Жанр: История
Государи Московские 1. Младший сын
... Федор приметил, как двое-трое, вспятив коней, стали забираться за
ближайшие елки, намереваясь удрать. Он решительно подъехал к Окинфову
холопу и выкрикнул:
- Мы слуги великого князя Митрия!
Голос его прозвучал одиноко, лишь немногие растерянно оглянулись на
него. Окинфов посланец беспокойно поежился было, но видя, что прочие
молчат, наглея, начал наезжать на Федора конем. Федор, глядя в глаза
холую, поднял плеть и изо всех сил огрел его лошадь по морде. Та взвилась,
а холуй, бросив оружие и потеряв стремя, вцепился в гриву коня. Федор
вырвал татарский, недавно достанный лук:
- Стрелю, сука!
Холуй, побелев лицом, начал отъезжать и вдруг, круто поворотя,
помчался за подмогой.
- Вот что, мужики! - громко сказал Федор. - Дело наше худо, а только
негоже на свово господина руки здымать. У кого совесть есь - али
разбегайсь, али со мной ко князю!
Он поворотил коня и поехал шагом, давая время мужикам опамятоваться.
Скоро его начали нагонять верхоконные. Федор оглядел свое войско,
набралось душ с двадцать.
- Дорогу хто знат? - спросил он. Двое вызвались. Оказались охотники,
знавшие эти места. Скоро послышалось:
- Эгей! Мужики! Постой! Мы с вами!
Их нагоняло еще десятка три ратников.
Когда уже тронули, Федор услышал знакомый голос и, кивнув остальным
ратным, чтобы ехали, придержал коня. Его нагонял Козел. Козел подскакал и,
задыхаясь, заорал на него:
- Ты что, Федька, очумел? - Козел глядел зло и хищно. - Кончился твой
князь Митрий! Ну, ворочай коня!
Он схватил за повод, и Федор вдруг озверел:
- Прочь, холоп! Ну!
Но Козел, оскалясь, выхватил клинок. Федор, не поспев сделать то же,
дал под бока и скачком ушел от удара.
- Тебе мало не будет, Федька! - крикнул Козел. - Коли так, хором
своих не увидишь боле!
- Сам сожгешь?
- Вот крест!
- Ну, Козел, были мы с тобой друзья. Вместе князь Митрия спасать
хотели...
- Еще чего вспомни! А за холопа...
Поворачивая коня, Федор увидел, как Козел достает лук. Он обернулся в
седле. Придержал коня. Прищурился. Козел целил прямо ему в лицо, и Федор
ждал, не мигая. У Козла вдруг дрогнула рука, он спустил тетиву, стрела
прошла мимо уха Федора. Ток воздуха резко ударил по лицу - как ожгло.
- Будешь, Козел, Княжево жечь, преже к Фросе на могилу сходи, поведай
матери, кто ты теперь есь! - сказал Федор и, не глянув в исказившееся,
густо пошедшее неровным румянцем лицо бывшего друга, поскакал догонять
своих. Вторая стрела, пробив оснеженные ветви елей, на излете оцарапала
круп коня. Федор прибавил ходу.
Все последующее было уже как в полубреду. Они плутали по лесу,
уходили от погони, несколько раз подбирали таких же, как они, беглецов и,
верно, пропали бы, ежели не охотник, знавший каждый куст, каждую
прогалину. Усталые всмерть, обмороженные, они наконец оказались в виду
Переяславля. Когда выбрались из леса и проглянули верха Никитского
монастыря, Федор сумел пересчитать свою не пораз переменявшуюся дружину.
Всего оказалось девяносто шесть ратников, почти сотня. Он даже подивился,
когда все они сгрудились вместе.
Подъезжая к Переяславлю, Федор уже так хотел спать, что в глазах у
него начинало чудить. Жердь, что лежала на дороге, вдруг заизвивалась и
уползла, кусты сами разбегались и перескакивали через дорогу. У ворот
Федор сообразил сказать, что они от Окинфа Великого и, впущенный в город,
поскакал прямо к княжому дворцу. Он чуял, что ежели задержится - упадет. У
двери Федор, опять пробормотав: <От Окинфа!> - отпихнул ратных и полез, не
слушая боле ничего. Отведя копья придверников, выдохнул:
- Где князь?
