Жанр: История
Государи Московские 1. Младший сын
...холопов, горожан,
созывали народ из деревень.
Грикша на этот раз тоже отправлялся в поход. Грикша взял молодого
коня, которого, как и старого отцова коня, назвали Серым. Во дворе у них
стоял теперь новый жеребенок, кобылка Белянка, и они уже не раз судили и
рядили, продавать ли ее или держать про себя.
Переяславские полки ушли на север. Вести от них доходили смутные и
разноречивые, потом перестали приходить совсем. Потом, как-то разом и
неожиданно для всех, в Переяславль вступили костромичи. Говорили, что это
дядя князя Митрия, Василий, со своею ратью.
В Княжеве костромичи побывали тоже. У них со двора свели Лыску, и
мать выла и цеплялась за стремена ратников. Хорошо, оставили Серка и
молодую кобылу.
Костромские мужики лихо разъезжали на конях, со свистом и гиканьем,
задирали баб, в Мелетове подожгли скирду хлеба, и огонь полыхал высоко над
кровлями, и все бегали смотреть и боялись, что пламя перекинется на сараи,
а там и вся деревня сгорит.
- Где наши-то ратники?! - зло толковали мужики.
Вторая, наспех собранная переяславская рать стояла за Горицким
монастырем и не двигалась, костромичи тоже не совались к Горицам, только
изредка перестреливалась сторожа с той и другой стороны.
Василий Костромской въехал на княжой двор под ругань, плач и беготню
всей дворни. Его встречали испуганные дворский с ключником и трое бояр.
Александра отказалась выйти к деверю на крыльцо и встречала Василия уже в
теремах. Бабы и мужики-холопы высыпали во двор - смотреть костромских
дружинников. Потом обедали в столовой палате, князь Василий с боярами. А
дружину кормили в молодечной и на сенях.
До вечера Васильевы воеводы пересылались с горицкой ратью. О чем-то
князь Василий говорил с татарами на ордынском дворе. Ночевали в теремах,
выставив у ворот, по стенам и по-за городом сторожу.
Когда Василий отъезжал, Данилка вышел на крыльцо вместе с Ваней,
показав на костромского князя, сказал:
- Это твой дедушка!
Князь Василий остановился, поглядел внимательно в большие, недетские
глаза Ивана, поискал взглядом сноху-двоюродницу, что-то хотел сказать, не
сказал ничего, махнул рукой. Высокий, он садился на коня, а Данилка глядел
с крыльца и как-то все не мог понять своего младшего, когда-то веселого и
простого дядю.
Дома потом долго горевали, ругмя ругали какого-то Семена, боярина
Васильева, считали убытки, что было проедено, пропито и растащено
костромскою ратью.
Василий, как слышно, от Переяславля пошел к Торжку, посадил там своих
тиунов и ушел в Кострому, а воевода его, Семен Тонильевич, принялся
пустошить новгородские волости. На Костроме, в Твери и по другим низовским
городам хватали новгородских купцов, отбирали товар, заворачивали назад
обозы с хлебом.
В Княжево ратные слухи доходили с запозданием. Уже весной, по
раскисшему снегу, на отощавших лошадях воротились ушедшие в Новгород
переяславские полки и принесли весть, что Василий Костромской сел на
новгородский стол.
Мужики возвращались злые, усталые. Прохор, так тот прямо заявил:
- Друг друга только лупим! Лучше в крестьяне запишусь! Василий князь
сам не мог, дак татар созвал Новгородчину грабить! Тьпфу!
Грикша мало рассказывал о Новгороде. Больше горевал, что загубил коня
и теперь его придется продать. Феде на все его настойчивые расспросы
только и сказал:
- Живут, как и у нас. А земля тут ищо и лучше!
