Жанр: История
Государи Московские 1. Младший сын
... и Федор, стыдясь самого себя, шел, покачиваясь,
закинув щит за спину, с ношею на плече. Сабля путалась в ногах, мешала
ступать. Гнали полон, и он старался не смотреть на жалкие лица мужиков,
баб с ребятишками, старух, что мелко трусили впереди охраны.
С трудом выбравшись из города, он, наконец, нашел своих. Ратники
ополонились все, и все, хвастаясь приобретеньем, глядели косо, мимо глаз.
- А я, знашь, кого встретил? Шурыгу! Наш, купаньской! Гляжу - андел
божий! Говорю: бяжи! Он мне в ноги, спаси, мол...
- Тута много наших, кто подался. И переславськи есь!
- Ничо, нас также костромичи зорили...
- С Городецкими счас заодно, а тоже и они!..
Ночью багровые отсветы полыхали над городом. Птицы, чьи гнезда
сгорали вместе с жильем, вились в воздухе, падали в огонь.
Соединенные рати четырех князей - великого князя Дмитрия, Андрея
Городецкого, Дмитрия Борисовича Ростовского и Данилы Московского - от
Кснятина подступили к Кашину и стали зорить округу. Князья торопились друг
перед другом набрать полону, подкормить ратников. Тверская рать меж тем
выступила на помочь кашинцам и, сказывали, потеснила москвичей. На девятый
день стали пересылаться и замирились. Михаил, семнадцатилетний мальчик,
сам приезжал в стан к Дмитрию. Тверь уступила, силы были слишком неравны*.
_______________
* Взятие Кснятина и поход на Кашин были в 1288 году.
Дмитрий воротился из-под Кашина усталый. Радости от победы не было,
была горечь. Сожженный Кснятин камнем лег на душу. Город запирал устье
Нерли, перехватывал переяславскую торговлю. Сжечь надо было. Этого
требовали все. Полон, - кто был из своих, переяславских, - Дмитрий поселил
в городе и по селам, дав лес на первое обзаведение, а тверских выкупил у
него Михаил. Но по большому счету он поступил с Кснятином не как великий,
а как удельный князь, отстаивая свои, переяславские интересы. Так, год за
годом, изгибало наследие Всеволода Великого - единая Владимирская земля!
Дмитрий привел к послушанию братьев, ростовского князя. Нынче подчинил
Михайлу Тверского. Однако достигнутое было так обманчиво! Елортай
ордынский, Темирев сын, громил Рязань, Мордву и Муром. Татарская волна
прошла стороной, но могла и дохлестнуть до Владимира. В Орде по-прежнему
шли нестроения Ногая с Телебугой, и что будет, ежели не удержится Ногай?
Земля разваливалась. Мелкие князья отсиживались, как мыши, в своих уделах.
Стародубский, дмитровский, юрьевский - старались ни во что не вступаться.
Муром, испустошенный вконец, погибал. Суздальский князь злобился на Андрея
и тоже выжидал. Чтобы собрать рать на Тверь, ему пришлось нынче опять
закрыть глаза на братнины затеи. Дмитрий яростно поморщился. Не успели
разделаться с Семеном - и вновь! Что у Андрея за приятели? Теперь с
Федором Ярославским, Черным заодно! Федор Черный вызывал в нем омерзение.
Татарский прихвостень, выскочка, без чести и совести. Переселился в Орду,
при живой жене женился в Орде на татарке. Ну, татары о том не заботны, у
них по многу жен, но Федор-то не татарин! Сказывали, еще при батюшке
кумился с Зосимой, что принял бесерменскую веру, не сам ли хотел
обесермениться? Правильно, три года назад Ксения не пустила его в
Ярославль! Затворила городские ворота. С заборол ответили, что князем в
городе - его сын Михаил. Весь город встал против Федора! Маша умерла, он и
явился... Дмитрий тогда не поддержал его ничем, Федор покрутился, съездил
в Смоленск, оставил племянника княжить, а сам воротился в Орду. В Орде у
него уже двое сыновей, татарчат. Нынче же, по смерти Ксении, пришлось
ярославцам уступить. Вмешался Андрей, опять Андрей! Своей дружиною занял
Ярославль, и Федор пожаловал победителем. Дмитрий посылал бояр, хотел
взять маленького Михаила до возраста к себе, в Переяславль. Без бабки, при
живом отце да ордынке-мачехе худо будет ярославскому княжичу! На его
посольство ответили ни да ни нет, а нынче объявили, что Михаил умер. С ним
кончилась ярославская ветвь Всеволодичей, потомков Константина
Ростовского. Дочек от Маши Федор выпихнул замуж - как кукушонок в чужом
гнезде. И теперь сын. Последняя кровь. Умер? Умер ли?! Дмитрию стало
горячо, он даже взмок от страшного подозрения. Неужели смог? Своего сына!
