Жанр: История
Государи Московские 1. Младший сын
...что такое власть, в чем и для чего она есть, как не затем, чтобы у
человека, у простого смерда, купца, дружинника, чтобы был у него дом и
чтобы дом тот стоял прочен и безопасен от лихих людей, от воров, а порою и
от жадного боярина - кормленика...
Конечно, сказать, какие дома там у самояди да лопи дикой! Или у
кочевых половцев. Кибитка на колесах, стадо... А у тех, у звероядцев, чум,
да еще из снега слепят, и тоже живут! Живут, да не так! От той жизни и нет
ни хором, ни князей, ни храмов, ни пашни нет, ни запасу на год вперед - да
и где бы сложить тот запас? Татары хоть и покорили мир, а джут этот
придет, гололед по-нашему, и вымирают стада ихние... Все одно не так они
живут! Когда-то и завоевать мочно, наши князья меж собой спорят, дак не
хитро их было окоротить, а без нас и им не выжить, татарам-то, выход от
нас идет? Нет, чтобы обиходить землю, чтобы растить хлеб, нужен и нужен
дом. Без дома нет ничего.
И пусть никто не скажет, что много, мол, людей, дак нет жилья, трудно
всем обеспечить. Строить легче миром. Когда много людей, много и рук
мужицких. Очень трудно, труднее всего - рубить дом одному. Это уже не
потому бывает тесно в городи, что много народу, а то места мало, всяк
ладит за стеной за градскою уместиться, для всякого ратного случая, да еще
постоя не любят городски-то, ну и не залюбишь! Дак того ради тесно живут.
И от неуверенности, от боязни, когда не своя земля и непрочен дом - тогда
живут тесно, ютятся. Плохой дом, тесное жило - значит, плохая власть,
плохой князь, плохие бояра, - все плохо и худо, когда худой дом! Когда у
смерда житья нет - и веры нет князю, ничему уже нет веры.
Ибо еще сказать: что такое дом? Ежели дом лишь место, где есть и
спать, да хранить утварь, да лопоть, да запас на зиму - это еще не дом!
Дом там и жизнь там, где от покойной бабки веретено, и кожух отцов, и
зарубка, что сделал покойный брат, уходя на войну (да и не воротился с
поля). И детство, и сказки, и домовой, что незримо охраняет очаг. Потому
на охлупне дома - крутошеий конь. Потому узорно резанные курицы держат
кровлю. Потому в новый дом провожают с хлебом-солью, выживают нечисть (на
кошку-горюшку, ей первой достается в жило зайти, потом уж с приговором
сами ступят).
Тут пойдут и посидки, и пиры, и свадьбы, тут и зыбка висит, тут
долгими вечерами прядут и раздается стук набилок, тут пелось и
сказывалось, тут умирают старики на полатях и воют плачем. Что такое дом?
Вся жизнь, труды, радости, воспоминания. Поэтому красота, поэтому на
воротах резь, и узорные перила по верхнему гульбищу и клети, и резные
столбы, и кованые узорные кольца во дворе - привязывать коней, и узорные
сани под навесом. Дом - жило, жизнь. Вот что такое дом!
И все-таки, зная все это и поняв, ты еще не знаешь, что значит
сложить, срубить, построить себе дом! Все знать, а вот когда нужно
приподнять за конец литое, трехсаженное, двенадцативершковое в обрубе
бревно - только приподнять! - и звездочки в потемневших глазах, и что-то
как рвется внутри, ибо свыше силы, свыше, а - надо. Конечно, вагами!
