В отдалении что-то голубело, зеленело, словно
купола и узкие башни над домами. Верно, церкви ихние! - догадался Козел.
Он чуть было не тронулся в гору, да на берегу ударили в било, и пришлось
рысью бежать назад.
Стан уже весь проснулся и свертывал шатры. Прибыл сарский епископ и
два попа из русской церкви. Кадили, благословляли рать. После молебствия
роздали по ломтю хлеба. На ворчание мужиков было сказано, что завтрак им
уже готов в городе.
Князья - принаряженные, в алых шапках и корзнах, с ними избранная
дружина - ускакали вперед представляться хану. Прочие ратники, свернув
шатры, погрузив добро и доспех на телеги, навьючив коней, тронулись следом
за ними мимо любопытных чумазых мальчишек, мимо мужиков и женок, - что
были одеты почти как мужики, - столпившихся по сторонам поглядеть на
русских воев, мимо плетней и огорож, мимо сложенных из кирпича низких
домов и войлочных круглых шатров татарских, по широкой пыльной улице,
разгоняя скот и собак, что с визгом кидались под ноги ратникам. Когда
увидали первого верблюда, даже порушили строй. Всем охота была посмотреть,
что за зверь. Верблюда с погонщиком окружили. Кто посмелее - норовил
потрогать, подергать за шерсть. Верблюд пятился, надменно задирал голову.
Мужики хохотали, глядя на его морду.
- Берегись, плюнет! - остерегали иные...
Городом шли очень долго. Насмотрелись и богатых хором, что были
выложены с лица лазоревыми блестящими кирпичами. Видели и бесерменские
церкви с высокими голубыми куполами и узорными башнями по сторонам. Прошли
русский конец, где среди плетневых мазаных и кирпичных домов густо стояли
избы, тоже промазанные глиной. Там и сям виднелись сады, и молодки и бабы,
всплескивая руками, выбегали на улицу, на голос родимой русской речи, а
потом торопились кто с кувшином молока, кто с яблоками или пирогом -
угостить на ходу и выспрашивали тут же, роняя непрошеные слезы:
- Отколь, родимые? Курских нету-ти? Али с Рязани кого? - Народ тут
был все больше южный, с Оки да с Прони.
Наконец плетни кончились и вышли снова в степь, к мазанкам, что были
приготовлены для них на окраине, и к загонам, где еще следовало поставить
шатры.
Впрочем, их не обманули. Татары и русские - местные, полоняники - уже
хлопотали у костров. В котлах булькало мясное варево. Часть комонных, что
ускакала вперед, без оружия, теперь встречала рать и разводила по местам.
Мужики торопились дорваться до еды, все прочее сейчас уже не интересовало.
Рассаживались прямо на земле. Дымящееся мясо выкладывали на кожаные
большие подносы. Хлеб был свой. В ход пошли ножи. Мясо ели руками, горячее
хлебово черпали из котлов и мис по очереди, глотали, обжигаясь.
- Ничо! Так будет кормить хан, и воевать заможем!
Спешили. Полдня протопав в пыли и жаре, боялись, что умедлишь - и не
достанется. Наевшиеся, отваливались, распускали опояски. Татары привезли
несколько возов арбузов и дынь в двухколесных плетеных коробьях. Мужики
разбирали, дивились:
- Погодь! Дай гляну, що тако за овощ? И как ю едят? С кожурой али
так?
Скоро, впрочем, и тут нашлись знатоки, и сочные красные и
желто-зеленые ломти пошли по рукам.
- Чудно! Словно огурец, а сластит!
- Вода и вода!
- Ну, не скажи, вроде квасу оно, ежели к примеру сказать!
- А что, Митюх, женки тута, курянки, ничего себе! Я перемигнулся с
одной!
Бояре с трудом подымали наевшихся мужиков. Ругали, заставляли ставить
шатры. Вырваться в город, побродить - в этот день нечего было и думать.
Вечером в шатре сказывали:
- Тута наших полоненных, ежели в степь угонят, считай, пропал. И
голоден и холоден, грейся с баранами в куче. Ну, а которого тута поселят,
ежели мастер добрый, к примеру, - живут. Торговлишку какую ни есь заводят.
Гостям торговым тут легота, со всего свету, почитай, везут. Да сами
татары, как с войны воротятся, за полцены у их и товар, и порты, и челядь.
Тут бы и вовсе жить, да бесермены люты. Нашим ходу не дают. Они и хана
обаживают, чтоб ихнюю веру принял, Махмудову...
Козел слушал вполуха, а сам прикидывал так и эдак. К боярину подстать
али к кому из ростовских князей? Али, может, и к местному какому, бают,
наймуют русичей... Бронь бы достать только! Али к купцам...
Впереди был поход, жара и пыль, безводье, черные пески, ясские острые
сабли и стены Тетякова. Сто раз еще и голову сронить можно, но только
Козел не собирался скоро расставаться с головой, и возвращаться с пустом в
родимое Княжево он теперь тоже не собирался.
В то время как разубранные кони взбивали пыль, проносясь по улицам
этого чужого, огромного и какого-то нелепого города, князь Андрей
нервничал, словно мальчишка накануне первого боя. Он излишне п
...Закладка в соц.сетях