Хотя? Стоял же он под заборолами отвергнутый три года назад! И ему
говорили, что Михаил - законный князь. Запомнил, ребенку... И он, он,
великий князь Дмитрий, смотрит, как такие, как Федор, раздергивают страну,
жадно, из татарских рук, клюют и пачкают кровью землю и честь!
Дмитрий тяжело расхаживал по столовому покою. Холопы, заглядывая и
видя гневные, сведенные брови князя, прятались. На улице гомонили ратники.
В открытое окошко врывался недальний шум торга. Конь заржал пронзительно
под окном. И так же, как и прежде, сидел баскак на ордынском дворе, хоть и
другой, Ногаев. Верил ли ему хоть Ногай? Верит ли сам он Ногаю? Верит ли
Гавриле Олексичу? Ну, тот, после смерти Олфера, его не предаст. Смерти ли?
Или убийства? Сказывали, умер от ран в шатре у Гаврилы. Могли и помочь
умереть...
Узорчатые мягкие сапоги не скрипели. Только тяжело вздрагивали
половицы. Он отяжелел с годами. Еще больше стал похож на отца. Старые
слуги говорили о том в очи и позаочью.
Сенная боярышня зашла - великая княгиня прошала: будет ли обедать с
нею или с дружиной? - Дмитрий взглянул, пожал плечами и ничего не
отмолвил. Боярышня, оробев, скрылась.
Следовало принять ключника и дворского. Следовало нарядить, кому
размещать полон. Следовало послать в Москву и Ростов. Следовало отпустить
новгородских бояр (новгородская рать с посадником Андреем тоже подходила к
Твери). Сейчас сидят, добиваются, чтобы разрешил им в отплату за помочь
свой посадничий совет! Он бросил всех, кого мог, на Тверь. Но
семнадцатилетний Михаил и вдова дяди, Ксения Юрьевна, не струсили. Он с
невольным уважением подумал о ней: как твердо ведет, как держит удел! Сына
вырастила! Михаил или бояре его? Таки себя показали! Рати были расставлены
как надо. Еще две-три войны - и с Михаилом будет вовсе не совладать!
Понимают ли это новгородцы? Впрочем, с Новгородом и отцу было трудно. Все
же он им не разрешит взять и торговый суд, и суд посаднич в свои руки (как
они ему не разрешили построить Копорье!). Земля должна быть едина! В этом,
и только в этом, спасение ее!
Он все делал так, как надо, и все было не так, получалось не так.
Почему под отцом они были покорны?!
Ростовчане тоже хороши! Капризно, по жребию, делили Ростов с Угличем.
Разве жеребьем решается власть? Она от предания, обычая, заветов. Как
хочет земля! Ну и досталось; Константину Ростов, а Дмитрию, старшему,
Углич. Дмитрий Борисович нынче вновь воротился в Ростов - и в Угличе не
усидел, и распустил ростовчан. Татар назвал. Татар ограбили и выгнали
вечем. Теперь Орда в гневе, и Дмитрия Борисовича с Константином зовут
туда. Ежели бы не споры в Орде - дождались похода! А то с землей, как
хотят, словно порты и рухлядь делят, а после на брюхе к татарам. Ежели
люди не уважают своего князя, какой ты князь! У него, в Переяславле,
татары не грабят горожан и свои не бунтуют.