Добрый мастер дуром не потратит сил. Но где-то, как-то, или подвести
веревку, или на сани приздынуть, - где-то приходит приподнять сырое,
словно литое из красной меди, двенадцативершковое в обрубе, трехсаженное
бревно. И тут тогда (и не одно, а каждое из трехсот, и не по разу!) и не
веришь, что не порвалось там, внутри, и конь, вытаращив глаза, весь
натягивается в постромках, весь - в мускулах, и ржет, и пена падает с губ,
и начинает плясать в поводьях, и тогда - кнутом! И тогда сам плечом! И
тогда страшный мат с губ, закушенных тоже, как у коня, и - пошло, пошла,
пошла, и-и-эх, родимые! А конь дрожит кожей, и поводит боками, и тяжко
храпит, и дивно, что выдержал и конь! И мужик делит с конем береженую
краюху пахучего ржаного хлеба... А их полтораста, а то и триста! Вот
только испытав, и подняв (какие ни будь силы твои, а подняв!), и каждое
перенянчив топором, и взволочив по слегам наверх, и дважды, а то и трижды
перевернув, и наконец уложив на мох али на паклю, только проделав это с
каждым бревном, триста раз, только тогда можно понять, что значит срубить,
сложить, сработать или построить дом.
А дальше сказать: потому и есть боярин, князь, город, власть, купцы,
монастыри, соборы, рати, царства, налоги, дани - ибо есть дом, срубленный
руками смерда. Есть пристанище жизни. Есть якорь и корень, пущенный в
землю, и из корня этого растет (а без него не растет и не стоит) все: от
даней и кормов до гордых собраний книг, красно украшенных проповедей,
красоты и добра и до государственной власти. И самое слово Родина, за
которое идут на смерть, начинается здесь, в избе. И дань берут с дома, <с
дыма> - с дома, в котором топится печь. Все из этого корня, от дома.
Своего. Отцова. Прадеднего. Сработанного своими руками. На своей земле. В
своей (и только тогда и своей!) стране, волости, княжестве, государстве.
Федор, приехав домой, увидел, что все было поздно и не вовремя. Лес
вывезен, но навален без толку. Да и не диво: без хозяйского глаза и друг
путем не сделает. К тому же, как на грех, все ближники были в нетях. Дядя
Прохор сильно порезался горбушей и лежал, сыновья были в разгоне, дед
Никанор <устарел>, как он сам сказал, а сын его - плотник, каких мало,
подрядился на княжую работу в Переяславль. Так что, хоть осень и стояла
сухая на диво, надо бы было отложить на год. Но Федору как шлея под хвост
попала:
- Мне к зимы нать уезжать, а там поход придет али еще что, тут все
погниет той поры!
- Дак рубить, как у всех, и не дури! - кричал Грикша. - Княжой терем
ему нать!
Дед Никанор скреб в затылке:
- Вот бы тебе, Федюха, покойный Гавря Сухой, царство ему небесное,
помог! Жаль, не застал ты его. А помнишь, може? Хромал еще? Тот бы тебе и
срубил, лучше не нать, а отделывал! Мастер добрый. Пьяница! Ну уж отделает
- любота! На Клещине знашь Павшины хоромы? Его работа!
У Фени при слове <терем> глаза - как свечки. Сын посапывал. Федор
походя совал ему палец. Ухватывал уже крепко. Что там ни говорил брат,
Федор уперся:
- Терем и поставлю!
Приходилось искать стариков. Через людей указали мастера: Петра с
Мелетова.
- А, Пеша! - толковали у Никанора. - Пеша-то, ну, он может...
При имени Пеши улыбались, качали головами.
- Почто Пешей зовут? - спрашивал Федор.
- А не заслужил он, Петром-то, Ивановым чтоб! - отвечала Никанориха.
- Был когды-то в силе, почище Прохора, а на руку оказался не чист. Пеша,
он Пеша и есть! Гляди только, пить ему не давай, Пеше-то!
У Прохора говорили то же самое.
Наконец Пеша явился. Осмотрел лес, похвалил. Сидели в избе. У него
было твердое, в мелких морщинках лицо, руки крепкие - еще в силе мужик.
Пеша хлебал уху, сказывал. Сказывать он умел интересно. Как был с покойным
Олфером Жеребцом, как не сошелся с Гаврилой Олексичем. Федор припомнил,
что во время костромского взятия как-то упоминалось Пешино имя и позже
опять, когда наезжал Олфер.
