Жанр: История
Государи Московские 1. Младший сын
...ов: кто
примет от рекомого боярина причастие ли, отпоет ли покойника у него в дому
(у боярина как раз кто-то умер) - потеряет сан.
Боярин вновь попался ему встречу на выходе на третий или четвертый
день. Его жирное лицо как-то обвисло и пошло пятнами, глаза расширились и
забегали. Он неуклюже повалился в пыль. Кирилл даже не сразу узнал в нем
давешнего грозного самовластца. Но вдруг понял: ну да, неотпетый мертвец,
лето же! Мысленно похвалил священника за строгость, вместе с тем подумал,
что попик проявил смелость от озлобления, что тоже было нехорошо. Усопшего
следовало похоронить... Мысли перекинулись к Игнатию. Дмитрию Борисовичу
он до сих пор не ответил ни да ни нет.
Боярин приходил с отпускною грамотой на рабу, из-за которой
поссорился со священнослужителем. Кирилл велел ему явиться к исповеди к
своему священнику и принять епитимью. Отпущенную рабу он приказал
отправить пока в Княгинин монастырь. Женщине нужно было просто отдохнуть,
прийти в себя, избыть вечный страх, почувствовать себя в безопасности за
толстыми стенами монастыря. А там уже решит сама, как ей лучше. Может -
выпустить в мир, ежели найдется добрый человек, а так - ни кола ни двора -
лучше уж при монастырской работе в женском княжеском монастыре: и корм, и
тепло, и сряда какая ни то... Горько подумалось: как еще в иных монастырях
приходит трудникам? Келарь да эконом не морят ли гладом работающих на
братию? Как еще и о той же рабе, днесь отпущенной неволею ее господином,
скажут, что-де для монастырских дел отобрали ее у боярина! А подумать
смогут ли, что будет делать мать с дитятею на <воле>, где ни дома, ни
угла, ни иного пристанища?
Грешны люди! Ленивы и лукавы. Ладят меньшим откупиться от большего.
Поставят свечу в чаянии лихвы, отслужат молебен за спасение, чтобы самому
не заботиться о спасителях своих... В монастырях нет холопов. Русская
церковь отказалась от труда рабского. И тут - скажут завистливые и
лукавствующие - потому-де церковницы противу рабства, что у самих нет
рабов! И не воспомянут, что по слову Христову о братьях совершено сие: как
же можно брата своего работать? Ибо кто же мешал бы и церкви иметь холопов
на землях своих, ежили сильные мира держат холопов и дарят церкви по душе
за собою деревни, подчас с теми же холопами? И сколько трудов нужно было
приложить, дабы воспретить всеконечно рабство церковное! Дабы и господ, и
вельмож, и князей нужею заставлять хотя бы и перед смертью, но отпускать
на волю холопов своих!
Да, нужны и терпение, и воля, и непрестанные усилия, без отдыха, не
сожидая покоя и скорых плодов... И что паче всего? Паче всего нужно
поставить священнослужителя истинного, да не престанет в трудах и в
борении не ослабнет! Вся жизнь, и крестный конец ее, Иисуса, сына божия,
не есть ли перст, указующий всякой жизни: будь такожде! И не скажут
лукаво, яко фарисеи: он пострадал за нас, и тем мы уже спасены и
безгрешны. Разве же не ясно, затем и страдал, затем и молил: <да минет
меня чаша сия!> Ибо так вот может и должен каждый: и страдать, и
устрашаться в нищете плоти своея, и молить: <да минет>, и - не отрекаться
креста и муки крестной, если крест придет и мука постигнет. И не в высоте,
не во власти! Ибо скажут опять лукавые: мал есмь, и не мне надлежит
исполнить подвиг, а набольшему меня! Почто Иисус отверг корону царя?
Почто, искушаемый, не захотел приять все царства мира и славу их, но
возразил: <Отойди, сатано!> Затем, что не в пример, и не в поучение, и не
во спасение даже стала бы жизнь Спасителя, ибо каждый из малых сих мог бы
сказать тогда: <Ему было легко, он царь!> В самом деле! Ему, митрополиту,
сделать мановение - и этот боярин лежит в пыли, у ног, и молит о прощении,
а князю - тем паче. А каково крест нести рабе той, под господином сущей?
