Жанр: История
Государи Московские 1. Младший сын
...- Но! Но! Пошел! Пусти!
Дмитрий соступил с крыльца:
- Слезай, ну-ко!
- Тятя-а! - захныкал пострел, стараясь разжалобить отца. Дмитрий не
без труда сволок сына с седла, дал тумака несильно, для острастки:
- Брысь!
Конюх, с преувеличенной радостью на лице, подольстил:
- Растет сынок-то!
- Растет! (Хоть этого родила бодрого.) Старший, Иван, рос, а не
радовал. Такому княжеских поводий в руках не удержать. В монахи бы уж шел!
(Грешным делом подумалось.) Дело еще долгое, может, головой возьмет.
Учителя хвалят, прилежен. Давеча притащил какую-то рукопись,
Даниила-заточника послание, и толковал складно про корыстолюбие, про
старые времена.
Дмитрий вздохнул, с крыльца еще осмотрел Красную площадь, обугленные
домишки, тощий торг. И людишки, кто живы, сбежали. Большинство ждет, как
куда повернет. Кто и вовсе раздумал ворочаться. К брату Данилу много,
сказывали, народу подалось... Конюшни и то порушены. Тьфу! Как терем-то
уцелел!
На башне стал бить колокол. Колокол тоже уцелел. Прежний. Голос
знакомый, от этого несколько потеплело на душе. А все же попадись нынче
Андрей ему в руки! Не знай, что и содеял бы...
Ввечеру сидели с боярами. Идти на Владимир, отбивать? Силы хватило
бы, да тогда татарский хан беспременно свою рать пошлет.
- Опять по болотам набегаемси! - сказал кто-то из бояр, и Дмитрий
только дрогнул щекой, не оборвал, не окоротил.
- Новгород воротить нать! - сказал Гаврило Олексич. - Тогда и
владимирцы сами ся передадут.
Дмитрий смотрел на Гаврилу, медленно соображая. Руки плотно
вцепившись в подлокотники, спина напряженно прямая, брови хмуры, взгляд
остр. Княжеская шапка на голове. Бояре по лавкам. Тоже в шапках. Кто в
колени упер руки, склонив голову да взглядывая изредка на князя, кто на
посохе сложив, кто на груди. День смерк. В высоких стоянцах потрескивают
свечи. В очередь теперь говорить Мише Прушанину:
- Торговлю ежели... обозы...
Князь перевел очи, разомкнул уста:
- Хлеб не пускать?!
Сказал, как велел. Задвигались на лавках. Давно, с дедов, с тех еще
времен, что до Батыя, не делали этого. И торговля нужна была новгородская,
ордынское серебро шло оттуда, и так как-то... Голодом ставить на колени...
Заспорили было, но сам Дмитрий не колебался. Новгород стал чужим,
далеким. Там Андрей, брат и враг кровный, с которым сейчас не то что пить,
в глаза бы глядеть не мог, с души воротит! Брат! С главным прихвостнем
своим, с Семеном Тонильичем. Тот-то и есть всех зол причина! Там был его
город, его Копорье. Города нет. Все, что любил, обернулось злом и
требовало мести.
Дмитрий не подумал о том, что голод прежде всего ударит не по боярам,
а по простой чади, что от него может отворотиться и Торговая сторона, а не
только Прусская улица. Душа ожесточела и требовала на зло отплатить злом.
Заморить, подчинить, заставить! Так, как заставлял он себя любить
нелюбимую жену. Он послал в Суздаль, где на Андрея злобились давно, веля,
чтобы и они тоже придержали хлеб. Того же потребовал от юрьевского князя и
других. По дорогам и волокам были поставлены заставы, и в Новгороде уже
начали расти цены на зерно.
Но тут заупрямилась Тверь. Святослав Тверской без новгородского
серебра нынче не чаял заплатить ордынского выхода и потому совсем не хотел
рушить новгородскую хлебную торговлю. Дмитрий рвал и метал, хотел уже и
полки двинуть на Святослава Тверского, но тут вмешалась новая сила, о
которой он и подумать не мог. Ему не подчинился младший брат, Данил
Московский.