Старшой сторожи, всмотревшись в слепое, буро-сизое лицо Федора, в его
красные, как две раны, глаза, махнул придверникам - пропустить - и побежал
вперед. У покоя великого князя Федор опять оттиснул провожатого, а может,
просто хотел взять за плечо, да навалился сильней, выбил дверь, ввалился в
парное тепло. В тумане перед глазами шли круги, и он узнал князя Дмитрия
только тогда, когда тот взял его за плечи.
Через час ратники хлебали щи, ели кашу, пили квас и, рыгнув, тут же,
отваливаясь от чашек, падали на попоны. Федор сам заставлял себя отчаянным
усилием есть. Он отвечал за приведенных людей, и только это его держало.
Тут он повалился, едва стащив и сунув под голову сапоги.
Через четыре часа их разбудили и, диких от недосыпа, влив в каждого
по кружке меда, повели торочить коней и строиться. Кое-как накормленные
кони упирались и пятились. Разводил боярин, но мужики, привыкшие считать
старшим Федора, совались к нему, прошали о том и этом, и Федор махал
рукой:
- Тут я не господин!
Несколько ратников шептались посторонь, сговариваясь. Видно, решали
бежать сами о себе. Федор не останавливал их и ничего не сказал боярину.
Он уже садился за коня, когда его позвали к Дмитрию. Князь коротко
расспросил Федора, заключил:
- Будешь со мной. Семья-то где?
- Женка на Москве, а мать в Княжове, дом сторожит.
- Как там княжовски? - поворотился князь к дворскому.
- А криушкинские - проезжал - все уже дернули в лес! - отозвался тот,
пожав плечами. - На Семино, кажись, подались. И княжовски, видно, тоже...
- Скачи! Возьми свежего коня. Ждать нельзя, - приказал Дмитрий.
Федор в опор домчался до Княжева. Деревня была пуста. Выползла одна
старуха:
- Матка твоя с Прохором за Вексу подались!
Искать их было бессмысленно. Он поворотил коня.
ГЛАВА 89
Как только стало известно, что князь покидает город, побежало всё.
Распахивались дома, люди, уходя, не закрывали дверей. Где только был хоть
какой конь, выезжали возы. Бежали и так, волочили добро санками. Черными
точками на сереющей глади оснеженного озера тянулись прямиком к тому
берегу, в леса. Другие, наоборот, уходили к верховьям Трубежа или за
Горицы, в московскую сторону. Город, открывший ворота, пустел, как
опруженная корчага. Угоняли скот. Шли пеши, на ходу затягивая платки.
Бежали собаки, заглядывая в лица хозяев. Редко взлает глупый щенок или
замычит корова. Уходили молча, пугливо оглядываясь туда, где вот-вот
должны были показаться верхоконные татарские разъезды. Уходившие, прежде
чем потерять из вида, крестились на одинокие главы переяславских церквей.
Мела поземка.
По матовой, в серых и охристых пятнах снежной пелене уходили сытые
княжеские кони. Сани, виляя на раскатах, неслись сквозь ледяную пыль,
ратники скакали следом и впереди. Воздух обжигал лицо. Великий князь и
Иван Дмитрич ехали верхами, переходя с рыси на скок. Крестьянские лошади
шарахались в снег, пропуская княжой обоз.
О полдень устроили короткую дневку, кормили коней, пересаживались на
заводных. Снова скакали. Дмитров миновали почти не останавливаясь, бросили
только запаленных лошадей и набрали свежих. Город провожал их молча,
пугливыми облегченными взглядами. Тут тоже кто собирался удрать, а кто уже
уезжал из города. Боялись, что татары дойдут и сюда. Втайне все были рады,
что великий князь не задержался у них и проскакал дальше.
Оснеженные боры, пригорки, западины, поля и погосты, серые тучи,
разметанный дым деревень да изредка с карканьем взлетающие из-под копыт
вороны. Дороги, дороги, дороги. Тревожные лица крестьянок, сивые мужичьи
бороды над заиндевелыми крупами косматых, татарских кровей, лошаденок.