Постепенно узнавалось, как было дело. Василий Ярославич зарился на
Новгород сразу, как получил великое княжение, но потребовал от новгородцев
черную и печерскую дани, а также княжой суд, отобранные у Ярослава по
прежнему договору. Тогда-то новгородцы и позвали Дмитрия. Василий, однако,
дал племяннику просидеть спокойно лишь одну зиму. Нынче он вызвал
татарскую рать, и татары с воеводой Семеном и Святославом Тверским
принялись пустошить Новгородчину. Семен, набрав полону, воротился во
Владимир, а Святослав Тверской с татарскою помочью разорил Волок, Бежичи и
Вологду. Дмитрий с новгородскою ратью пошел на Тверь, а к дяде послал
грамоту о мире. Василий отпустил послов с честью, но мира не взял.
Новгородцы с Дмитрием меж тем дошли до Торжка и тут задумались.
Вместо того чтобы из Торжка идти к Твери, стали пересылаться, спорить,
собралось вече. В Новгороде вздорожал хлеб, и, видя против себя почти всю
низовскую землю да татар в придачу, самые осторожные начали говорить о
мире.
Дмитрий, видя замятню и нестроение в полках, сам, добровольно,
отрекся от новгородского стола и был отпущен в Переяславль <с любовью>.
Приверженцы Дмитрия провожали его со стыдом, просили не гневаться, но
говорили: <Не твое время, князь!>
Дмитрию снова приходилось ждать. Впрочем, старший брат
Александровичей, Василий, умер в один год с Ярославом Тверским, и хотя бы
эта постоянная семейная язва, рождавшая между братьями ссоры, недомолвки и
тяжелое молчание, минула. Александра тихо убивалась на похоронах, виня
себя в смерти старшего сына. Однако и она почувствовала облегчение, что
так это кончилось. А скоро ратные события отодвинули воспоминания и
раскаянье посторонъ.
ГЛАВА 20
О том, что будет второе <число> от татар, что снова будут
пересчитывать дворы и налагать дань (и потому, что людей стало больше,
дань, конечно, увеличат!), в Княжеве стали поговаривать еще с осени.
Неясно, кто и принес злую весть, но все как-то не верилось, пока наконец к
самой Масленице не пригнали верхами из Переяславля Гавря Сухой с Мелентием
Ослябей, крича, что едут!
Народ, оставя веселье, заволновался. Выходили, собирались кучками.
Кто-то погнал было в лес, но неожиданно скоро явились княжие холопы, делюи
и ордынцы, заворотили с руганью беглых и начали сбивать народ и вызывать
старост и понятых.
Татары в остроконечных шапках, не переяславские, а иные какие-то,
злые и подобранные, зорко озирающиеся по сторонам, ехали вереницею, один
за другим, их кони сторожко и легко бежали след в след, как волки,
вышедшие на добычу. С ними, посторонь, рядом с тропой, проваливаясь в
рыхлый снег, скакали переяславские и владимирские ратные, торопились,
сбиваясь с рыси, что-то объясняя, и один татарин, то ли не поняв, то ли не
желая слушать, вяло, не поворачивая головы, махнул плетью - и ратник,
ожегшись, шатнулся, дернулся вбок и отстал, утирая разбитое лицо.
По деревне поднялся вой. Хлопали двери изб, что-то несли, волочили,
вели скотину. Марья Микитиха волочилась по земле, вцепившись зубами в
веревочный повод своей пестро-белой коровы, а двое переяславцев толклись,
не зная, что делать. Один тянул корову, другой пытался оторвать Микитиху,
а потом, махнув рукою, достал нож и отмахнул повод ножом. Микитиха еще
лежала, а потом, вскочив, побежала вслед. Ее схватывали раза три, она
вырывалась с истошным воплем.
К ним тоже пришли, и Федор, бледный, стоял, глядя на Грикшу, который
совсем по-отцовски жевал челюстью и вытаращенными глазами глядел то на
ратных, что выносили кули с зерном, то на соблазнительно торчавший у
крыльца дровокольный топор. Грикшу так и дергало, и Федя тоже примеривался
к крайнему мужику, ожидая только первого братнего движения, когда во двор
вошел бледный дядя Прохор и, строго бросив Грикше: <Охолонь!> - сам взял у
ратного куль и понес назад. Переяславец распрямился, обвел глазами двор,
дернулся за Прохором - глаза у него были бегающие и тоже одичалые - и
вдруг, плюнув, поворотил и побежал со двора. У ворот остановились сани.