Каково ей не извериться в благости божией? И ведь для них, а не для
избранных, для простецов, а не для вельмож прошел Иисус свой тернистый,
свой земной путь...
Получив известия, что Андрей выехал во Владимир, митрополит Кирилл
вызвал к себе ростовского князя Дмитрия Борисовича и опального епископа
Игнатия. Князю он сделал внушение о делах церковных, судах и исправах, а
Игнатия наконец простил, наложив, впрочем, строгую епитимью.
Игнатий пришел к митрополиту, уже вызнав от князя о прощении. Все эти
дни он изводился от вопросов-угадываний, ходил в жалком образе ходатая по
всем власть имущим, за него просили епископы и князь и не могли
допроситься. Патриарх был далеко, да и поможет ли патриарх? Ему казалось
уже, что Дмитрий Борисович, наскуча хлопотами, начинает охладевать к нему,
уже носились слухи о замене Игнатия на владычном столе новым епископом, и
тут явилось прощение. Игнатий, ступив в покой митрополита Кирилла,
повалился в ноги и зарыдал.
<Понял ли? Устыдился ли деяния своего? Или страждет только от страха
утерять блага и почести сана своего?> - опустошенно думал Кирилл. Как
будто бы он все сделал правильно - и наказал и простил. Однако тревожное,
словно легкая тень, сомнение не покидало его. <Быть может, я поспешил?> -
думал митрополит.
- Брате, сыну возлюбленный, - сказал он на прощание Игнатию, -
плачься о сем и кайся об этом грехе до самой смерти, ибо осудил мертвеца
преже суда божия, а жива стыдяся его, и дары от него принимал, и ел и пил
с ним. Моли Бога, дабы отдал тебе грех сей!
А тень сомнения осталась все равно, не исчезла в душе.
Игнатий, получив прощение, вдруг оробел. Вместо того чтобы
возвратиться в Ростов, запинаясь, попросил Кирилла:
- Дозволь, отче, еще побыть с тобою!
- Побудь, чадо! - разрешил Кирилл, поняв состояние Игнатия.
И все-таки оставалась тень. Что-то он совершил не так.
ГЛАВА 48
Андрей во Владимир ехал верхом. В возке по летней дороге - обобьешь
все бока. Уже начинали жать хлеба, и он с затаенной жаждой будущего
хозяина оглядывал богатые поля, скирды, ряды стогов на заливных лугах... В
Новгороде уже началось! Опоздал митрополит! А Семен молодец, добился! С
митрополитом теперь только докука лишняя. Ничего, минуется! Он иногда
встряхивал головой: как давно это было уже, и митрополит, и Владимирский
съезд, и проповеди! Конь тоже встряхивал головой. Слепни-потыкухи донимали
вовсю. Андрей с шага переходил на рысь, проскакивая сырые низинки, но и на
открытых местах крылатая нечисть не отставала. Он пожимал плечами. Что
может сделать Кирилл? Все уже началось! Ярлык получен! Теперь... (Нет, не
думать, не думать о дяде Андрее!) В конце концов он поступает не как дядя
Андрей, а как отец, выгнавший дядю с владимирского стола и из
Переяславля...
И все же, подъезжая к Владимиру, Андрей становился серьезнее. На
последнем ночлеге думал о встрече с митрополитом уже без глумления, а с
робостью. И очень обрадовался своему дворскому, что поспел из Владимира
встречу Андрею со свежими вестями. Вести были о спорных селах, о брате
Дмитрии, что тоже прибывал во Владимир, и главная: митрополит простил
епископа Игнатия по неотступным мольбам ростовского князя Дмитрия
Борисовича. Андрей долго глядел в глаза дворскому. Попросил повторить
подробно.
- Хорошо, иди!