ГЛАВА 60
Андрей вошел один в княжеский городищенский терем, сел на лавку.
Положил на стол беспокойные сильные руки. Как легко все-таки подписал он
эту грамоту, что просили у него от лица всего города новгородские бояре!
Дмитрий им этой грамоты не давал. Дмитрий хотел быть господином во всей
земле. Но будет ли он-то господином, ежели княжья печать на грамотах без
печати новгородского посадника не станет ничего значить? Ежели торговый
суд учнут править без него, князя, по слову тысяцкого? Ежели ему и его
боярам запретят покупать села в Новгородской земле?
Не разрешить всего этого он не мог. Дмитрий не одолен и уже воротился
в Переяславль. И все же сейчас, наедине с собою, он изумился той легкости,
с какой пошел на это, на то, чтобы... Да, так и надо сказать: на отказ от
власти! Что же ему нужно тогда? Зачем всё?!
И что его больше всего долит, больше всего страшит теперь, когда он
дал новгородцам эти ихние права и грамоты? Своя потеря? Нет! Только то,
что Дмитрий на это бы не пошел. (Не пошел, однако, и потерял Новгород!)
Противное подозрение, что его все время сравнивают с Дмитрием, вот что не
давало жить, вот что долило паче всего! А старики, те еще и отца помнят,
Александра, Невского, победителя, и с отцом сравнивают, и еще кто скажет,
поди, как тогда покойный Василий: <Дмитрий поболе на отца похож, чем ты!>
И еще кричал ему Василий тогда: <Бери Новгород!> Вот он взял. И что
дальше?
Все эти празднества, пиры у бояр, венчание на новгородский стол в
соборе, все это было как багряное фряжское вино, как кровь, что тоже
ударяет в голову. И вот - отрезвление.
Вот здесь, за этим столом, сидели они тогда втроем. Он сидел там,
напротив, на перекидной скамье. Дмитрий - здесь. Андрей, и не думая, сел
сейчас, оказывается, на место братне. И опять покоробило. Хорошо Даниле,
занят в своей мурье... Сын народился!
Семен говорит: <Мне не нужно, я для тебя, для князя>. А он, князь,
для кого? Сына и того нет. Феодора скоро приедет. Феодора еще молода,
должна родить. Не наказан ли он бесплодием? Кем? И за что? (Каин и Авель!)
Не убивал я брата своего! А кони всё ходили взад-вперед и кору грызли... и
не ушли. (Господи, сжалься надо мной!) Так что же мне все-таки нужно?!
Власть? Я сегодня отрекся от нее, подписав ряд с Новгродом. Одолеть брата?
Я одолел его. Земля моя - и не его. А можно ли подчинить землю, ежели не
хочет того земля?
Завоевать, сломать, залить кровью - это можно. А подчинить, сделать
своей, чтобы дрожали, но и любили, чтобы гордились тобою, чтобы не
оглядываться и не думать, - как смотрят, не усмехаются ли вслед? Чтобы
смотрели и вслед подобострастно!
Строить каменные терема с золочеными кровлями, везти мрамор из
замория, чтобы сотни слуг, опахала, вельмож раболепие? Чтобы Феодора в
византийской парче, с индийскими жемчугами в ушах проплывала видением,
надменно приподняв писаные брови и слегка опустив рисованные, удлиненные
глаза... Для сего надобно быть императором, кесарем, господином в земле и
в роде своем. (А истинный кесарь там, в расписных, в огромных, в
неправдоподобно легких, готовых улететь шатрах>, на зеленой траве, где
дремлют чуткие кони и острия татарских копий да дымы только и прочерчивают
затухающий вечерний лик красно-зеленой степной зари.) Да и где строить? В
Городце, в смешном маленьком его городке волжском... Во Владимире, что
вечно переходит от одного к другому? (Так для кого и строить?!) Здесь, в
Новгороде, где ему оставили одно только имя княжое? Нет земли для дворцов
и палат, земли прочной, своей, неотторжимой. Нет для него на Руси такой
земли! Нет дома, ничего нет... Так что же он, победив, поражен? С кем же
драться теперь? Кого же еще нужно победить, и зачем, и где, чтобы добиться
наконец, чтобы стать тем сильным и властным, тем бестрепетно-великим,
какого из него хочет сделать Семен - друг, слуга или змей-искуситель? Кого
еще надо задавить, расточить, рассеять, чтобы наконец ощутить ее, эту
власть, власть силы, власть, никому не дающую отчета ни в чем и ни в ком,
от Бога ли или дьявола данную, самим ли взятую, но безмерную, в которой
только и можно, верно, найти покой и забыть про себя самого!