Ветер, режущий лицо, да опять - серое небо, виляющие сани, снежная пыль да
сумасшедший топот коня...
Остановились только на Волоке. Здесь князя Дмитрия ожидала княгиня с
боярынями, казна, обозы. Ратники валились с седел. Иных волочили под руки,
сами не могли уже и идти. Федор, спешившись, пересчитал своих, семеро
отстали в пути, не выдержали. <А татары выдерживают и не такое!> - подумал
он, озирая бревенчатые тыны и кровли, оступившие площадь, изъезженный
дожелта, в клочьях раструшенного сена снег. Горели костры. Скрипели
полозья подходящего обоза. Суетились ратники и княжеская челядь. Он стоял
раскорякою и не чуял ног под собой. Шатаясь, побрел к огню...
Добравшись до Волока, накормив и разместив людей, Дмитрий тотчас
разослал гонцов во все стороны и выставил сторожу. Татары могли и не
посчитаться с границами княжеств, а Андрей, получивший ярлык, тем более.
Все же он надеялся, что дальше Переяславля Дюдень не пойдет. Надежды эти
дымом развеялись через два дня, когда прискакавшие от Дмитрова гонцы
принесли весть, что татары, отойдя по Клязьме от Владимира, обрушились на
земли Данилы и громят Москву. Уже первый вал бегущих докатывался до
Волока.
Федор, узнав о разгроме Москвы, побледнел. У него даже шевельнулась
дикая мысль - бросить князя и скакать туда, выручать своих. Вряд ли,
однако, в той каше, что творилась теперь в Москве, возможно было кого-то
найти. Самому попасть в руки татар - еще хуже. <Господи! - просил Федор,
глядя туда, где за дальними лесами лежала обманувшая его московская земля.
- Господи!> Он сейчас вспоминал Феню, второго малыша и первенца, которого
успел полюбить, и каялся, что был небрежен с ними, почасту невнимателен и
груб. Казалось, что она уже погибла под саблями или, того горше, уведена в
полон, в степь... На миг он даже покаялся, что так сурово обошелся с
Козлом. Козел один мог бы помочь выручить Феню из Орды. Но тогда... Федор
медленно покачал головой. Нет, на такое пойти - самому с собой тяжко жить
станет. Он стоял, и слезы медленно, незаметно для него самого, текли у
него по лицу. Всех бросил: мать, жену, дитя. Может, Грикша как ни то?..
Цеплялась останняя надежда.
Сзади подошел дружинник:
- Эй, Федюх, князь кличет!
Федор покивал головой, не оборачиваясь.
- Скажи, сейчас!
Набрал снегу, обтер лицо: мокрых глаз не казать, незачем! Горько
усмехнувшись про себя, направился мимо коновязей в княжую избу.
Здесь уже грузили возы, седлали коней. Из клетей выносили кули,
укладки, бочки, коробьи с княжьим добром: мехами, дорогой лопотью,
посудой, оружием. Князь Дмитрий стоял посреди двора и отдавал
распоряжения. Княжич Иван и замотанная в платки и бобровый опашень
маленькая круглая, точно кубышка, великая княгиня стояли рядом. Дмитрий
кивнул Федору, указал, куда выводить людей. Вгляделся. Потом окликнул:
- Постой! У тебя семья не на Москве ли?
Федор кивнул, и князь, нахмурясь, отвел глаза. Федор потоптался одно
мгновение, что-то подступило к горлу, но справился и, отворотясь, пошел к
своим ратным.
Иван, проследив глазами трогающиеся санные возы, поворотился к отцу:
- Куда теперь?
- В Псков, - не оборачиваясь ответил Дмитрий. - К Довмонту
Плесковскому. Он один примет. Больше никто.
Оседлавшие коней ратники с Федором во главе выезжали из ворот.
Дмитрий указал Ивану на Федора.