Оставшись один, усмехнулся. Еще усмехнулся. Усмехнулся, когда лег
спать в высоком сарае, на самом верху, куда в открытые продухи проникал
ветер и не подымалась крылатая гнусь. На сене, на попонах, повалился,
распоясавшись, скинув сапоги и ферязь. И не спал, усмехался. Ничем
кончилось! Поворочался еще, уминая сено, уснул.
Многошумный Владимир, в венце драгоценных соборов над кручею Клязьмы,
над мощными валами, что опоясывали и перепоясывали город, деля его на три
части: средний, княжой, или Печерний город, западный - Новый город, с
Золотыми воротами, и восточный - Ветчанной город, через Серебряные ворота
которого сейчас въезжал Андрей с дружиною, встречал Городецкого князя
привычной суетой улиц и многолюдьем ремесленной и посадской толпы. Ему
кланялись встречные бояре и посадские - кто узнавал, и он опять подумал,
что, одолев брата, заставит их узнавать и кланяться всех, и здесь, и в
других градах и весях.
Андрей Александрович к тридцати годам своей жизни заматерел. Раздался
вширь. Появилась спокойная уверенность в движениях. Лицо стало и глаже и
жестче, гуще вьющийся каштановый волос бороды, что по углам рта, где усы
переходят в бороду, завивалась крутыми языками. И когда у князя замерзали
глаза и начинали вздрагивать эти крутые завитки над краями губ, у холопов
и слуг душа уходила в пятки, так уж и знали: надвигается гроза.
То, чему он когда-то безуспешно учился сперва у Жеребца, а потом у
Дмитрия Борисовича Ростовского, - вельможность взгляда, посадки и поступи,
- появилось как-то само собой, когда перестал думать о том. Может, потому
и появилось, что, садясь на коня ли, сходя по ступеням терема, приказывая
что-либо, думал уже не о себе, не о том, как на него глядят, а о своем,
сжигавшем его ум замысле, перед которым все это - люди, дела ежедневные,
споры бояр и отчеты ключников - казалось, да и было, комариной мелочью,
которую надо было сделать и перестать думать о ней. Жадный горячий взгляд
появлялся у Андрея лишь наедине с Семеном, когда решали о будущей власти,
и князь, возвышая голос, требовал: <Скорей! Скорей!>, или смолкал,
замирая, леденя глаза, или срывался, бегая по горнице. Таким, и то лишь
изредка, его видала еще одна только Феодора. Рождение сына и смерть его от
моровой болезни как-то сблизили их между собой. Андрей смутно ощущал некую
свою вину - хоть и не понимал, в чем - за гибель сына. (Сестра Феодоры,
Олимпиада, жена Константина Ростовского, уже дважды родила и, слышно,
опять была на сносях.) Да к тому же именно теперь, когда замыслы были
близки к осуществлению, Андрей, украдкой оглядывая жену, все более
понимал, что только Феодора, с ее царственной статью, как никто иной
годится на место жены великого князя владимирского, и лучше ее никого уже
не найти. Она после родов было раздалась, но нынче опять похудела и как бы
слегка подсохла, но еще прямее стали высокие плечи, иконописнее лик -
такими изображают византийских цариц и царевен на иконах и в древних
рукописях.
Феодору, лишенную услад материнства, так же как и Андрея, и еще
более, сжигала жажда власти. Она ревниво переносила на Дмитрия свои
неудачи и зависть к его невидной, как серая утица, княгине, которая,
однако, рожала и рожала: вот уже второй сын растет, и, говорят, боек,
здоров, смышлен. Все это как-то окончательно отодвигало братьев друг от
друга...
Что ж! Митрополит стар, и уже пришел в движение Новгород, и готова
Орда... И все же тут, во Владимире, остановясь на княжом подворье, близ
митрополичьих палат, Андрей снова заколебался. С детства, с молоком матери
всосанное почтение к духовному владыке страны властно заговорило в нем.