Семен Тонильич должен сейчас войти. На днях прибывает Феодора. Он
поведет ее за руку по ковровой дорожке от пристани сюда, к Городцу, к
терему княжому. Будут тесниться глядельщики, будут толковать, сколь
прекрасная княгиня Андреева, ахать, умиляться, шептать: <Из писаных
писаная!> И сам он будет любоваться ею, как всегда, больше на людях, чем
дома, в своем терему, - словно чужое стороннее обожание возвышало Феодору
в его глазах... А может, так и есть? И она войдет сюда - высокие плечи - и
скажет: <Здравствуй, князь!> И взглядом спросит о дворцах, о мраморах и
яшмах разноличных, о пышности кесарския земли... У нее тоже ничего нет,
кроме этого. Нет сына, что успокоил бы женщину, нет прочного дома. Одна
только власть и жажда власти, что сжигает, сушит ее тело, ставшее уже
чужим и жестким в постели, что сжигает ум и душу. Когда-то Семен намекал,
теперь и она первая сказала ему, что он глуп, ибо упустил Дмитрия, что
брата следовало казнить, только тогда станет безопасен престол. Сказала и
не ужаснулась ни душой, ни видом. Сказала и скажет вновь... Что же не идет
Семен?!
Семен входит. Андрей выпрямляется за столом, руки, пошевелясь, чтобы
сжаться в кулаки, разжались. Сжатые кулаки неприличны князю. (О, он
научился, и они доиграют эту игру до конца!) Семен входит. Он в дорогом и
долгом платье, оплечье в виноцветных лалах, лицо озабочено.
- Беда, князь! Дмитрий перекрывает пути. А у нас во Владимире -
только город оборонить, с Костромы и Нижнего не снимешь, чернь забунтует.
Федор Черный в Сарае. Без него ярославцы не вступятся. Сами - одни не
управим. Надо опять в Орду.
...Предстояло прежде всего добраться до Владимира. Дмитриевы заставы
стояли по всем дорогам. Андрей, мало надеясь на крестное целование, забрал
с собою старейших новгородских бояр с их дружинами (и для защиты в пути, и
как залог, чтобы не перекинулись к брату). Посадника, Смена Михайловича, с
ратью отправил в Торжок встречать и переправлять в Новгород хлебные обозы,
что не сумел задержать Дмитрий. Прочих бояр Андрей отпустил назад, лишь
дойдя до Владимира, откуда сам через Городец уехал в Орду.
Пять лет назад Тверь сгорела целиком. Хороводы хором, лабазы,
пристани, княжой двор - все огонь взял без утечи. Осталась единая каменная
церковь Козьмы и Демьяна да груды дымящихся бревен, среди которых суетливо
рылись уцелевшие жители. Теперь только случайные осыпи золы на обрывах
оврагов напоминали о том пожаре. Вновь по Волге тянулись амбары и клети,
восходя вверх по берегу, толпясь, поражая бревенчатым изобилием опор и
подрубов, вздымались по склонам, обжимая даже княжой двор, утесненный
постройками горожан. И всё строились, строились, строились, выкидывая
слободы за Волгу, туда, на устье Тверцы, где город был когда-то, еще до
Ярослава Всеволодича. Перенесенный на правый берег, он теперь снова лез
туда, ближе к новгородским пределам, к несносному, вечно враждебному
Торжку, передовой заставе Великого Новгорода. Здесь, в стыке путей
торговых, шла постоянная, хоть и не объявленная, купеческая война. Но уж
вверх и вниз по Волге город рос без удержу, выкидываясь пригородами,
торговыми рядками, и княжество росло точно так же: протягиваясь сильно
вверх, до Зубцова и Ржевы, до литовского рубежа, и вниз, до Кашина, и за
Кашин еще. И только ростовский Углич становился преградой этому
суетливо-деловому, буйному и напористому движению Твери и тверичей. Но
зато в городах и княжествах и вниз по Волге, аж до самого Сарая, спроси в
любом рядке торговом: самый частый - тверской гость. Гость деловитый,
разбитной, настырный и богатый, гость тороватый и гордый собой, своим
княжеством. Князь у тверского гостя свой. В тереме княжом и Святослав
Ярославич, покойного князя сынок, и вдова, мачеха Святослава, Ксения.