- Вон видишь того ратника? Он мне весть принес про Окинфа. И людей
привел. А семья у него на Москве осталась и мать в Княжеве, не простился с
ней... Почитай, погибли уже. Запомни его! Ежели без меня... Когда... Этот
не Окинф, не предаст!
На Москве татар не ждали совсем. Ордынские послы, получивши серебро,
соболей и сукна, заверили Данилу, что в его княжество рать не взойдет. И
потому, когда из Протасьева примчали вершники с криком: <Татары!> - им
сперва никто не поверил, а когда поверили, в городе поднялся пополох. Пока
Протасий пытался собрать городовую рать и как-то организовать
сопротивление, паника, словно пожар, охватила посад. Хлопали калитки, из
них выметывались полураздетые слобожане. Гнали скот. Пробиравшихся верхами
пытались за ноги сволочь с коней. Ругань, мат, слезы, истошные вопли
затоптанных в сутолоке баб, ревущая, мятущаяся толпа... На Москве-реке
стало черно от бегущего в Заречье люда. Мосты ломились, запруженные
возами, бежали по льду, карабкались по скользким склонам. Паника
перекинулась в Кремник. Пока Данил, срывая голос, верхом метался среди
растерянных холопов, наряжая повозных, выводя и запрягая лошадей, во
дворце - истошный визг. Княгиня Овдотья крутится по палате, в горнице
одевают княжичей. Некрасивая, с перекошенным ртом, Овдотья бросается из
дверей в двери, как дикая свинья, опрокидывая скамьи и стоянцы. Срывает
одеяла, камчатные покрывала, скатерти, рыдает в голос, слезы крупным
горохом катятся по лицу. Пихает, бьет и лупит по щекам холопок, сама
волочит сундуки, голосит и ругает всех и вся:
- Мужики! Дурни! Тоже мне, воеводы! Воевать не умеют! Глашка, живо!
Это кидай! Бархат бери, мою укладку, скорей! Вороны! Плохо ли жилось?! (В
рёв.) Скорей, Антипка, коня! Батюшки!
Она мечется, проворно схватывая нужное, на ходу кутаясь в шубейку, с
воплем выбегает наружу. На дворе Данил с трясущейся бородой выводит возы,
добро летит кувырком, возки один за другим трогаются. Овдотья, наконец
повалясь в сани, заревела белугой. И так, под истошный рев княгини,
голошенье боярынь, плач детей, которых кто-то пересчитывает, передавая с
рук на руки, возки и розвальни в опор выносятся из ворот княжого двора,
мимо церкви, мимо житницы, к воротам Кремника, и туда, через Неглинную, в
заречные села, и дальше, в леса. Какая-то из сенных девок, забытая
впопыхах, с воем, простоволосая, бежит за уходящим возом и падает в снег,
катается по дороге.
Из конюшен выводят последних коней. Данил еще отдает приказы, еще,
приподымаясь на стременах, вытягивая бороду, озирает Кремник, смотрит на
все это, годами собиравшееся и тут враз, единым часом, порушенное добро,
еще медлит...
- Скорей, княже! - кричит ему стремянный, дергая под уздцы коня, и
Данил, опомнясь, тоже берет в опор. Сзади, растекаясь, удаляется
многоголосый гомон, крики бегущих и ржание перепуганных лошадей.
Грикша в этот день с утра уехал в Данилов монастырь. И когда
прискакали с криком: <Татары!> (уже бежали по льду Москвы первые беглецы с
посада), покидав монастырское добро в пошевни и выведя обоз, сам, схватив
коня с порожними санками, кинулся в город. На реке Грикша угодил в
круговерть бегущих. Он плетью, осатанев, бил по глазам лезущих баб и
мужиков, кого-то сбил, через чье-то тело перескочили сани, кто-то дважды
огрел его кнутом, и все-таки он выбрался из потока и ворвался в уже
опустевший город. Проскакав по Великой улице, он поворотил наверх. Здесь,
на самом обрыве, стояла изба, которую Грикша снимал, живучи в Москве, и в
которой остались невестка с племянником. Ворота были настежь. Дом пуст. Ни
Фени, ни Ойнаса. Грикша тут же поворотил вспять и, выезжая по проезду мимо
рыбных рядов, увидел скачущих россыпью всадников в косматых меховых
шапках. Он не понял сразу даже, что это татары, а поняв, круто поворотил
коня к берегу. Лошадь, чудом не вывернув сани, снесла его под угор.
