Жанр: История
Мыслитель 3. Заговор
...овольствием. Но на казни никогда не приходил: они производились не утром, а днем, да и
столик в эти часы можно было получить только с бою.
Лакей принес чашку липового чая, поставил ее перед старичком и обомлел, увидев
входившего сутуловатого человека. Весь Париж знал министра полиции. Бескровное,
неподвижное, изможденное лицо с безжизненными чертами, редкие бесцветно-светлые,
тронутые сединой волосы, бледные тонкие губы - "ходячий мертвец!" - говорили о нем
люди. Лишь в маленьких, налитых кровью, чаще всего полузакрытых, глазах и видна была
иногда жизнь. Старичок в углу тоже обомлел. Из кофейни под навес выбежал сам хозяин. Он с
низкими поклонами сбил салфеткой пыль со стула, вытер яростно сырой липкий столик и
взволнованным шепотом передал лакею заказ: "Une tasse de cafe bien chaud, et plus vite que ca, tu
entends?"
Лакей сломя голову бросился за кофе. Хозяин с ожесточением ударил салфеткой толстую
кошку, которая вскочила на стул возле старичка, испуганно уткнувшегося в газету, и, бегая на
цыпочках, загнал ее внутрь кофейни.
На террасе сада с разных концов появились еще два господина. Они тоже вошли под навес
и уселись за столиками между старичком и министром. Фуше с неудовольствием оглянулся.
Это были сыщики, приставленные к нему для охраны. Говорили, что Жорж Кадудаль,
страшный роялистский заговорщик, находится снова в Париже, и Фуше принимал меры
предосторожности. Сыщики шли за ним по набережной от самого министерства - один
спереди, другой сзади. Он знал их и в лицо, и по фамилиям, и по условным кличкам, как почти
всех своих подчиненных. Агенты были хорошие, давние, служившие в полиции еще с
королевских времен. Фуше, в общем, предпочитал эту породу сыщиков новым революционным
агентам, которые достались ему от Комитета общественной безопасности. Министр нашел,
однако, что вошли агенты за ним в кофейню слишком заметно, одновременно, да и сели не
совсем так, как следовало: один должен был бы сесть позади него, у стеклянной двери. "Надо
будет разработать подробную инструкцию слежки", - подумал министр. Старичка, сидевшего
в углу, Фуше не знал в лицо. В первую минуту он подумал, что это чужой сыщик, которому
поручено следить за ним какой-нибудь другой полицией, скорее всего личной агентурой
первого консула. Но, вглядевшись в старичка лучше острым взглядом полузакрытых красных
глазок, Фуше тотчас убедился, что его догадка неверна и что старичок ни в какой полиции не
состоит. Министр отвернулся, взял чашку, отпил глоток кофе и внимательно осмотрел площадь
Согласия. Он нашел, что все в порядке: достаточно и полицейских, и агентов охраны. Однако,
ввиду тревожного времени, Фуше решил ввести в Национальный сад еще несколько человек
наблюдателей. Он тут же наметил для них в саду удобные места - на террасах, на скамейках у
бассейна и у тех мраморных пьедесталов, на которых, по мысли устроившего их художника
Давида, философы должны были, согласно древнегреческому образцу, учить мудрости народ.
Бескровные губы министра слегка искривились. Он всегда испытывал удовольствие от того, что
другие люди оказывались дураками или прохвостами. В глупости Давида Фуше никогда не
сомневался. Но ему было приятно, что знаменитый художник, бывший друг Робеспьера, стал
теперь прихлебателем при дворе первого консула... Министр выбрал место и для старшего
агента, в конце каштановой аллеи. Здесь на празднике в честь Верховного Существа стояла
статуя атеизма. Фуше вдруг увидел перед собой пышно разукрашенную трибуну, стотысячную
толпу людей, огромный костер. Нескладная неестественная фигура, с неестественно поднятой
пудреной головой, спустилась с факелом по ступенькам, неестественно согнулась и
неестественным жестом подожгла чучело, изображавшее Атеизм. Это воспоминание доставило
еще больше удовольствия Фуше. Он всегда терпеть не мог Робеспьера и своей ролью в
перевороте Девятого Термидора всю жизнь гордился чрезвычайно, как самым удачным и
искусным из всех своих удачных и искусных дел.