(Даром что новгородская боярыня, давно уже стала своя, тверская. Сынка
ростит, Михайлу, резов растет сынок, и статен, красовит, и в наученье
книжном скор-толков... Охо-хо, не схлестнуться бы им со Святославом на
матерых-то годах!) И Ксения примет гостя тверского, и обласкает, и
расспросит о землях заморских, ордынских и дальних, Бухаре, Персии,
Железных воротах, про ясов-касогов, про Кафу тороватую, про Царьград.
Вызнает и новгородские тайности, и ганзейские новости, и смоленские,
литовские ли дела. Паче послов купец - гость торговый - в княжом терему!
Он и книжник в Твери, он и строитель, и храмоздатель, торговый человек,
гость!
С мыта, с торговых пошлин богатых растет сила Твери, копятся рати,
тучнеют боярские и княжеские стада. И мужик в лесах да на лугах, крепкий
сидит мужик, деловой, расторопный; на праздниках - дракун и ёрник, в бою -
наступчив и яр, с таким мужиком, да как не выстать на переды с им!
Стольным своим городом сделал Тверь Ярослав Всеволодич, великий князь
владимирский, дед нынешнего Дмитрия, отец Александра. Великим князем был,
в очередь свою, и сын его, тверской князь Ярослав Ярославич, что сидел на
Твери, и на Новом Городе, и на владимирском золотом столе. Со смерти
Ярослава прошел едва какой десяток лет, не забыли тверичи, ни бояре, ни
горожане, ни купцы - гости торговые давешней чести.
Тверь город молодой, легкой. Да и мужик валом валит в тверские
пределы, за Волгу, на Медведицу, на Пудицу... Идут и идут. Дале-то куды
бежать? Там уж север, новгородские места, а туды еще, к Белозеру, Вологде,
- не ближний свет, без князя не досягнешь. Да и к родным местам здесь
словно бы ближе. И густела Тверь. Строилась. Богатела, сильнела. Ждала.
А князь, что князь? Князь у Твери свой, сынок Ярославов! Князю мы и
подсказать можем. Чинно, без этого кругу да шуму, что в Новгороде Великом!
У них там бояре не поладят - кажен год Торговою сторону водят на Софийску
али наоборот да бьютце на Великом мосту. В Твери не так! Все-то по
братствам, да по улицам, да по ремеслу. Старшие мастеры есть, купецкая
старшина. Поговорят тихо, любовно, сами промеж себя. Ко князю чинно
придут, сядут, бороды огладят: так и так, скажут, князь-государь,
сударь-батюшка! Холопы мы тебе верные, а только с Новым Городом нонче торг
прервать - всяко дело подорвать. Ты уж помилуй, посуди, с боярами посиди,
а торговли нас не лишай, на казну свою, княжеску, руки не подымай. Митрий
Саныч сам по себе, с братцем урядят, нет ли, а мы сами по себе, нас лонись
пограбили, ноне опять того не хотим! Да и за старое добро еще не всё
собрали серебро. А хлеб ноне дорог в Новгородской земле, тверскому гостю
рады, привечают, дак примечай, зазывают - не зевай! Так-то, князь!
Святослав Ярославич сам едва ли бы решился ослушаться Дмитрия, хоть и
говорили, и намекали, и с поклонами ходили уже к нему... Но решила все
баба матерая, Ярославова вдова, Ксения Юрьевна. Хоть не кажной-то знает, а
решила она. Верное дело! Посуди сам: к ней бояра новгороцки ездили?