Выкатившись на лед Москвы-реки, Грикша по какому-то наитию пригнулся, и
тотчас татарская стрела тонко пропела у него над головой. Грикша с маху
врезался в глухие кусты обережья. Конь полз, извиваясь, по грудь в снегу,
каким-то последним усилием проминовал сугроб и по твердому насту
вскарабкался на обрыв берега. Тут только Грикша обернулся. Татары грабили
посад и его не преследовали. Он только тут почуял, что весь, от ладоней
рук до макушки, мокр от жидкого горячего пота. У него на миг, как
отпустило, потемнело в глазах. Какой-то мужик с безнадежным отчаяньем
окликнул его. Грикша подъехал. Мужик с бабой, кинув в сани узел и двух
детей, взвалились.
- Спаси тя Христос! Куда правим-то?
Грикша пожал плечами. Надо было догонять монастырский обоз.
- На Лопасню али на Коломну! - отмолвил он, чтобы только отвязаться.
Вдали, по высокому московскому берегу, скакали стремительные
татарские конники, и бил, и бил, и бил одинокий заполошный колокол.
Какой-то безвестный звонарь, взобравшись на колокольню и обломив за собою
лестницу, вызванивал набат. Снизу уже орали что-то по-татарски, ломились в
дверь, а он, прижмуривая глаза от страха и жалости, всхлипывая, продолжал
бить набат, пока метко пущенная стрела не оборвала набат вместе с жизнью
звонаря. Дернувшись в последний раз, он так и повис на веревке колокола,
цепляясь скрюченными пальцами, медленно обвисая, и наконец безжизненным
кулем рухнул на дощатый настил. Освобожденный медный язык качнулся, и
последний замирающий звенящий вздох пролетел и замер вдали, утонув в
заречных борах. А внизу продолжали раздаваться чьи-то вопли, ржание коней
и победный гомон татарской рати.
Дмитров был взят татарами с ходу и разорен, как и прочие города,
дотла. Отдельные отряды, зоря все на своем пути, дошли по Москве-реке до
Коломны, разграбив и этот город, невзирая на то, что тут уже начинались
рязанские владения. Другая рать, подымаясь по Москве-реке вверх, разорила
Звенигород, Рузу и Можайск. Можайский князь Святослав Глебович (из
смоленских Ростиславичей), петляя лесами, ушел от беды в Тверь. Туда, к
Твери, бежали по всем дорогам беженцы из Москвы, Дмитрова, Углича и
Переяславля. Меж тем татарская рать, преследуя князя Дмитрия, заняла Волок
Ламской и теперь, вослед бегущим, поворачивала на земли Тверского
княжества.
Тверь уже не могла вместить беглецов, а из лесов по всем дорогам
ручейками выкатывались все новые и новые сани, брели стада, тащились,
падая в снег и снова подымаясь, пешие. Ближе к Твери толпы беженцев
густели и уже бесконечною непрерывною чередой вливались в городские
ворота. Трясущиеся бабы на телегах, смятенные, со смятыми лицами, мужики,
взъерошенные загнанные лошади, собаки с вываленными языками, в
многоверстной гонке за возами сбившие в кровь лапы о наст, затравленно
жмущиеся к полозьям саней, пятная снег кровью, жалкое блеянье связанных
овец на телегах, дети, перепуганно-молчаливые...
Возы стояли уже по улицам, вдоль заборов. Дворы были забиты. На
княжом и владычном подворьях в кельях, клетях, молодечных - густо набито
народом.
Великая княгиня Оксинья, замотанная в шерстяной плат, в простом
вотоле, распоряжалась, стоя на въезде. К ней беспрерывно подскакивали
бояре, ключники, дворские и, наклоняясь с седла, выслушивали приказы
госпожи. Баб с детьми засовывали в тепло. Мужиков, накормив на поварне,
тотчас посылали с делом: возить сено из-за Волги, рубить и возить дрова,
молоть рожь. У открытых ворот житницы толпились повозные. Житничий
отпускал по счету кули с зерном.