- Было, как же! - охотно отозвался Пеша. - Позвал он меня! Да я
решил: и без Олфера проживу! Не надо мне! - Он засмеялся мелким неприятным
смешком, зубы поблескивали. Чего-то Пеша не договаривал, темнил, и Федор,
слушая его, все думал: в чем и как Пеша его обманет? А что обманет,
подведет в чем, было ясно сразу. Но куда денешься? Ударили по рукам. Пеша
ушел собирать дружину и пропадал вместо двух дней целых три. Федор с
Грикшей пока раздергивали конем бревна: Серый, пополошившись, дернул вбок,
вдоль огорожи. Дикая боль в зажатой меж бревен ноге заставила Федора
взреветь. Конь спас, стал как вкопанный. Грикша замер столбом, а Феня
стремглав вылетела из избы и с неженской силой приздынула бревно. Хромая,
сцепив зубы, Федор довозил-таки до конца.
Наконец явился Пеша с дружиной, привел двух стариков: мелетовского
<новогородча> и мерянского древоделю, по прозвищу Шадра. Этот был худой,
неопрятный, жадный на еду старик, когда-то, видимо, мастер изрядный, да
уже вышел из сил и из летов. Явились и два молодых мужика: узкоглазый,
высокий, на диво сильный плотник с Купани, Ватута, и низковатый, широкий в
плечах, молчаливый Сашко. Степку, младшего Прохорчонка, Федор пригласил
сам. На такой дом, что задумал Федор, было только-только, да и старики,
кроме самого Пеши, внушали опасение.
Пеша долго придирался (клетку под один угол Федор сам срубил заново),
долго выбирал бревна для нижних венцов, прикидывал, мерил - не накривить
бы углы. Дом рубился со связью: изба и клеть с повалушей в одно, на
подклете и с верхними галереями. Федор, и верно, затеял себе боярские
хоромы. Насмотрелся в Новгороде и иных городах.
Наконец уложили первый венец, и сразу означились размах и мощь
постройки. Федор, предупрежденный о Пешиной слабости, угостил пивом скупо.
Пообещал: довершим, залью по глаза, а сейчас долго гулять нельзя, некогда.
Пеша прихмурился, но перечить не стал. Он только на другой день слишком
долго выбирал дерева и придирался к каждому стволу. Ну, хоть начали!
Мать и ворчала, а как уложили первый венец, поджав губы, долго
оглядывала, тут только взяла в толк:
- Да ты, Федя, боярской двор затеваешь!
Грикша, уже не ругаясь, озабоченно гадал, сколько он сможет помочь, -
монастырские дела не ждали, - и все предупреждал:
- Ты гляди за этим Пешей своим, сблодит, опосле не поправишь!
Феня, разрываясь меж стряпней и дитем, успевала еще и помогать в
деле. Федор с утра, чуть свет, хромая, уже ворочал бревна. Мужики
подымались, брались за ваги и топоры. Жрали, тесно сидя вокруг большой
деревянной посудины, дымящееся мясное варево да черную гречневую кашу.
Федор - со всеми, чувствуя потные плечи мужиков. Феня сперва хотела
кормить его отдельно: хозяин! Отмахнулся. Сам плотничал наравне с прочими.
В дымной, заплеванной и загаженной избе, было порой не продохнуть, в углу
жалобно мычало и блеяло, висел гомон, стариковский кислый дух и запах
мужицкого пота шибал в нос, но дом подымался. Клали третий венец.
По вечерам Пеша занимал рассказами. Спорили. Старики вспоминали
Александра, Неврюеву рать. Однажды вынырнуло, - верно, давненько думали
про это, - прав ли был покойный князь Лександр, что пошел против Андрея?
Спорили, метя в нынешнего великого князя Дмитрия. Старики толковали о
покойном Андрее Ярославиче. Ватута, развалясь, срыгивал, поддразнивал
Пешу:
- А чего! То бы татары нас забрали, одну бы дань и давали, татарам! А
так две дани с рыла: и им и своим князьям!
Федор с удивлением слушал Ватуту, ему как-то не приходило такое в
голову. Он осторожно возразил:
- Отатарились бы все... Своя земля все же...
- А чего! Церквы бы так и остались! А нас много. Вон в Орде, уже
по-мунгальски не гуторют, всё на половецкой лад, хошь и зовутся татары!
Дак и тут бы по-русски выучились. Бабы наши их живо бы переучили!