Ездили! Кланялися? Кланялися! Дары дарили? А кто был-то? Из пруссов, из
бояр софийских, батюшка ейный, Юрий Михаилыч! Почто приезжал? Не с има?!
Да ты слушай! Не с има! С има! Заодно ж! В таку пору да в годах своих
престарелых дочку задумал поглядеть, княгиню великую? Не поверю, что
просто так! Были речи там, всякие были речи! Нам-то с того что, нам
любота, торгуем! А только она, баба, всему тому причина. И рать Святослав
повел на Митрия с ейного совету! Она с норовом, баба-то, матера, матеруща,
така - не подступи! Ей бы сынка-то повозрастее, дак и пасынка свово, князя
бы Святослава подобрала под себя! Ета женка всем княгиням княгиня!
Дочку-то старшую за волынского князя Юрья выдает! Ну! Сваты уж приезжали.
По рукам ударено. Волынь - не ближний свет... То-то! Теперь, коли и Литва
навалится, вместях ее бить: мы отселе, они оттоль. Думашь, не затем? Затем
не затем, а и затем тоже! Туды бояр посылывала, знаем, сами помогали. Тоже
и наш гость там не последний человек!
- Дак все ж, как теперь... Что ж - воевать с великим князем Митрием,
что ли? Робко как-то словно!
- Да не одни! Новгородская рать уже у Торжка, и москвичи с нами.
- Москвичи? Это кто ж тамо, Данил Лексаныч, братец Митрия? Неужто и
он с нами, чудеса!
- А бывал ты на Москвы?
- Как не бывать! Мал городок, а земля богата у их, и народ бежит и
бежит туда с Рязани. Селы густо стоят окрест города, и торговля крепка, не
обманчива. Есть что продать, есть на что и купить. Бобра бьют да соболя
еще под самой Москвой! А и хлебом Бог не обидел, и лен, и шерсть - знай
торгуй.
- Как же все ж таки уломали его наши-то?
- А великая княгиня и тут! Боле некому! Она, верно, посылывала и к
нему тоже!
- И новгородци ходили поди?
- А поди знай, ходили ай нет? Ходили, конечно, как не ходить! Им
теперича промеж Митрия с Андреем круто надо поворачиваться!
Новгородское посольство поначалу смутило Данилу. Послы просили свести
в любовь, поминали Даниле его бытье новгородское и то, что в прошлое
розмирье с великим князем обошлось-таки без крови... Амбары и княжеский
житный двор ломились от хлеба, льна, кож, скоры. Ключники и посольские
жалобились, что без новгородских гостей все погниет да попортит иное моль,
иное мышь поест, да и куда новину ту девать? Он сам не чаял дождаться
купеческих обозов. На переяславских беглецов, что нынче ворочались к
брату, много издержано, и ведь не себе, не в свой кошель! Не пито, не
едено, а из сумы вынуто... И опять же цены дают новгородцы нонече - лучше
не нать!
Он уж и с боярами сидел, и грамотку Ксении Юрьевны, тверской великой
княгини, читал-перечитывал, и с купцами толковал московскими. (При нем
сильно поднялся уже московский гость. Стал порядок в княжестве, и
заездили, заторговали, начали рубить амбары да лавки на Москве.) Тут, не
ровен час, новая замятня с Ордой, и до Москвы доберутся! (И об этом
думано, хоть и неловко так думать, вроде торговли, мол, не обманешь - не
продашь.) И с архимандритом со своим советовано, а что архимандрит?
Митрополита нет на Руси, без него нестроение, некому укорить, некому
помирить князей, а так, по человечеству... И то было тоже: насмотрелся тут
на мерзлых да голодных! А что ж Дмитрий хочет народ в Новом Городе голодом
морить? Уж как там ни раскоторовались, а и это все ж таки не дело... И не
вмешаться бы! Блажен муж, иже не идет на совет нечестивых и не сидит в
собрании неправедных... Блажен! И как тут? Родные братья. Старейшие. Что
Митрий, что Андрей - в отца место ему... Сидели все трое вместе в Новом
Городе, в княжой горнице, за одним столом белодубовым... И тут, сейчас...