Незнакомый мужик - по платью боярин - вылез из саней. Прохор воротился,
встречая. <Здесь чисто!> - отрывисто сказал он и повел боярина в дом.
- Постелишь, мать! - велел он, заходя за боярином в избу, куда Федя
уже успел заскочить. Мать сурово поклонилась гостю.
В избу зашли потом еще четверо ратных. Их кони во дворе хрупали
зерном. Ужинали в тяжелом молчании. Мать, не садясь, подавала на стол.
Переяславцы дружно грызли вареную баранину, уминали пироги и кашу, пили,
отдуваясь, квас, изредка роняя малопонятные для Феди замечания.
Татары остановились в Княжеве, и им каждый день резали лошадей. Мать
надеялась, что ее минуют, но дошел черед и до их двора, до того, страшного
для крестьянина часа, когда рабочую лошадь, в силе, холеную, береженую,
или - как у них - будущую рабочую лошадь ведут на убой. И Белянка - видно
было по глазам - знала, куда ее ведут, и жалобно глядела и ржала, упираясь
с дрожью всей кожи, а Грикша ушел в клеть, и там Федя нашел его, плачущего
по-отцовски, молча: мелко тряслись плечи и шея. Он яростно поглядел на
Федю и с ненавистью прошипел:
- Уйди!
Белянку забили на задах, чуть ли не за домом. Забивал кухмерьской
мужик, коротенький и большеголовый, со скверною улыбкою на лице, и потом
они все зашли в избу: боярин, и другой боярин, знакомый, Гаврило Олексич,
что приехал только что из Маурина, и ратники, и коротенький кухмерьской, и
дядя Прохор, про которого Федя сперва подумал, что он пьян, - так
пристально, иногда весь вздрагивая, глядел он, так горячечно пылали щеки.
- Ето дело - рабочих коней бить?
- Конь не рабочий! Пошто врешь? Кобыла и не езжена еще! Вас тут,
таких крикунов, поучить хорошо, самому чтоб мало не было! - спесиво
отмолвил боярин.
- Ты, боярин, мне не грози! Я тоже на ратях бывал, с князь
Александрой ходил, дружинами правил! - с угрозой отозвался Прохор.
Боярин засопел и сбавил тон.
- Чтой-то ты не то баешь! - пропел, покачивая головой, кухмерьской
мужик, ладясь польстить начальству.
- А тебе сколь заплатили? - кинулся на него Прохор. - Скажи!
- У нас кобылу свели уже князь Василья ратны, дак опеть! - высоким
голосом сказал Федя.
- А оставлен вам конь! У вас тут еще есь добра! Наши вот места совсем
запустели! - возразил владимирец.
- Страшно ето, когда рабочих лошадей... И пригнали бы коней своих! -
не унимался Прохор. - У нас конины не едят! Чего народ злобите! Коней
бить, дак ето всюю жисть рушить!
Прохор порывался, вскрикивал, и Федя снова подумал, что он пьян.
(Потом узнал, что кухмерьской не смог сразу убить Белянку и валил ее дядя
Прохор.)
- А вы зачем? Татарам, ежели... Ежели татары - власть, дак и вас не
нужно!
- Ты, Прохор, осторожнее! - сердито вмешался Гаврило Олексич, - сам
живешь, я знаю, как! Вконец еще не разорили тебя!
- Разорили не разорили... Ты, Гаврило Олексич, не то рек! Ты то...
Пущай... Вот шапка одна, да знать, что с головы не сымут!
- Пото и плотим, чтобы не сняли с вас шапок, да и голов дурных в
придачу! - возразил, прикрикнув, Гаврило.
- Я вот походом ходил... - не уступал Прохор, - Новгород зорили, с
костромичами ратились... Почто?!