Пеша лез в спор, но Ватута тут же перебивал его:
- Брось, Пеша! Ты с Олфером тута почудил, знаем! Дак все одно кому
грабить: тебе али татарскому мурзе какому!
- Я своим трудом живу! - ярился, густо краснея, Пеша.
- Прогнали Андрея Лексаныча, дак и своим! - не уступал Ватута. - А
сидел бы Олфер по-прежнему, и ты бы при ем дани собирал! Ты-ка, хозяин,
как думашь?
Федор пожал плечами:
- Под татарским царем я бы не хотел жить! - сказал он.
Ватута помедлил:
- Ну, там оно... глядишь... татар-то бы мы как ни то и выгнали.
- Ну и опять князь надобен! Безо власти вон и дома не скласти!
От работы гудели плечи и спина, пальцы плохо гнулись, но дом рос, и
ночью, выходя по нужде, Федор останавливался и смотрел. Луна плыла, и
белые облака холодною снежной завесой покрывали небо. Стена в девять
венцов уже поднялась выше роста, слепая, безоконная, и отчужденно, как
крепость, перегораживала двор.
Теперь уже бревна здымали по слегам, веревками, и требовались
подмости мастерам. Скоро Федор понял нехитрую Пешину уловку. Он, рядясь с
мужиками, их обманул, положив себе и двум старикам больше, чем Ватуте с
Сашком, а работу сваливал на них. Ватута, Сашок и Степка Прохорчонок в
конце концов возмутились. Масла в огонь плеснула Феня:
- Рядились со свету до свету, зачем было и говорить! А свету еще вона
сколь, уже и топоры долой!
Пеша потемнел лицом, как осенняя ночь. <Вот такой он с Олфером тут и
жег!> - подумал Федор. Он попытался как-то поправить дело, замять, но
вечером мужики переругались вконец. Федор наедине стал корить Феню, но
она, вытягивая шею, раскричалась:
- Я тута рвусь, а ты, хозяин, пристрожить не можешь! Дал Пеше
потачку! А им все мало! Каку говядину давать, замучалась! Етот старик
ихний только и жрет, зачем такого!
- Товарищ, подкормить решили...
- Дак за твой счет!
Что верно, то верно. Старик Шадра совсем не тянул и был попросту
лишним ртом. Федор шумно вздохнул.
- Матушка заболела от их! - добавила Феня. (Мать, верно, простыла и
теперь отлеживалась у брата, в Переяславле.) - Всё меня бранили, а я
теперь стала считать кажный кусок. Хватит! Дитя растет!
И все-таки дом подымался. Уже клали переводины для потолков. Как на
беду, подкатил мелетовский престол. Пеша, выпросив часть уряженной платы,
со вторым стариком ушли, как сказали, <только в бане выпариться> и
пропадали целую неделю. Пеша запил, и Федор крыл себя последними словами
за то, что не приодержался с платою. Все ж дело свое Пеша знал. Ни Ватута,
ни Сашко не могли за него сработать. Подошла как раз сложная рубка, и без
Пеши все застряло. А с неба начало моросить, и уже похолодало. Вот-вот
польют сплошные осенние дожди. Наконец Пеша появился, помятый, с
трясущимися руками. Заявил было, что в этот день ему надо <поправиться>,
но тут уже Федор озверел, и вместо опохмелки Пеша весь день кряхтел над
бревнами. Распоряжался и покрикивал Ватута. Сложили еще один венец. Теперь
нужно было рубить пазы под выпуски для гульбища, класть простенки меж
косящатыми окнами, связывать, врубать хитрые углы. Пеша вилял, явно
затягивая работу. Жаловался на годы. Засиверило, и уже грозно
обозначилось, что дом, не законченный к зиме, будет стоять раскрытым. Феня
ругалась. Федор наконец решился. Отозвав Ватуту, поговорил с ним, обещав
платить вперед то же, что и старикам мастерам, только чтобы кончить в
срок. Пешина хитрость с расчетом тут и обернулась против него. Ватута на
другой день стал на низ цеплять бревна и принялся подавать без передыху,
то и дело покрикивая:
- Давай, давай!