хлеб не пускать в Новгород! Простую чадь в Новгороде голодом поморить,
себя разорить, с Ордой себя поссорить и Андрея ожесточить. О сю пору был
как-то меж братьями, вроде бы и с тем и с другим ладил! Овдотья уж тоже
(Данил не спал, ворочался ночью):
- А коли князь Андрей опять рать приведет новую? Батюшку разорили,
совсем заболел с того! А нам что будет, Данилушка, страшно ведь подумать!
Не к делу, не ко времени затеял все это Дмитрий! Как ни прикинь, не к
делу выходило! Да что он хочет один против Орды с Андреем да и Новгорода
тож?! Мало лонись зорили нашу землю!
И как-то так выходило, что и в стороне в этот раз остаться нельзя.
Сам Дмитрий так поставил. Да еще наместник братнин (до сих пор на шее
сидит!) круто поворотил: стал своею волей хватать новгородских гостей в
Рузе. Данило вскипел, губы задергались (губы потемнели чуток - повзрослел
уже). Протасию: <Бери дружину!> Своей волей поставил тысяцким наконец.
Протасий, как ни сдержан, а на сей раз расхмылился: <Данил Лексаныч!> И не
нашелся, что сказать. Об том только и мечтал всегда, чтобы не с
посольскими да не кожи считать, а ратное дело править. С дружиной поскакал
в Рузу, дня не переждал. Купцов ослобонили, наместничьих ратных изымали,
взяли под стражу. Сказывали, Протасий в Рузе и баять не стал, те когда
уперлись было, за саблю, клинок наголо и - <Вяжи!>. Сшибка вышла-таки,
потом битых, перевязанных считали. От мертвого тела только Господь и спас.
Ну а там само одно за одно поволоклось. Наместника изымали - значит
полки снаряжать. Полки снаряжать - значит с братом Митрием воевать...
Воевать не воевать, а выступили в поход, к Дмитрову. Туда же Святослав
Тверской с новгородской помочью, туда же Дмитрий князь с переяславской
ратью.
Дмитрий пришел первый, занял Дмитров, стал станом, обрылся, дороги
загородил. Тверичи и москвичи за пять верст от города остановились. Начали
пересылаться послами. Ратиться Данил не хотел, Святослав опасался,
новгородцы тоже не жаждали, да и что они одни! Дмитрий, чая Андрееву
грозу, тоже не рвался в бой.
Лето на излете пахло горячей хвоей; пахло медом с лугов, пахло
суховатым, чуть терпким духом созревающего хлеба. Пауты-потыкухи изводили
коней. Полки стояли по лескам, в шатрах, да по деревням. Москвичи и обоза
большого не брали, до дому два перехода! Травить хлеб Данил
строго-настрого запретил и сам проверял, объезжая стан. Дмитровскому князю
разору делать нечего! Худа от него век не видали, гостей, послов, дорожных
всех, кто на Москву али с Москвы, привечает, кормит, а мы? Коней пасли на
луговой отаве. Даже стогов, поставленных дмитровцами, не трогали: князь
запретил.
Стояли, пересылались. Ратные, кто не в наряде, объедались черникой да
малиной. В лесу ягоды родилось! Иной, развалясь, - уж и встать лень, -
елозит спиной по сухому колючему дерну, губами с кустов ягоды обирает,
весь в чернике, и зипун, и рожа. Зубы вычернило у всех. Постояли так день,
два, третий - уже и всем ратиться расхотелось. Лето на излет, скоро и хлеб
убирать!
От послов к переговорам. Данил, оставя Протасия воеводой, сам поехал
в Дмитров к старшему брату. Дмитрий не чаял, что Данило лично приедет,
даже выглянул со сеней. Данил на дворе слезал с коня, его дружинники тоже
спешивались, отдавали коней коноводам.