Но почему, почему ничего не выходит, не ладится толком?! У Андрея,
сказывали, опасно больна жена. К хорошу или худу - он уже перестал
понимать. Болеет княгиня, братня жена, вроде должно быть к худу, почему же
думается, что к хорошему? Давыд Явидович, старый лис, поотстанет от
Андрея... Или станет еще хуже? А умрет она, и брат женится в Орде, как
Федор Ярославский?! И сделает!
Дмитрий зло задышал, отшвырнул сапогом тяжелое резное кресло, зашиб
ногу и еще больше взъярился. Дорогой зипун лиловой цареградской камки чуть
не треснул от бешеного движения руки, золоченая, сканной работы,
украшенная яхонтом пуговица, отскочив, со звоном покатилась по полу. На
шум вбежал слуга, углядев, кинулся за пуговицей, поймал, поднял кресло,
исчез.
Дмитрий подошел к отодвинутому окошку. Влажный, уже весений дух,
струящаяся волна холодного воздуха остудила лицо.
Где-то сейчас, в заснеженной степи, кони копытами выбивают корм.
Где-то там, за лесами, горят деревни, татары пустошат Рязань. Волынские и
галицкие князья ходят в походы на Литву, по воле татарской. Поход на
ляхов, однако, был неудачен, и опять не понять, надо ли радоваться или
сожалеть ослаблению Ногая? Он не хотел верить, что Ногай тайно принял
бесерменскую веру. Но говорили о том упорно. Что, ежели так, и Ногай
отворотится от Руси? Слабеющая Византия кумилась и заигрывала с Ордой.
Митрополит Максим недаром сперва отправился к Ногаю, а уже спустя год - к
нему!
Паутинной дрожью отдавались на Руси дела и заботы далеких стран.
Где-то в Персии начиналась война - и подскакивали цены на торгу, и
торопились цареградские, фряжские и ганзейские гости со своими товарами, и
начинало не хватать серебра для Орды. Кто-то с кем-то дрался в мунгальских
степях, куда и скакать-то многие месяцы, - и Орда становилась сговорчивее,
не так давила за горло. Византия сносилась с Римом - в чехах и ляхах
тотчас начиналось шевеление и через Волынь доходило до Твери. Тверская
великая княгиня шлет посольство в Киев - и надо смотреть, не отзовется ли
это в Ногаевой степи? Половцы и аланы заволновались - что будет делать
Телебуга, не пойдет ли войной на Ногая? Все, что происходит во владениях
Ливонского ордена, и даже в самой немецкой земле, и в земле свеев, и в
Дании, и у далеких франков, фрягов, веницейцев, - все тотчас отзывается на
торговле Великого Новгорода, а через нее - на нем, Дмитрии, на его успехах
или уронах, и опять на проклятой, неминучей ордынской дани, на пресловутом
ордынском выходе, серебро для коего течет оттуда, с севера и запада, через
новгородские ворота Руси!
Данил у себя в Москве уединяется, все что-то строит. Нынче построжел,
повзрослел, о делах своих не сказывает. Да и почему он решил, что Данил
должен его так уж любить? Как долго не давал он ему воли, держал за
наместником, надо ли было так? А как? Как удержать, как не уронить все это
шевелящееся, ползущее людское море? Дом отцов становился непрочен. Ветер
времени продувал его насквозь. Где взять силы? На Тверь едва хватило, а он
ведь поднял всех! Татар было привести? Батюшка на дядю Андрея посылал. В
те поры было можно, сейчас нельзя. Да и... Тогда уж прощай гордые замыслы
и отсвет древнего величия! Тогда уж кланяйся Орде, стойно Федору
Ярославскому. И все расползаются врозь! Временами охватывает отчаянье...
Княжич Иван нынче встретил его опять с какими-то харатьями - книжник! В
монахи ему идти, а не править землей. Да и сам того хочет. Все же в чем-то
перед старшим сыном он виноват...