В этот день он загнал стариков до полусмерти. Старики только жалобно
кряхтели наверху. Ватута был беспощаден:
- А чего! Одна дружина, дак! Жрать-то не разучились!
- Доживи до наших летов!
- А я ране голову сложу, чего такому-то небо коптить! Эй, Сашок, твой
конец!
В этот день уложили два венца.
Разъяснило. В воздухе после нескольких дней непрестанного мелкого
дождя полетели первые белые мухи.
А дом рос. Подходил уже к двадцать восьмому венцу.
Охолодало. Пеша со стариками ночевали в избе на полатях. Прочие - в
старой клети. Заливистый храп, ворчание сонных мужиков. Тело свербило от
грязи, от сырой, плохо просушенной одежи. Руки отваливались от плеч. Феня
пробралась под бок:
- Ох, не побыть, не полежать путем, изба народу полна!
- Не мылись, грязный я... - стыдясь, пробормотал Федор.
- Да хоть такой! - выдохнула она. - Что ж, Федюша, сколь еще
работы-то?
- Кончим. Должны!
- Даве слышала, Пеша с ентим сговаривались уходить... На днях
когда-то...
- Скотина! - выругался Федор. - Знал, что чего ни то сблодит!
Верно, теперь, когда за дело взялся Ватута, Пеше уже одно оставалось.
Доведя до потеряй-угла, он потребовал расчет. Федор (ему стало противно и
все равно) не удерживал. Еще поругались на прощанье. Пеша требовал все
уряженное, говоря, что о самцах и стропилах речи не было, однако Федор
уперся, и Пеша, поняв, что зарвался, отступил. Назавтра трое стариков
ушли. Стал собираться и молчаливый Сашко, впервые раскрывши рот:
- А что мы? Без мастера самцов не поставим все одно!
Сашко ушел, и Ватута, помявшись, тоже. Пошел снег, и вдобавок запил
Степка Прохоренок. Грикши давно уже не было, уехал по делам. Федор сказал:
- Ну что ж! Будем класть вдвоем.
Ночью Феня плакала:
- Я тоже не могу больше с твоими бревнами. Живот отрывается. Даве
кабан чуть ребенка не сожрал!
Федор молчал. Отмолвил глухо:
- Хоть бревно в день, а положить!
Три дня они возились одни. Молча пришел хромающий дядя Прохор с
Офоней, вторым соседом. Помогли поднять тяжелые дерева, вырубили косые
пазы и с помощью рогатки подняли и утвердили стропила.
Подходил их, деревенский, княжевский престол, и на толоку в
праздники, конечно, нечего было надеяться. Федор один отесывал самцовые
бревна, проходил пазы, долбил отверстия для шипов.
На второй день престольной гульбы он пошел к Никанору. К деду как раз
приехал сын-плотник, зятевья, гостей набралась полнехонька изба. С
праздника все были горячие, вполпьяна. Его усадили, захлопали по плечам,
влили ему в рот чашу пива:
- Ну, взвеселись, Федюха!
Федор, выпив, вдруг заплакал:
- Не кончу, огною дом, мужики!
- А что? А то! Пешу не знаешь! Давай! Подмогнем! А ну!
Всей дружиной повалили к Федору. Дед Никанор полез первый.
- Эх, где годы от юности моея! - завопил он, сдвинув шапку на ухо.
- Ну, где твои подстропилья, давай! Цепляй, ну! Самцы? Самцы давай!
Лоб складем и подстропилья кинем!
Федор скатился опрометью налажать дерева. Феня, без платка, выбежала
на двор, завертелась, кинулась в клеть доставать угощение. Федор цеплял,
не чуя веса намокших бревен.
- Наладил?! Давай! Идет, идет, идет!
Скользкие бревна грозно колебались на слегах. Наверху приговаривали:
- Есть! Наше! Наше, мужики! Охолонь!
Неподъемное бревно село на шипы. Пристукнули. Обуха отлетали.
- Сидит! Второе давай!
Четвертое, не то пятое, заскользив, съехало, вырвавшись из рук,
ударилось, к счастью, о переводину. Пятеро мужиков полетели кубарем.