- Великого князя прошай!
Федя, не в силах смотреть, как убивают Белянку, вечером все-таки
вышел на зады. Внутренности кобылы лежали в кучке, и собаки уже бродили
около. Деревенские кони вереницей, осторожно ступая, подходили и нюхали
снег.
- Товарища свово чуют! - скорбно прозвучал над ухом чей-то голос. -
Теперича и не запречь будет...
Федор поворотился и, спотыкаясь, побрел домой.
Татары, переметив избы и людей по всей округе, уезжали на другой
день, опять друг за другом, тою же волчьей тропой. Оба боярина уселись в
широкие, под ковром, на кованых полозьях, сани. Запряженная трояка, с
ходу, виляя, понесла, и ратники запрыгали на седлах, вытягиваясь в ряд.
На выезде, когда сани, мало не вывернув седоков, скатились с бугра и
по наезженной санной дороге вылетели на лед озера, Гаврило Олексич
поворотился, пробормотал:
- Так-то вот! - Хотел что-то сказать, подвигал кадыком, но сказал
только: - Завтра в Вески!
- В Вески! - отозвался владимирский боярин.
Вечером того же дня в избу Михалкиных собрались бабы. Дядя Прохор
только заглянул, вызвав мать, сказал, что весной даст им жеребенка, когда
его каряя кобыла ожеребится.
- Я заплачу, - отвечала мать.
Прохор как-то резко махнул рукой и, кривясь лицом, быстро ушел.
Мать поставила на стол миску с репой и квас, резала хлеб. Бабы
черпали квас, чинно отпивали. Вздыхая, сказывали, у кого что отобрали.
- Татары тоже люди! - помолчав, молвила Олена. - Сказывали, когда
громили их, по князь Лександровой грамоте, по всем городам, и на Устюге
был тогда ясащик Буга-богатырь, и взял он прежде у одного крестьянина
дочь, девушку, понасильничал, за ясак, себе на постелю взял ей. А как
пришла грамота, что татар бити, и девка сказала ему... Уж невесть почто,
верно, слюбились там! И он пришел на вечье, и народу всему кланялся: не
убивайте, мол! И принял веру християнску, и на девке женился на той, сором
снял с ей, овенчались.
Рассказывая, Олена смотрела задумчиво прямь себя. У нее свели четырех
овец, забрали портна, овес да две кади ржи...
Потрескивала лучина, бабы вздыхали. Фрося, что сидела ближе к светцу,
вздымая жирную грудь, наклонялась, брала новую лучину и вставляла в
светец. Мать вымолвила в сердцах:
- Княжесьво большое, хорошее, ето не дело - у вдовицы последнее
отымать!
Сноха Дарья, помолчав, отозвалась:
- Власть-то какая ни будь, животам бы полегче!
Грикши не было. Где-то пропадал уже день, и мать не спрашивала, где.
Федя вышел в звездную стыдь. Постоял, потом сами ноги отвели его под
навес, где одиноко стоял Серко, их последний конь, последняя надежда, и
беспокойно переминался, не чуя рядом привычного дыхания Белянки.
Федор так и не лег спать. Когда небо слегка посветлело, он, издрогнув
от холода, пошел запрягать коня. Пока татары стояли в деревне, никто не
ездил ни за дровами, ни за сеном.
Грикша появился о полдень, и они возили вдвоем, молча накладывали, по
дороге соскакивая и труся рядом, чтобы облегчить воз, на взъемах дружно
наваливались, помогая коню. Было страшно, что Серко без смены не выдержит,
и верно, пока возили, стало видать проступившие ребра и спекшийся,
засохший след от седелки на холке коня. К тому же боярские кони сильно
подъели овес и ячмень, и Федор с беспокойством подумал, что Серка,
пожалуй, не пришлось бы ставить на сено, а сенной конь так не потянет, как
ячменной, и еще весна, и пахать...
Федор подтянул чересседельник, покачал за оглобли и шевельнул вожжой.