Дмитрий отошел от окна, уже кожей ощущая, как затягивает его колесо
ежедневных обязанностей, как час раздумий словно плотиною перегородил
течение дел. Ждут новгородцы, ждет Терентий с Онтоном, ждет ключник с
исчислением, чего стоили две недели похода... Ну, хорошо, скажем, когда-то
и я умру (сердце порою наливалось тяжестью). Ты, Андрей, возможешь ли
поднять и не растерять этот груз? Ведь и ты сын нашего отца, ведь на нас,
на нас с тобою возложена судьба земли! Ведь не Даниле же, что ставит
мельницы и сам ходит по торгу, по плечу этот груз власти!
Дверь широко распахнулась. Пронизанный солнцем, с васильковыми
сияющими глазами, семнадцатилетний сын Александр, Саша, Сашок, ровесник
Михайлы Тверского, стоял на пороге. Одна радость и одна надежда. Нет, надо
жить - для него, для этих сияющих глаз, грядущей надежды своей!
- Батюшка, тебя ко столу кличут! - звонко, без тени смущения
возгласил Александр. Младший сын один не боялся его в такие, как эти,
часы. И улыбка, рвущаяся с губ, победная (ну улыбнись, улыбнись же ему и
ты!). Тверь все-таки укрощена, Ногай будет сговорчивее, боясь Телебуги.
Все еще можно устроить, и жить стоило. Этот пронизанный солнцем отрок
возвращал ему веру и мечты прежних лет. Дмитрий обнял сына за еще
неширокие плечи. На миг притянул к себе - почуять свежее дыхание отрока,
горячее тело любимого сына.
- Нынче поедешь со мной в Орду!
- Батя, правда?! - Сашок запрыгал как маленький.
ГЛАВА 76
Дома в Княжеве Федора встретил Грикша диковинной новостью:
- Козел вернулся!
Федор сперва не понял.
- Кто?
Потом разом вспомнил детского приятеля:
- Да ну! Где же он?
- Сейчас, кажись, у Никанора, пьют. Обещал зайти, тебя поглядеть. Ты
с ним не очень-то, може, от татар послан...
- Да брось, Козел-то! Ну, Козел! А я думал, загинул в степи, да и на
поди! Фрося-то не дожила. А все поминала, как умирала, баяли, все
жалела... Козел! Дивны дела твоя! - Он даже расхохотался.
Козла Федор сначала даже и не признал. На нем было татарское платье,
он вырос, страшно загорел, борода торчала во все стороны, и только по
глазам было видать прежнего друга.
Они неловко обнялись, поцеловались. От Козла густо пахло пивом.
- Ну, покажись! Дай погляжу! А, Федюха, Федюха же! Грикшу не признаю!
Важный стал, а ты все такой, пес! - Он хлопнул Федора изо всей силы по
спине.
- Параська-то где у вас?
- Давно замужем! В Угличе.
- Мужик-то подходящий?
- Да так себе, по торговому делу... Дети? Как не быть!
- А ты со своей...
Федор предостерегающе нахмурился. Феня вошла.
- Вота женка моя!
Козел неловко поздоровался.
- Нет, Федька, Федюха! А ты тоже загордился! Хоромы срубил! Ну, а
Прохорчонок? Погиб? А Яша?
- Был в Весках, а куда-то не то подался, не то угнали... Потерял я
его.
- Не бережешь друзей!
- Да тут сами-то едва голов не потеряли... Скажи, где был?
- Спроси лучше, где не был! Я и в ясах был, и в Болгарии, и с Ногаем
на угров ходил, и за Железные ворота, и в Кафу, и в Синей Орде, и в полоне
в мунгальском побывал, у кагана самого! Китайцев, чинов ентих, как тебя
сейчас видел... Меня уже князь к себе вызывал! Иван Митрич! Я ему про
китайцев сказывал, как у них царь первый землю пашет, и все такое, и про
мунгалов, и про Орду. Он книги знает, как и ты, Грикша! Да ты еще того и
не прочел, что он!
Козел задавался чуток после разговора с князем. А Федор слушал,
глядел с радостным удивлением и все не мог понять, как это из проныристого
востролицего паренька вымахал такой... Уж не Козел, а Козлище, раздавшийся
вширь, с этой лезущей во все стороны соломенной, отчаянно выгоревшей
бородой, и белыми бровями, и каким-то степным прищуром бесстыжих глаз.