Андрей, решив пересилить себя, постарался встретиться с митрополитом
Кириллом раньше, чем с братом. Злая мысль зрела в нем, что так же, как
четверть века назад, Кирилл благословил отца после Неврюевой рати и
разоренья земли, так же должен будет благословить и его, когда он вступит
победителем, под звон колоколов, в стольный Владимир. И прочесть это во
взоре митрополита, прочесть самому согласие духовной силы с грубою силой
власти хотелось ему сейчас прежде всего. Он ожидал, что Кирилл постарел,
но той перемене, которая произошла в облике митрополита за эти шесть лет,
поразился. Андрей был потрясен, как необычайно утончился Кирилл, как-то
поголубел даже, и, вместе, в облике его ощутимо проглядывал какой-то уже
нездешний свет. Казалось, сияние исходит от бескровной головы архипастыря.
Или это солнце, непрошено протянувшееся в узкие окна митрополичьих покоев?
Он представил, что уже двинуты рати и татарская конница потекла по дорогам
Руси, и понял, что пока перед ним этот почти бесплотный старец, он ничего
не двинет, не сможет переступить. И ежели бы Кирилл сейчас, ничего не
вымолвив, пождал еще или вдруг сказал бы: <Сыне мой! Иди с миром и не
греши больше!> - Андрей повалился бы в ноги с рыданием, и признался во
всем, и ото всего отказался...
Но митрополит начал говорить, и наваждение рассеялось. Кирилл не был
в ударе, рек долго и витиевато, с подходами и украсами. Недавняя беседа с
Игнатием утомила его больше, чем он сам мог предположить, и сейчас он
чувствовал с горем, что для состязания с сыном Александра у него недостает
сил. И так, вместо духовной располагающей беседы, вместо исповеди и
покаяния, когда доброта просыпается и перевешивает зло, начался торг.
И только когда измученный увертливыми недомолвками митрополит
откинулся в изнеможении на спинку кресла и сказал, взглянув вдруг прямо в
душу Андрею полными муки глазами: <Господи! Разве мала вам земля?! Сыне
мой, не дай ми благословити котору братню!> - в душе Андрея что-то
перевернулось и подумалось вдруг, что власть - не только похоть и желание,
но есть и долг, и бремя власти, и что воля может сказаться не только в
праве на власть, но и в отречении от нее...
С этою чуждой, мешавшей ему, как заноза, мыслью, готовился Андрей к
встрече с братом.
Отречение! Но ради кого? - вопрошал он, подогревая себя вновь и
вновь. Однако, не лукавя, не мог сказать, что Дмитрий менее достоин стола
великокняжеского. За ним, Андреем, стояло одно - Орда. Однако... Не хочет
ли Менгу-Тимур просто ослабить их, чтобы вернее держать в подчинении?
Война на юге велась вяло. Иранские Хулагиды все крепче привязывали к себе
Кавказ и области, что были за хребтом: Армению, Имеретию, Карталинию,
Грузию... На западе, в степи, Ногай забирает все большую власть... Не
оказалось бы, что ордынская колесница, к которой привязал его Семен,
увязнет где-то в Черных песках и утянет его за собою! Быть может, тогда
Дмитрий и прав? С другой стороны, сарский владыка уже трижды ходил в
Царьград, к Палеологу, послом Менгу-Тимура, на советах ордынских также
русский епископ судит вместе с ханом Менгу-Тимуром... Нет, Семен прав:
православие победит в Орде! И Дмитрий, цепляющийся за заграничную
торговлю, за Новгород, смешон. Ему (ему, а не мне!), как дяде Андрею,
бежать за море, в Свейскую землю. И тогда он, Андрей, примет и простит
Дмитрия, и власть будет у него в руках, и завет митрополита - не пролить
братней крови - исполнится... И все-таки не получалось. Какие-то концы не
сходились с концами. Ветхий митрополит на паутинной ниточке своей жизни
держал готовящийся рухнуть мир.
...Дмитрий первый шагнул и раскрыл объятия. Они холодно поцеловались.
- Андрей... (хотел сказать как в прошлом: Андрейка - язык не
повернулся).
- Будешь попрекать?
- Попрекать следовало бы не тебя, а Семена, у коего ты в руках. Что
там, в Орде?
- Великий князь владимирский должен был бы знать это лучше меня!