Серко, горбатясь, переставлял копыта, а он угрюмо думал, что все это -
Василий Костромской или ихний князь Митрий одолеет в борьбе за Новгород,
кто будет великим князем и будет ли им после Василия Дмитрий Лексаныч или
кто другой - совершенно неважно, а страшнее всего, ежели станет конь и не
потянет больше. <Власть-то какая бы ни была - животам бы полегче!> -
вспомнил он Дарьины слова.
Серко мотнул шеей и стал, и у Феди захолонуло сердце. Но конь разведя
и напружив задние ноги, потужился и оросил снег желтой пенистой струей.
Постояв, он без зова вытянул шею и, сдернув с места тяжелый воз, тронулся
дальше. Конь был хороший. Ежели дядя Прохор еще даст им жеребенка, так
они, пожалуй, огорюют и эту беду.
Зимою во Владимире митрополит Кирилл, незадолго до того воротившийся
из Киева, где он объезжал галицкие и волынские епархии, устроил церковный
съезд иерархов всей земли. Из Переяславля собиралось большое выборное
посольство. Грикша ехал в числе монастырских слуг и сумел уговорить келаря
взять также и Федора.
К этой зиме они поправились. Пашню вспахали и собрали неплохой
урожай. Дядя Прохор жеребенка отдал задешево, почти подарил. Федя,
научившийся ремеслу, приработал в плотницкой дружине на починке большой
монастырской церкви. С Козлом они дружили по-прежнему, но встречались
изредка. Козел сумел попасть на Клещино, в слуги под дворским, и теперь
все что-то доставал, привозил, летал куда-то с поручениями. Сходясь, они
все чаще говорили о девках, бегали на беседы, провожали, а потом хвастали
один перед другим. У Федора завелась уже постоянная любовь на Кухмере, с
которой они и ходили по-за деревней, и целовались, и на сеновал лазали,
где, впрочем, только сидели рядом в опасной, соблазнительной темноте...
Узнав про поездку, Федя был вне себя от счастья: увидеть Владимир,
церковный съезд, князей и бояр, соборы... Мать снарядила его в отцову
просторную шубу - не замерз бы дорогою. Федя едва не забыл сбегать
накануне в Кухмерь, к своей девушке, проститься. Они постояли за сараем,
прижавшись друг к другу, слушая (пала ростепель), как капает с сосулек
вода, и она впервые не противилась, не била его по пальцам, а только
прижималась к нему и тихонько спрашивала:
- Забудешь тамо во Владимире?
Под ногами был талый снег, по улице кто-то шел, чавкали шаги, и -
только что некуда было деться - и так осталось... Он шел домой, не
разбирая пути, пьяный от счастья, смурной от взбаламученной и неутишенной
крови, почти не спал, и только утром, когда соседские сани остановились у
ворот, мысли перекинулись к желанной поездке. Он круто собрался,
поклонился матери, которая для такого случая благословила Федора иконой,
потянул за нос Проську и выбежал, на ходу натягивая тулуп. Сунув в сено
мешок с подорожниками, он повалился в розвальни, и они помчались, в
солнце, снежных и водяных брызгах из-под копыт, в радостном благовесте
далеких переяславских колоколен. Сосед все оглядывался на Федора,
подмигивал, жег и жег коня, спрашивая то и дело в сотый раз:
- Не бывал ищо?
Во дворе Никитского монастыря было необычайно людно. Сани, возки,
возы стояли рядами, монахи и миряне сновали и толпились на растоптанном,
перемешанном с водою снегу. Ржание, гомон - оглушали. Федя долго
разыскивал брата и уже отчаялся, когда тот сам его окликнул. Потом они
толкались по монастырским закоулкам и Грикша долго уговаривал какого-то
боярина, который подозрительно взглядывал на оробевшего Федю в его
большой, порядком вытертой шубе, с холщовой торбою за плечом.