- Ты, поди, сам-то там обесерменился! - подзудил Грикша. - Кумыс
научился пить да конину жрать!
Козел вдруг обиделся:
- Вы меня не можете понять! Ты, Грикша, сам, как я, поживи! Я в
колодках по степи! Земля, как камень. Вота сапоги сыму, пальцев нет,
отмерзли! Вота! - У Козла брызнули пьяные слезы. - Домой пришел...
Федор, успокаивая, притиснул друга, обнял, налил ему ячменного пива.
Козел, вздрагивая, пил.
- Кумыс! Жрать там нечего, падаль едят! Всякую! Послед у кобылы и тот
съедят. В летнее время сварят вот по столь - и все. А проса, того и в
Каракоруме не достать, наши пухнут с голоду! У их, знашь... Знашь, что
такое джут?.. И все! И помирай! Тут зажрешь... Кумыс! Ты его пил ли,
кумыс?
- Такой гадости...
- То-то, и не говори! А половцы, когда бежали от татар в Крым, дак
жрали друг друга, живые мертвых! Как собаки зубами трупы разрывали! Они по
четыре дня могут не есть - и воюют! Вы тут ничего не видели, не знаете! А
коли хочешь, там кумыс не пить, и околеть можно запросто!
- Ну, мы тоже кое-что знаем! - протянул Грикша раздумчиво, без обиды
на Козла.
- Все ж у нас сытей, выходит? - удивился Федор. Ему, не бывавшему в
Орде, казалось, что татары только и знают, что трескают конину от зари до
вечера и запивают кумысом да иноземным вином.
- Соколов они мастера натаскивать, ловчих! - сказал Федор, чтобы
сбить Козла с обидного разговору. Но Козел уже завелся, не остановить:
- Соколов? А ты их держал? Что ты понимаешь в соколах? - спрашивал
Козел, навалившись локтями на столешницу. - Нет? Что ж говоришь про
соколов?!
- Да оставь, Козел, ладно! Не злись! Сказывай дальше!
Кое-как успокоили. Пьяный Козел сбивался, повторял одно и то ж,
говорил то про Синюю Орду, то про Каракорум, то перескакивал на
бесермен-бухарцев.
- ...Мунгалки от прочих... У их бокка, такая шапочка на голове, тут
вверх, а там шире...
- А здесь таких и нет!
- А здесь и мунгалов-то мало! Ханы да знать, а то все местные...
- Самих мунгалов, стало, в Орде и нет?
- Половцы, да буртасы, да та же вяда, булгары...
- Дивно, при старых князьях били мы их!
- Смекай! - строго сказал Грикша. - Каков пастух, таково и стадо!
- А чего будет? - спрашивал Федор. - В Орде, слышь, нестроения, Ногай
одолеет али кто?
- Кто? - Козел помедлил, улыбаясь хитро-пьяно: - Тохта! Вота кто!
- И не Телебуга даже?
- Тохта! - твердо повторил Козел.
- Выходит, как там аукнется, так тут откликнется? Не весело. И без
вины станешь виноват!
- Тебе бы Митрию князю сказать надоть!
- Без нас знают!
- Иван отцу передаст!
- Эх! - Козел, уже вконец запьяневший, утопил в пиве рукав. - Эх! -
Он медленно размазывал пиво по столу. - Помнишь, Федька, как мы плыть
хотели, князь Митрия спасать... Эх! - Он заплакал вдруг крупными слезами,
мотая головой. - Ты не смотри, я... Глаза слезятся у меня!
- Как тебя Мотря устроила, не гонит?
- Не!
- А то ночуй тута!
- Не-е! - Козел мотал головой.
Мать взошла, строго поглядев на мужиков, стала доить корову.
Нацедила, поставила перед Козлом:
- Пей!
- Спасибо! Спасибо...
Неверными пальцами он обнял баклажку. Пил, проливал молоко, улился,
отставил. Мотая головой, бормотал:
- Эх! Думал... Не поняли... Ты, Федька, не такой... А не понял ты
меня!
- Тебе, Козел, жениться нать! - сказал Грикша.
- На ком?!
- Мало ли невест на деревне!
- Сам жанись!
- Чем не любы?