- Менгу-Тимур еще не думает принимать христианскую веру? - бледно
усмехнулся брат. (Дмитрий знал много больше, видимо, чем предполагал
Андрей.) - Впрочем, что думал Менгу-Тимур, теперь уже безразлично! -
продолжал он с расстановкою.
Андрей тревожно вскинул глаза, не понимая.
- Менгу-Тимур умер в конце июля от нарыва в горле, - сказал Дмитрий
и, перемолчав, добавил: - Неужели тебе Семен и этого не доложил?!
У Андрея шумело в голове. Он старался унять биение сердца и
сообразить - что же теперь? На миг остро вспыхнуло подозрение об измене
Семена. Но он тут же отогнал нелепую мысль. Видимо, уезжая из Городца, он
попросту разминулся с гонцом... В голосе Дмитрия, впрочем, не слышалось
торжества, как успел заметить, опоминаясь, Андрей.
- Кто теперь? - хрипло спросил Андрей, пряча глаза.
- Кто теперь? - повторил Дмитрий. - Туданменгу. Дервиш. Защитник
бесерменской веры. И он не допустит крещения Орды. А делами правит сейчас
его мать, Джиджекхатунь со своим эмиром, Байтаром. Вот так-то, Андрей! Оба
мы проиграли с тобою, и лучше уж нам не ворошить взаимных обид, а
попытаться жить в мире.
Он еще перемолчал. Спросил:
- А как Феодора? Дома?
- Оставь! Ты знаешь не хуже меня! - почти выкрикнул Андрей. Он все
еще не мог охватить и обмыслить вести о смерти хана. Джиджекхатунь была,
кажется, на их стороне, по словам Семена... Может быть, еще ничего и не
потеряно? Может быть, смерть Менгу-Тимура даже и развяжет им руки?! Но
бесерменская вера... Но митрополит Кирилл...
Ясно было одно: сейчас, до новых известий из Орды, приходилось ждать.
И ждать, быть может, долго. Он украдкой, остывая, оглядел старшего брата.
Дмитрий (в нем сейчас, как в зеркале, Андрей видел себя) внешне почти
не постарел. Но что-то новое, требовательно-тревожное и порою усталое то и
дело проглядывало в нем. Андрей подумал вдруг, что брату несладок
Новгород, хотел задать вопрос, заколебался. И, будто поняв неспрошенное,
Дмитрий начал рассказывать сам.
- Требуют передать в руки веча печати князей на грамотах. Суд -
только наместнику с посадником вкупе. А паче того, воротить им все земли,
которые получил отец. Ежели уступить, мы потеряем Новгород.
Андрей поразился этому <мы>. Он пытливо поглядел на брата. После
всего, что он сделал, подкапываясь под власть Дмитрия, ему дико было
подумать и поверить, что брат заботится не об одном себе, а о них обоих
вместе, как о семье. Вспомнилось, как недавно (и как давно!) покойная мать
все хлопотала о них о всех. Каким ветром раскидывало их семью? Почему,
оброшенный всеми, погиб Василий, так и не получив удела? Давно стала чужой
сестра Евдокия... Почему они сейчас сидят и не верят один другому?! Однако
в чем-то Дмитрий, видимо, прав. Андрей впервые подумал о Новгороде с
тревогою. Как-то и здесь Дмитрий оказывался дальновиднее. У новгородских
бояр есть еще и свои думы, и какие-то замыслы, при коих ни он, ни Дмитрий,
возможно, им и не нужны. И тут - ослабить друг друга? Но тогда их спасение
- единство! Но почему Дмитрий, а не он? Мысль, обежав по кругу, воротилась
туда же, откуда и началась.
Все-таки в этот раз снова пересилил старший. Андрей обещал Дмитрию
помочь на Новгород. Как и следовало ждать, новгородцы, узнав о переговорах
братьев Александровичей, порешили уладить дело миром и послали
архиепископа Климента, который прибыл во Владимир уже перед самою осеннею
распутой, когда кончали убирать огороды. Митрополит Кирилл был посредником
в переговорах Климента с Дмитрием. И непрочный мир, готовый распасться
каждое мгновение, установился вновь.