Наконец его свели к старшому. Грикша горячился, бегал куда-то и
наконец-то устроил брата на сани. Потом еще принес ему миску щей, и
проголодавшийся Федор хлебал, сидя прямо на санях, а Грикша стоял перед
ним и торопил.
Впрочем, когда разобрались наконец, все устроилось хорошо. Старшой
оказался веселый мужик, он свел подзябнувшего Федора в клеть, битком
набитую ратными, пропихнул, крикнув кому-то: <С нами будет!> И тут Федор
подремал до того раннего часа, когда в сереющих сумерках весь большой обоз
зашевелился под благовест больших монастырских колоколов.
Важные бояре и церковные сановники усаживались в возки, прошел
архимандрит в бобровой долгой шубе. Попы выносили иконы и книги, потом
благословляли весь поезд, и наконец возки и сани, запряженные одвуконь и
гусем, по одной и тройками, потянулись друг за другом в монастырские
ворота, и Федя, замотанный в отцову шубу, привалясь к кулям, уложенным у
него за спиной, с забившимся сердцем следил, как передние сани скатывались
перед ним с бугра меж рядов знакомых - и уже незнакомых - изб, ибо за ними
сейчас начиналась дорога в далекий, неведомый стольный Владимир.
До Юрьева добрались только к закату следующего дня. Дневали и
ночевали в пути. Федя резво бегал, рубил дрова, разводил огонь, таскал в
избу и назад попоны и кладь. Все горело у него в руках, и старшой, что
сперва окликал его: <Эй, ты!> или: <Эй, малец!> - к вечеру звал его уже
Федюхой, а за ужином, подмигнув, плеснул ему монастырского меду в кружку.
Грикша только раз подъехал. Узрев, что Федя освоился, он больше не
занимался младшим братом, хватало своих забот. Тоже надо было вовремя
соскакивать с коня, открывая дверцы, стелить дорожный половичок перед
настоятелем, когда тому была нужда выйти, подавать и то и другое, следить
за возами и прислугой - не стянули б чего невзначай.
В крытом возке настоятеля было тепло, нутро обили волчьим мехом.
Колыхаясь, изредка поглядывая в слюдяное оконце, путники вели неспешный
разговор. Игумен беседовал с протопопом, пристрастно расспрашивая про
берендеевских попов, что были ставлены по мзде и даже не рукоположены. Кто
получил мзду, о том оба старались не вспоминать, но имя нового
владимирского епископа Серапиона, что стараниями митрополита Кирилла
перешел во Владимир из Киева, то и дело поминалось обоими.
- Муж учителен зело! - с воздыханием говорил игумен, и оба кивали,
думая об одном: как снять берендеевских попов, не оскорбив княжого боярина
Онтона и не затронув горицкого игумена, который, в этом случае, очень даже
может поиметь обиду и запомнить.
- Зело учителен и неподкупен! - уточнял протопоп, сурово глядя перед
собой и изредка шевелясь всем большим телом в тяжелой черной шубе.
- Божествен и духом выше страстей мира сего! - поправлял игумен,
быстро взглядывая на дородного протопопа снизу вверх. Он сам приходился
спутнику по плечо.
Оба были грешны, ежели не помочью, то попустительством, и, отдавая
должное и митрополиту и новому епискому, скорбели о тех трудах, а паче
того - осложнениях с думными боярами и другими иерархами Переяславской
земли, которых потребует от них исправление дел церковных.
Были и в службе упущения, и сокращения противу древлего чина, и
слишком снисходительно, как виделось теперь, глядели они на языческие
игрища, что происходили под самым монастырем, у Синего камня, а такожде на
самоуправства и насилия боярские... Прещать! Хорошо митрополиту, а как он
может запретить что-либо самому Гавриле Олексичу?! И думая так, и извиняя
в душе свою слабость, игумен все же с запоздалым раскаянием признавал, что
должен, обязан быть тверже с сильными мира сего, ибо пред Господом все
равны: и раб, и смерд, и великий боярин, цари и вельможи... Но по одну
сторону был Господь, а по другую - трудно нажитое добро монастырское, дела
и труды братии и хрупкая милость князя, что могла перемениться на злобу и
гонения. Добро мужам, свыше вдохновенным от Бога, как многоразумному и
красноречивому Серапиону! Добро и тем инокам, что в железах, во власянице,
скудно хлебом и водою пропитахуся, дерзают молвить правду сильным мира
сего, ибо нечего отобрать у них, кроме жизни сей мимолетной и бренной,
коею мученический конец даже и украсит, отворив праведнику врата в царство
божие!