- Живы?!
- Ничо! Однова задело малость!
Но и тот не ушел.
Уже озлились в работе:
- Даешь! Давай, давай! Эх, го-го-го-го-го! Ээ-э-х! Наше! Наше,
мужики! Охолонь! Так, легче! Третье подстропилье давай!
Дед Никанор орал, орали, вцепляясь с веселой яростью в очередное
бревно, мужики.
- Коня давай!
Коня положили как-то неожиданно легко. Никанор порывался пройти по
коню, его держали за руки. Потом все гуртом сошли в избу. Феня металась,
подавая на стол. Никанор, пьяно покачиваясь, подымал на руки малыша:
- В тереме жить будет!
Федор волочил корчагу береженого меда. Пили, пели, Федор обнимался с
мужиками, целовал всех подряд, его трескали по спине:
- Ну, видал? А ты реветь! С нами не пропадешь!
Он пустился по избе плясом.
Потом под руки вели домой совсем упившегося старика.
Утром Федор с тяжелой головой выполз во двор. Густой снег, выпавший
за ночь, лежал на бревнах. Феня уже стояла наверху, обметала веником.
Федор, опохмелясь, полез на дом.
Бабы приходили смотреть, останавливались, толковали, задирая головы:
- Высокий терем, красивый!
Руки стыли. Федор дул в пальцы. В рукавицах какая работа! В полдни он
забежал к Никанору, проведать старика. Дед лежал, уходясь со вчерашнего.
Никанориха парила ему ноги и ругмя ругала и его и Федора. Он поскорее
утёк. И все-таки дом рос и был уже почти что готов!
Прохор, поднявшийся наконец, помог вытесать недостающие стойки и
укосины, поправил стесы самцов. Как раз отпустило, снег стаял и повеяло
коротким теплом. Дед Никанор, оклемавшись, помог уровнять и подогнать
курицы. Воротился Прохорчонок. Тут же вдвоем стали крыть кровлю
заготовленной с лета крупной дранью. На счастье, подоспели еще двое
мужиков, так что и с кровлей справились. Осталось поднять охлупень. Федор
съездил в Купань за Ватутой, не отпуская от себя, привез домой. Вечером
пили, ночью Ватута лазал пьяный по клети, блевал и не давал никому спать.
Утром опохмелялись, скликали народ и соборно начали здымать охлупень.
Упрямое бревно медленно, со скрипом оторвалось от земли. Слеги прогибались
и дрожали. Бревно, под крики мужиков, лезло вверх и наконец село на свое
место. Все.
Даже радости не было. Сидя верхом на кровле, Федор озирал в обе
стороны пугающую, уходящую вниз крутизну. Серое небо. Ветер. Кровля.
Далеко - озеро. Все видать! И гулом в жилах, в крови отступающая усталость
и начинающее приливать счастье. Все не верил. Но верил ведь! До
последнего! Уже и дня лишнего нельзя было больше оставаться в дому.
Свершил. Вот!
Вечером пили с Ватутой и Степкой, ночь не спали, дурили, орали песни.
Мать (недавно воротилась домой), не ругая, подавала на стол. Утром
собирала в дорогу.
Еще работы было по уши. Еще доделывать - не переделать. Зашивать
гульбище, стелить полы, ставить двери и окна с рыбьим пузырем, еще тесать
стены, еще... еще... еще... Еще узорить и украшать. Потому что красота,
она - к труду. Ежели бы легко строилось, не было бы и красоты. Красота:
резные балясины, опушки, узорные столбы - это щедрость мастера, утеха,
игра после тяжкого труда. Последний мазок, печать мастерства, тамга на
товаре, мол - и так хорошо, а я эвон еще как могу!
Но все это потом, после. Это уже и самому не в труд, и даже в
удовольствие сделать.
Пьяный Степка провожал его до Маурина. Федор, нахлестывая коня, все
оглядывался назад: дом стоял готовый, свершенный. Кровля подымалась выше
всех княжевецких кровель, выше дерев, и далеко еще виднелась, и все не
пропадала из глаз. Его дом. Его место, его корень на этой земле!