Федор воротился в Переяславль к осенней страде. Дома мать с надрывом
кричала на Проську:
- И што ты така поперечная! Мать тебе слово, а ты десять! Помолчи,
помолчи, говорю! Всеми ангелами, помолчи!
Федор постоял за порогом, усмехнулся. Отвык от материна крика.
Толкнул дверь:
- Здравствуй, хозяева!
Мать заплакала. Федор расцеловался с Проськой, слегка торнул ее по
затылку. Взрослая уже, и за нос не потянешь теперь!
Собрали паужин. Мать, радостная, но все еще дуясь, вытащила мозговую
кость, бросила перед ним на стол:
- Погрызи, зубы те молодые!
- Грикша дома ли? - спросил Федор.
- Где дома! Оба в нетях! И рожь не убрана...
- Ладно, мать, - остановил он ее, - я то здесь, уберем!
Назавтра, не отгуляв, не перевидав родных, он влег в работу. Скоро
приехал и брат, вдвоем дело пошло резвее. Оба ворчали на следы весенних
огрехов, - пахали и сеяли опять чужие люди, - но, в общем, хлеб родился
добрый. Работали дотемна, уставали дочерна, кони ходили, запаленно поводя
боками. Пока убирали и обмолачивали рожь, Федор все откладывал тяжелый
разговор с братом об отцовой броне. Кольчатая бронь стоила дороже всего их
хозяйства и по праву полагалась старшему сыну. Однако Грикше, пошедшему по
монастырскому делу, бронь была без надобности, а Федору с броней
открывался прямой путь в княжескую дружину. Федор наконец улучил время для
разговора, но брат только покряхтел, отводя глаза.
- Тебе ить не нынче она нужна? Подумал бы лучше, как сестру приданым
наделить. Остареет в девках, нам с тобою сором на весь белый свет!
Федор после того оглядел внимательнее сестру, понял, что Грикша прав,
Просинью надо было выдавать замуж. (Но не продавать же бронь!) У него было
серебро, у Грикши, кажется, тоже. Они уселись вечером вчетвером. Мать
как-то с робостью поглядывала на сыновей: уже взрослые мужики! Просинья
сидела надувшись, не глядя ни на кого.
Федору бы сразу подумать о сестре, но он все эти дни был малость не в
себе. Прежняя любовь опять захватила все его помыслы. Они не могли,
конечно, не встретиться. Хоть Федор уже знал, что у нее муж, ребенок. Тут
столкнулись на полевой дорожке, заговорили. Она похвастала малышом. Федору
вдруг кровь ударила в голову, схватил за плечи...
- Пусти!
Она сильно ударила Федора по лицу. Отирая кровь из подбитого носа, он
стоял и смотрел ей вслед, и все было опять как и прежде...
Сухая колкая солома. Снопы, снопы, снопы. Пыль. Молотьба. Возы с
хлебом, кули с зерном. Пока погода, пока можно молотить без овина, пока,
за работой, можно забыть, забыть...
Вечер. Они идут рядом. Поля, кусты, и никого нет, можно не бояться
чужих глаз. Она жевала колосок. Он молчал.
- Ты прости, Федя. Осерчала я тогда.
- Ничё!
Свернули, сели под скирдой. Она постелила платок. Привлек к себе.
Плакала, целовал мокрое от слез лицо и чуял, как у обоих начинает
кружиться голова.
- Как теперя мужу в глаза погляжу?! Федя мой! Что ж не жанился, мне,
кабыть, легче было бы! Все скачешь, поди уж всюду побывал...
Она гладила и ворошила его волосы, наматывая на пальцы, а он... Он
старался ни о чем не думать, так было легче.
- Знал кого окроме меня?
Федор кивнул молча.
- Что ж...
- Лучше тебя все одно нет!
- А не взял. Молила тогда.
- Мать не велела.
- Ты мне не баял того...
- Чаял, уговорю.
- Что ж, плоха ей показалась?
- Не... (чтобы выгородить мать, соврал). Старшего женить сперва
похотела, да так и...