И, думая так, завидовал он сейчас нищим инокам, святым затворникам, и
вздыхал, и быстро взглядывал на сурово застывшего протопопа. Тяжел крест,
на раменах несомый к голгофе, тяжел и наш крест, в суете и скорби дел и
страстей земных!
И были мелкие мысли о горицком настоятеле, о доходах; и даже о
праведнике Никите, именем коего была наречена их обитель, подумал часом
игумен грешно. О Никите, которого некогда растерзала толпа за старый грех
мздоимства; Бог простил, миряне не простили прежней неправедной жизни!
Изнесли из кельи затворника и разорвали на куски. Не было ли и то такожде
от Бога: конец мученическ прият за передняя?
Сам Дмитрий Александрович ускакал во Владимир наперед, но младшего
княжича, Данилку, везли с собой, и вдова, Александра, ехала с обозом.
Гаврило Олексич тоже ехал с церковным поездом. Бранил нашкодившего
сына:
- А ну как до митрополита дойдет? Там и я тебя от церковного покаяния
не спасу!
Умолкая, он прикладывался к немецкой стеклянной фляге с греческим
вином, гасил раздражение. Их возок был широк и обит иноземным бархатом -
княжему не уступал.
Боярам церковный съезд был важнее, чем другим. Статьи о рабах, о
судах церковных и покаяниях касались каждого из них кровно. При
завещаниях, сделках и менах духовная власть почиталась паче прочей. Любую
важную грамоту скрепляли у архимандрита. Свои поминальники были у каждого
боярского рода при излюбленных монастырях. Сюда ходили исповедоваться,
здесь каялись и оставляли вклады <по душе>. На смертном одре в присутствии
священника отпускали на волю <души ради> холопов, иногда наделяя добром...
Как и что решат на соборе во Владимире? Как потом поворотится все, что по
пьяной горячности случалось и проходило: и от гнева тяжко поднявшаяся на
нечаянное увечье рука, и иные неправды, и скоромные забавы, о которых
потом бормотали, наливаясь бурой кровью, на исповеди, а от холопок
понасиленных откупались владимирским платом да парой серег, а то и
прицыкнув на дуру, что обиделась господской лаской... Но тут была власть
высшая, митрополичья, не свой духовник, что все простит и забудет. Тут
могли постановить такое, что придет после и оглядываться! Думали и о том,
кому, какому князю и княжеству будет больше мирволить - и будет ли -
старый Кирилл? То всё были заботы боярские.
Низовые служки, причт церковный и миряне тоже толковали о
владимирском епископе Серапионе, слава которого уже разнеслась широко,
горели желанием узреть и услышать маститого проповедника. Толковали и о
возможных перемещениях после епископского съезда. Купаньский поп обиженно
изъяснял дьякону, с которым вместе ехали они на открытых санях:
- Аз не учен... Своим умом боле... То, иное возглашай... а неведомо
как! И книги ветхи. Боярину недосуг, мужики тож торопятце, ну и
подмахнешь, иное пропущаешь, иное кратко скажешь... Я чем виноват?!
Дьякон кивал молча, согласительно, и гадал про себя: лишат или не
лишат места купаньского попа и, ежели лишат, кто будет заместо него, или
пришлют кого из Владимира? То были заботы святительские.
Миряне, что провожали поезд, попросту радовались пути и дорожным
развлечениям. В избе, куда вечером набилось - не продохнуть, за кашей и
квасом мужики солено шути
...Закладка в соц.сетях