- Чем, чем! Умен больно! Мой отец не хуже твово был! Может, за одним
делом и в мужики записаться?
- Мужиком тоже... Крестьяне всю землю кормят!
- А я не хочу никого кормить, я хочу сам жрать!
- Не веньгай!
- Сам не веньгай! Нет, ты скажи, мой батька был кто? Да я уж лучше в
холопы пойду к великому боярину!
- Что ж холоп - лучше крестьянина?
- Да, лучше! В иные холопы еще не всякой попадет! Там до ключника
дослужусь али по ордынским делам! Да у князя и в холопах лучше во сто раз,
чем навоз ковырять!
- Нигде не лучше в холопах! - строго возразил Федор. - Когда у меня
своя земля и воля, то я и человек! Муж! Вот дом - своими руками сложен!
- Воля, говоришь?! Все мы холопы! Зовут - идем, хоть на убой, хоть
куда! Земля твоя? И не твоя, и не Князева, великого князя, а кого назначат
еще там, в Орде! А дом твой ли? Думашь, не отберут? Не замогут? Что твое?
За что ухватишься? Сведут, переселят, на войну ли погонят. Надо - всех
пошлют! Ты с домом-то больше холоп! Нет корня - не за что ухватить!
Оставишь ли кому что? Севодни тут, завтра в Костроме, Твери, Суждали...
Тут и детей не захочешь, и дому не захочешь. Чтобы воля, жить нать, как
иноки вон альбо скоморохи - бродить из веси в весь! Оно с собиной-то твоей
ты купец, кулак, кровосос - кем не назовут, а без нее кто? Ни кола, ни
двора, ни жены не захочешь, ни детей - пропади они! Веселых женок, что
слабы на переднее место, найтить завсегда просто!
Козел становился мерзок, и Федор, томясь, не знал, как с ним быть,
вести ли куда, и жаль было выгонять друга... Мать нашлась. Постелила
рядно, принесла шубу, велела Козлу повалиться спать. Скоро Козёл, разутый,
помычав еще что-то, захрапел на лавке. Грикша давно уже ушел. Федор сидел
над спящим другом и с грустью думал, что прошлого не воротить. Ушел
приятель детства - воротился другой, чужой ему человек и принес злые
вести, и дом стал шаток, хоть перебирайся из Переяславля куда на север...
С Волги несло мелкой снежной пылью. Опять подморозило. Река лежала
неподвижным белым извивом. Чернели уходящие туда, к устью Тверцы, ряды
клетей и анбаров. Отсюда, с кручи, с высоты смотрильной башни княжеского
терема, было далеко видать; вытащенные на берег и опруженные лодьи,
торговые ряды, лабазы, неровные посады окологородья, суетящийся народ,
черный на белом снегу.
Высокая сухощавая женщина стояла, грея руки в меховых нарукавьях, и
не шевелилась. Пуховой плат на невысокой новгородской кике четко обводил
точеную линию щеки. Шариками снега повисли надо лбом крупные жемчужины
редчайшего, розового в отливе, поморского жемчуга княжеского головного
убора. Бобровый опашень прямыми складками падал с плеч, почти скрывая
носки зеленых, тоже шитых жемчугом сапожек. В руке, спрятанной в рукавах,
был зажат белый шелковый плат. Она только изредка смаргивала, смахивая
длинными ресницами снег, и безотрывно глядела на далекую дорогу.
Дружинники, <дети боярские>, выстроились поодаль, подрагивая от
холодного ветра, но тоже не смея пошевелиться, пока госпожа не подаст
знака.
Но вот вдали на изломе берега, показались муравьиною чередой всадники
и стали выкатываться новые и новые. Это шла, возвращаясь от Кашина,
тверская рать.
Молодшие вытянули шеи, но все так же был неподвижен точеный обвод
лица их госпожи, и только когда вдали, на кромке леса, просверкнули яркие
корзна и разноцветные попоны княжой дружины, великая княгиня Ксения
Юрьевна медленно разжала руки, обернула строгое, с большими иконописными
глазами, удлиненное, в сетке чуть приметных морщинок лицо к своим дворянам
и, не улыбнувшись, но как-то прояснев изнутри лицом, сказала:
- Едут!