- Последи там, пожару б не было! - наказывала княгиня. - У кого еще
хлебные печи? Фока! Скачи в монастырь, к игумену. Скажи, муку пришлю,
пущай тоже пекут хлебы! Ты, Проша, проверь в том концы, как женок
разместили? У Дмитровских ворот кто стоит? Пошли к Еремею, выслал бы
сторожу!
Новый всадник, видать, издалека, спешивался во дворе. Оставя всех,
Ксения Юрьевна поспешила навстречу.
- От князя нет вестей! - ответил тот негромко на немой вопрос
госпожи. Лицо великой княгини разом одеревенело. Князь Михайло должен был
возвратиться из Орды, и вот - все пути перекрыты татарской конницей. Быть
может, уже захвачен? Убит? О последнем Оксинья Юрьевна старалась не
думать. Не такие ж они дураки, выкупа ся лишить! Мысленно отодвигая самое
страшное (А что тогда? Что? Выморочная Тверь Андрею... Все надежды, все
труды многих лет, вся жизнь... Ежели бы хоть женился, хоть внук! Она и то
нашла бы в себе силы...), отодвигая <это> из сознания, княгиня мысленно
перебирала сокровища княжой казны, готовила выкуп за сына. (Только бы
князь Андрей не захотел его прикончить!)
Оксинья шла по двору, и к ней под ноги кидались бабы и мужики:
<Матушка!> И она отвечала, приказывала, распоряжалась, а в груди, сжимая
сердце до боли, было одно: сын, сын, сын! И скакали посыльные, и ближние
бояре, с опаской взглядывая в очи великой княгине, спешили с приказами
госпожи, обходили дозоры на кострах, шагом объезжали улицы и рассылали
сторожу по дорогам.
А из лесов выливались и выливались все новые вереницы бегущих и в
угасающих, серых, с закатною желтизной и сизым разливом набегающей ночной
темноты зимних сумерках устремлялись туда, где, упираясь сотнями дымов и
острыми шатрами башен в низкое зимнее небо, стояла над Волгою последним
пределом, последним рубежом земли Тверь.
Княжевецкие мужики прятались от татар за озером, в Вексинском бору.
Ратники, пришедшие с Окинфом и Федором Черным, знали эти места и, окружив
крестьян, с руганью погнали домой. Впрочем, захватили не всех. Прохор со
своей старухой, с младшим сыном Степаном, снохой и внуками, с Верухой
Михалихой, матерью Федора, и вдовой Оленой (та, недавно выдав дочь в
Вески, осталась одна и присоединилась к Прохорову семейству) не стал
оставаться в бору.
- Окинф придет с ратными, переловят вас тут как глухарей! - сказал
он, и как в воду глядел.
На трех лошадях, в двух санях, гоня коров с телятами, жеребенка и
захватив четырех связанных овец, они тронулись дальше и проселками, а то и
просто зимниками, - хоронясь большой дороги на Кснятин, по которой
беспременно должны были пойти татары, - стали выбираться к Волге.
- В Тверь надоть, - твердо сказал Прохор. - В Тверь, а дальше и
некуда. До Нова Города нам не дойтить.
...И все бы ничего, кабы под Велесовым бором на Дубне Прохор,
перебираясь через глубокий ручей, не провалился по грудь в полынью. Пока
суетились, волокли жерди, кидали, все не попадая, ременную петлю,
связанную из поводьев, Прохор оледенел насквозь. Кое-как вытащив старика,
совсем обмороженного, заслышали конский топот и ржанье и, решив, что
татарский разъезд, дернули в лес. Ночь провели не разжигая огня. Прохора
кое-как переодели, уложили в сено. Утром он спал с лица и весь трясся.
- Ничо, перемогу! - отмолвил он. - Тута вы пропадете...