- Ладно уж! И я, вишь, не стала ждать. Да и батюшка неволил: слава
идет, а жених добрый.
- А какой...
- Не прошай! Вишь, здеся сижу.
Они расстались, не дав обещания встретиться вновь. Слишком горько да
и трудно: где в деревне убережешься от любопытных глаз? Федор понимал, что
мужик убьет ее, ежели только о чем прослышит.
И все это ворошилось в нем, не давая думать ни о чем больше. Пока
сидели вчетвером, он снова вспомнил о ней и, когда Грикша начал прямой
разговор, даже вздрогнул, не сразу опомнясь.
Сестра, густо заалев лицом, вышла из-за стола и из избы, хлопнув
дверью.
- А есь ли кто на примете? - спросил Федор, окончательно очнувшись.
- То-то и горе, что есь! Купчик, с Углича... Ему в придано серебро
нать! Вот, а ты говоришь, бронь...
- Бронь жалко! - ответил Федор.
- И с чего ты взял, что тебя возьмут? Князь еще во Владимире!
- А мне обещал Терентий Мишинич.
- В дружину хочешь?
- От своей доли откажусь в земле, серебро отдам все, что скопил! -
глухо отозвался Федор. - Только бронь нужна.
- Я-то думал бронь продать, - возразил Грикша, - либо вообще оставить
Просинье.
- Кто таков жених? - снова спросил Федор.
- Баял уже, купчик. Дело у его торговое, серебро нать.
- Две гривны сейчас дам. Гривну еще достану. Неуж не соберем?
- Ладно, - уступил Грикша. - Обмозгуем ужо. Митрополит по зиме будет
в Переяславли, може, что и мне тогда перепадет... Слыхал, что он
ростовского епископа Игнатия отлучал?
- Простил?
- Князь умолил. В Ростове князья всё волости поделить не могут!
- А кто может... (мы с тобой отцову бронь не поделим!) - А вслух: -
Мне в Юрьеве старец один сказывал о Святославе, мол, оттого уступил стол
Невскому, что не похотел резни на Руси...
- Не потому, а потому, что усидеть не смог... Да, да! - разгорячился
Грикша. - Они добрые, хорошие, как и ростовские князи, а - не живут! Не
держатся за жизнь, так-то вот!
Федор еще через неделю попытался подобраться к брату через мать:
- Мама, уломай ты Грикшу, пусть отдаст мне бронь!
- Не смею, он теперь старшой, - отмолвила она.
Они вернулись к этому разговору спустя время, уже перед самыми
заморозками. Поехали в челноке на рыбалку. Ночи уже были темные, глаз
выколи. Пристав к берегу, развели костер и, лежа в шатре, прислушиваясь к
шорохам ночного леса и плеску рыбы, вполголоса завели спор о возможности
чего-то добиться в жизни. Грикша доказывал, что все предназначено Богом, и
доброе, и худое. Еще заранее, до того, как человек родится. И даже еще
раньше, с той поры, как был сотворен мир. Федор горячился:
- Неуж я не могу сам сделать ничего! Да в кажном дели усилишься - и
сделаешь, а не усилишься - и ничо не выйдет! Я могу так, могу и эдак. Могу
сиднем просидеть, все буду ждать, что от Бога мне в рот манны небесной
накладут! А захочу - заставлю себя, вот, усилием, разумом своим, и сделаю
что ни то, и от меня жизнь хоть маленько, да сдвинется!
- Что ты сделаешь, Федор, то так и предназначено тебе. Ты шевелись,
делай, старайся! Так тебе и нужно! А другой не будет, не сумеет, оно и
уравняется.
- И татары, скажешь, предназначены были?
- И татары. Заслужили мы татар. Не они, дак другие были бы все равно.
- Тебя послушать - ложись и умирай.
- И умрешь в свой час. Все помрем.
- Бог дал зачем-то нам свободну волю!
- Нет у нас никакой свободной воли. Все предназначено, все. <Ни
единый волос не упадет с головы без воли Его!> Это что значит?
- Но зачем же т
...Закладка в соц.сетях