Она подняла правую руку и плавно взмахнула шелковым платом. Тотчас
гулко ударил колокол, и над Волгою полетели звуки благовеста. Княгиня
медленным удовлетворенным движением свела руки, спрятав их в рукава, и
отвернулась, так что вновь остался виден только точеный очерк щеки да ряд
недвижных, словно замороженных, жемчужин в уборе. Почти не дрогнули
складки бобрового опашня, но как-то стали строже, словно незаметно
выпрямились; и выпрямились, забыв про холод, <дети боярские>. А там уже
кто-то бежал, и готовили встречу, и вершники выезжали из ворот. Колокола
били не праздничным красным звоном, но торжественно и величаво. Мир был
заключен, хоть и с потерями, и рать возвращалась непобежденной.
Княгиня стояла, все более выпрямляясь, будто звон вливал в нее новые
силы, и уже казалось, что от нее самой исходит властная волна и к ней,
притягиваясь, ползет и ползет бесконечная вереница пеших и конных полков.
Били колокола, и в отверстые настежь ворота Твери уже выбегали
горожане, сбиваясь в снег по сторонам пути, чтобы первыми увидеть и обнять
своих близких.
Уже когда всадники приблизились к городским воротам, Ксения Юрьевна
повернулась и стала медленно спускаться по ступеням, чтобы встретить сына
у входа на сени. Ее строгое, слегка потемневшее лицо было все так же
спокойно, и лишь глаза лучились сдержанной радостью.
Ксения, овдовев двадцати двух лет, стала и одеваться и вести себя,
как положено вдовам. Не употребляла ни притираний, ни белил. Но красота
ее, которой когда-то без памяти пленился князь Ярослав Тверской, с годами
становилась только чеканней и строже. Все яснее проглядывало в облике
княгини-вдовы то, чему предпочла она утехи молодости, - власть. Властность
была в походке и взгляде, в несуетливых движениях рук, в неженской
твердости решений. И сейчас она шла встречать сына, а скользящим боковым
взглядом отмечала осанку и выправку дружинников. И запоминала. И это
знали. И забывали дышать в строю.
Много лет прошло с тех пор! И как она жалела, что покойный князь
Ярослав так и не увидел своего сына Михаила. В рассказах сыну старалась
передать, каким был отец (забывая о многом, что отличало старого Ярослава:
его крутости, причудах, быстром гневе, его неразборчивости в средствах,
когда ходил на Новгород и бился за власть). И второе, о чем всегда, с
детства, рассказывалось маленькому Мише, была родина самой Ксении Юрьевны
- Господин Великий Новгород. В Новгород посылала она молодого князя
учиться грамоте, когда ему сравнялось семь лет. С Новгородом соединялись у
нее мечты возродить древнее киевское великолепие. Теперь же незаметно для
себя самой образ старого Ярослава, выдуманный ею, начал сливаться у Ксении
с обликом юного сына. Сын должен стать воином и мужем мудрости, сын
должен, вослед отца, стать великим князем Золотой Руси. Она не допускала
мысли, что может быть иначе. Тверь богатела. После смерти последнего
пасынка, Святослава, исчезли поводы для неурядиц в своей земле. Дмитрий с
Андреем много старше Михаила и того и гляди погубят друг друга в борьбе.
Остается только Данила Московский...
Порой она до сердцебиения пугалась, на какой тонкой ниточке висели ее
мечты. В нем одном! Любая беда с ним - и исчезнет все. Сердце ширилось от
любви и страха за сына. И теперь она, не признаваясь в том, не находила
себе места: в семнадцать лет долго ли, потеряв голову, кинуться в сечу
одному, напереди всех, и погибнуть в глупой сшибке!
Он шел по ступеням легкий, высокий, тонкий в поясу и уже широкий в
плечах, с большими, как у матери, чуть широковато расставленными глазами,
темными на белом, длинном, с юношеской худобой западающих щек лице.
Надменный, небольшой, твердо очерченный рот, все линии которого были
словно подчеркнуты темным пухом пробивающихся усов, вздр
...Закладка в соц.сетях