Снова ехали, петляя по лесу. До первого безопасного жила добрались
только на третий день. Прохор, как ввели в избу, так и пал плашью и уже не
приходил в сознание. Метался, страшно кричал, бился под шубами.
Морщинистое лицо было мокро от пота, лихорадочный румянец горел на щеках.
Глаза глядели безумно. Он то и дело начинал бредить, прошал:
- Татары, татары где?!
Звал сыновей. Однажды поманил Михалиху:
- Веруха, Веруха! Твой-то что, а? Твой-то с Окинфом ушел, али как?
Федюха-то...
Глаза Прохора смотрели почти осмысленно. <Неужто оклемался?> -
подумала Вера с надеждой и перекрестилась.
Они двое с Прохоровой женкой попеременно обихаживали Прохора. Степка
сидел, потерянно глядя на отца. Его погнали в лес за дровами. Степан возил
и рубил дрова, изредка заходя в избу, со страхом взглядывал в воспаленное
неистовое лицо родителя. Олена со Степановой женой обихаживали детей и
скот, помогали старикам хозяевам. Пришлось развязать один из кулей,
смолоть зерна. Потом зарезали овцу, что везли на санях с собою.
Прохор умер в ночь. Вера, проснувшись, услышала тихий разговор.
Говорила Прохориха, спокойно сказывала, и Вера не сразу поняла, что же так
изменилось в избе? Не слышно было хриплого дыхания больного. Прислушалась,
зашевелились волосы: Прохорова женка сказывала мертвому всю свою жизнь.
- Вот ты и уснул, Прошенька! Хорошо мы с тобой прожили. Только
нехорошо ты сделал, что меня оставил одну. Ну, Бог с тобой! Тамо
увидимся... Деток вырастили, и младшенького оженили, и внучат дождались, и
дом у нас с тобой добрый, справной дом. И не бил ты меня без дела, жалимой
был, праведной. И на селе уважали тебя, Проша, и старостой тебя кладовали,
и в походы ты ходил бранные, и цел ворочался, и со князем Олександром
вместях... Только вот не дома ты помер, Прошенька. Как тебя схоронить, как
тебя упокоить во чужой земле?! Не на родетельском мести, не с
родетелем-батюшкой, не в домовище белодубовом...
Вера поднялась. Руки тряслись, когда высекала огонь, зажигала лучину.
Огонек наконец осветил избу. Раскосмаченные, ошалев от сна, подымались
княжевцы. Скотина беспокойно зашевелилась в углу.
Прохориха сидела все так же, причитала, сказывала. По морщинистому
лицу ее текли слезы и капали на грудь покойного. Она уже закрыла глаза
Прохору, сложила ему руки на груди. Вдруг громкий вопль потряс густой
воздух избы. Это заревел, трясясь, Степан, заплакали дети, тревожно
замычала корова.
Прохора схоронили к вечеру. Весь день Степан вырубал домовину. Двое
местных стариков помогали ему. Нашелся монашек, что прочел над покойным
отходную. Олена высоким красивым голосом завела плач. Вера подхватила.
Прохориха, погодя, тоже начала приголашивать.
Могилу вырубили топором в мерзлой земле, забросали, засыпали снегом,
завалили колодьем - от медведя. Утвердили крест. Старики обещали весной
поправить, насыпать курган.
Олена после похорон сказала, что пойдет домой: кому, мол, она нужна,
и татары не угонят! Веру уговорили не возвращаться, мало ли, может, в
Твери встретит своих? Вновь уменьшившаяся семья погрузилась на розвальни:
мужик с женкой, дети и двое старух. Оленину корову с телком оставили
хозяйке.
В пути раза два чуть не попали на татар. От встречных-поперечных
узнавалось, что взяты Москва и Дмитров. Одна лошадь зашибла передние ноги,
и ее, вели за собой, не нагружая. Уже недалеко от Твери пришлось бросить
вторые сани. Вера шла пешком. Они уже влились в бесконечную ленту
беглецов, когда наконец завиднелась Тверь. Некормленая лошадь плелась из
последних сил. Они не видели сами себя, но их обострившиеся, почерневшие
лица могли бы испугать свежего че
...Закладка в соц.сетях