- Данил Лекеаныча счас и задержать мочно! - с смешком обронил кто-то
из бояр за спиной. И осекся. Дмитрий повел бровью. Поглядел. Тяжело пошел
встречать князя московского. Давно ли мальчишкой - слезы на глазах - стоял
перед ним, кусая губы, худой, горбоносый, смешной. А нынче - рать привел,
наместника, слышно, в нятьи держит. Второй Андрей растет! Вспомнилось
почему-то, как когда-то, когда еще только брал власть, приезжал к Андрею
на Городец. И так же вот спешивался во дворе, и подымался по ступеням, и
мысли не было, чтобы задержать брату брата, и из бояр того никто бы не
сказал!
Данилка шел к нему, широко улыбаясь. (Вспомнилось: <А у меня сын
народился!> И такая же улыбка - рот до ушей.) Обнялись. Данила заматерел,
чуялось, плотнее стал, уже не парень, мужик. Поцеловались в губы, и что-то
надломилось в Дмитрии. Какая уж тут рать, какие бои!
Потом и ругались, и кричали, и с боярами, и с глазу на глаз. Потом,
сердитые, ели, сидя бок о бок. Дмитрий угощал, и слуги молча подавали
блюда. Ели, запивали кваском, горячим сбитнем. Ночевать Данила воротился в
свой стан. Рано утром приехал опять. Опять сидели и спорили. Потом
принимали тверичей и новгородцев. Дмитрию пришлось уступить. Рассыпалось,
и, может, к лучшему даже. Что-то отпустило, что-то отошло в душе.
Новгородцы обещали блюсти мир, ежели Андрей приведет иную татарскую
рать. Святослав с Данилой ручались и подтвердили договор.
- Чего тебе еще? - хмуро спросил Дмитрий на расставанье.
- Наместника забери. Не могу я с им. И иного не ставь. Мне под
наместником во своей земле править не мочно. Я товар ворочу, и все, что
задержал, и челядь, что своя у него, ворочу.
Дмитрий долго думал, глядя на брата, что округлился, пополнел лицом
(и нос не так нынче лез вперед у него, как прежде). И губы тверже стали.
Тверже и темней. Что ж! Когда-то и сын (сыном Дмитрий считал меньшого,
Александра) так же вот скажет что-то, чего отец от него и не ждал никогда,
и надо будет уже и разрешить, и позволить, чего бы ране и подумать
позволить не смог, как теперь вот младшему брату.
- Тысяцким Веньямина ставишь, Протасия? Федора Юрьича сына?
- Его.
- Рати-то хоть умеет водить?
- Приезжай в мой стан, погляди!
- Да уж так верю... В заложниках у тебя не хочу быть...
Данил побледнел, потом покраснел:
- Я к тебе приехал! Вот!
- Ладно! - Дмитрий положил ему руку на рукав, успокаивая. Сам налил
из поливного тяжелого кувшина летнего кисловатого меду себе и брату.
- Ладно. Не поеду я к тебе. Так верю. Присылай наместника. Дружину
наместничу покалечил, говорят?
- Живы все, слава Богу.
- Пиши в Орду, что поладили, может, хан рать отворотит! - сурово
сказал Дмитрий. - Сегодня ж!
Данил, пересердясь про себя, снова улыбнулся широко:
- С этим не умедлю! А ты, Митя, обозы не держи, у меня хлеб по
Дмитровской дороге идет.
- Что ж, вези, - сказал без особой радости в голосе, слегка двинув
плечами, Дмитрий. - Боярам своим накажу.
Он поднял чару, смотря прямо перед собой, пригорбясь широкими
тяжелыми плечами. И Данил поднял свою. Кисло было. Кислым и запили.
Что деялось в Орде, никто не знал толком. Передавали, что Туданменгу
задумал отречься от престола, и в Сарае уже начинается замятня, ссоры за
власть. А когда такое начинается в Орде, лучше не лезь. Князь не князь,
купец не купец - обчистят, догола разденут, не те, так другие.
Семен Тонильич, однако, сумел и опять добыть в Орде татарскую рать
для Андрея. Привел Тураитемиря и Алына с ратными и сам при них пришел
воеводою на Русь. Притихшая земля готовилась к новому погрому. Ни
ростовские, ни другие какие князья не вступили
...Закладка в соц.сетях