ГЛАВА 75
Федор не зря торопился возвести свои хоромы. Второго году досидеть на
кормлении ему уже не удалось. Князь Митрий, в который раз снова мирясь с
братом, возвращал отобранные села Андрею и боярам его. Волостель,
пересидевший таки Федора, мог радоваться. С возвращением господина он
снова становился хозяином волостки, и уж верно, - думал Федор, покидая
Олферово село, - теперь мужикам, державшим руку Федора, придется
расплачиваться. Эх! Не зря прошали его: надолго ли князь забрал деревни
себе!
Родной очаг показался нынче особенно убогим. Мать болела и ругала
Феню. Феня, несчастная от постоянной грызни, срывала сердце на Федоре. Он,
глядя на нее, думал: <Почто красивые достаются важным господам, а ему
такая вот?> (И был неправ, и сам знал, что неправ.) Сын бессмысленно
таращил глаза. От него вечно несло кислым духом, тряпки, в которые
заворачивали малыша, чаще просушивали, а не полоскали... Отделка дома шла
медленно, и они все еще не перебрались в новое жило. Чтобы выбраться из
полунищеты, постоянных нехваток того и другого, следовало, уж коли не
бросать земли, добывать холопа. Хозяйство с постоянными отлучками шло
кое-как. Грикша почти не помогал, и винить его тоже нельзя было.
На зиму опять стали собирать рати. Великий князь опалился на Михайлу
Тверского. Толковали, что Тверь не хочет платить ордынского выхода, но в
это уже как-то не верилось: с кем ни начинали воевать, все ссылались на
ордынский выход! Что-то было еще промеж князей, промеж великого князя
Дмитрия и Тверью.
Полки от Переяславля спускались дорогою вдоль Волжской Нерли на
Кснятин. Опять стояли - дожидались городецких, ростовских и московских
ратей. Кснятин брали приступом. Федору внове было лезть на скользкий от
льда и облитого водой, заледенелого снега вал. Лезть под зловещий посвист
стрел, что летели с заборол. Он все же долез (рядом убили мужика, и он
видел, как ставшее мягким тело спадает, съезжает вниз по склону). Под
стеною, укрывшись от стрел, Федор остоялся, сжимая клинок, не понимая, что
делать дальше. Впрочем, уже волокли лестницы. От ворот доносились гулкие
удары, там стеноломом выбивали створы. Лестницу долго и бестолково
ставили, крича и ругаясь. Стреляли с той и другой стороны, раненые
отползали назад. Наконец поставили, и какой-то черный, малорослый,
широкий, точно клещ, ратник, быстро побежал вверх по качающимся
ступенькам. Скоро вся лестница шевелилась, потрескивая, облепленная
мужиками. В это время у ворот поднялся крик, видимо, вломились. И Федор,
прикрываясь щитом, побежал вдоль городни туда. Город был взят. Где-то в
улицах еще продолжали биться, но здесь уже начинали грабить. Федор,
растеряв своих, шел, озираясь, вдоль теремов и клетей. Там и тут что-то
трещало, с отчаянным кудахтаньем летела через тын черная курица, слышались
визг и вой. Какие-то бабы бежали, спотыкаясь, по улице, ратник гнал их,
угрожая копьем. Четверо переяславцев крушили ворота богатого терема. У
церковных врат стоял, без шапки, священник и, подымая крест, раздирая рот,
кричал, отпихивая ратных, что рвались внутрь церкви. Священника дергали за
ризу, он цеплялся, замахиваясь крестом, глядя ошалевшими, в кровавой
паутине глазами, брызги слюны летели изо рта. Федор уже хотел вмешаться,
но кто-то крикнул: <Сюда, братва!> - и ратники кинулись, оставя священника
и церковь. По улице шагом ехал боярин в шишаке и броне под распахнутой
шубой, сжимая саблю в опущенной руке. С клинка медленно капала кровь. Над
ближними кровлями уже подымался дым пожара.
В торговых рядах, пролезши среди осатанелых мужиков, Федор добрался
до лабазов и, отпихнув каких-то перепуганных, вынес постав дорогого сукна.
Постав был тяжелый,
...Закладка в соц.сетях