Фуше в 1793 году, в разгар революционного террора, проповедовал крайние
коммунистические взгляды. Он утверждал, что республиканцу для добродетельной жизни
достаточно куска хлеба, и усердно отбирал у владельцев "золотые и серебряные сосуды, в
которых короли и богачи пили кровь, пот и слезы народа". Умер же он одним из богатейших
людей Франции, самым крупным ее помещиком. Фуше осыпал проклятьями аристократов и
всячески их преследовал. Однако принял от Наполеона сначала графский, а потом герцогский
титул. В Конвенте он подал голос за казнь короля Людовика XVI и даже удивлялся, как можно
голосовать против казни тирана Капета. Но после падения империи тотчас пристроился на
службу к Бурбонам. В бытность свою полномочным комиссаром в Лионе он сотнями
расстреливал ни в чем не повинных людей за то, что они, по его мнению, были недостаточно
революционны. Несколькими же годами позднее, в качестве министра полиции, он строжайше
преследовал всех тех, кто проявлял какую бы то ни было революционность. Были - в
частности, в эпоху революции - исторические деятели, совершившие еще больше злодеяний,
чем Фуше. Но, в отличие от них, у него никаких страстей не было. Все то, что он делал, он
делал исключительно по соображениям простого, ничем не омраченного расчета. В пору
террора для карьеры надо было сотнями казнить людей и произносить при этом пышные
революционные фразы. Фуше это и делал, хотя по природе нисколько не был жесток и никогда
не любил риторики. Те неслыханные гнусности, которые Фуше совершал в лионских церквах,
тоже вызывались отнюдь не желанием надругаться над чувствами верующих. Никакой жажды
издевательства в его характере не было, и верующих людей он нисколько не презирал и не
ненавидел: при старом строе он долгие годы преподавал науки в духовном училище,
поддерживал самые лучшие отношения с монахами и как раз перед революцией сам собирался
принять монашество (педагогическую карьеру легче было сделать монаху). Но в 1793 году
надругательства над верой входили в программу той революционной группы, с которой Фуше
считал выгодным связать свою политическую карьеру. Он поэтому с полной готовностью
осквернял лионские церкви. Еще несколько позднее, с появлением генерала Бонапарта,
проницательным людям стало ясно, что революции приходит конец. В то же самое время
революция кончилась и для Фуше. Все выгоды от нее были им получены. Теперь надлежало
твердо, навсегда закрепить их за собою - Фуше стал консерватором в самом точном смысле
этого слова.
Он охотно принимал почести, которыми осыпали его сначала Наполеон, а затем Людовик
XVIII. Но свой герцогский титул Фуше ценил не очень высоко: слишком много герцогов
взошло на эшафот на его глазах и при его близком участии. Титул был пустой звук. Настоящей
И несомненной реальностью были деньги. Фуше жадно собирал их где только мог: и со своих
жертв, и со своего герцогства. Часть золотых и серебряных сосудов, в которых короли и богачи
пили кровь, пот и слезы народа, он откладывал себе на черный день. Впоследствии одни
игорные дома ежедневно платили ему в виде взятки три тысячи франков. Настоящей любовью
Фуше любил и свое полицейское дело. Здесь он чувствовал Себя несравненным знатоком и
мечтал о том, чтобы поднять технику розыска до высоты точных наук. И наконец, почти так же,
как деньги и полицию, он любил свою чудовищно уродливую жену. Это была тихая, верная,
подлинная привязанность до гроба, свойственная многим негодяям, историческим и не
историческим. Горько оплакав умершую жену, он женился снова, уже стариком, без любви, на
молодой девушке, принадлежавшей к одной из самых знатных фамилий Франции. Родня
невесты старого Фуше погибла на эшафоте в пору террора, в организации которого он играл
такую страшную роль. Свидетелем же на свадьбе министра полиции был король Людовик
XVIII, родной брат казненного тирана Капета. Фуше умер естественной смертью, должно
оплаканный и с почестью похороненный. Перед кончиной он успел сжечь свои бумаги -
летопись самых ужасных, самых грязных драм революции. В его характере не было ничего
дьявольского, демонического, того, что мы обычно предполагаем в знаменитых шефах
полиции. Он просто был негодяй, но негодяй в совершенно чистом, свободном от всяких
примесей виде. Люди, подобные ему, редко добираются в революционное время до последних
вершин власти. Но бельэтаж всех революций неизменно населен ими, и от них революции
получают свой гнусный и отвратительный облик.
Фуше допил кофе, взглянул на часы, положил на стол монету и поднялся. Хозяин и лакей,
испуганно кланяясь, выбежали на террасу. Старичок заерзал в углу, выглянув с жадным
любопытством из-за газеты. Сыщики торопливо направились за министром. "Непременно
разработать инструкцию", - с раздражением подумал он.
Министр полиции считал себя обязанным в день покушения на первого консула еще раз
проверить лично все охранные посты Тюльерийского сада и дворца. В этот вечер 18-го
вандемиэра в оперном театре заговорщики должны были заколоть кинжалами генерала
Бонапарта.
Большой опасности первый консул, впрочем, не подвергался: самые решительные из
убийц были тайными агентами министра полиции. Однако заговор выдумкой не был. Фуше
держался мнения, что полиция не должна выдумывать покушения да и не имеет в этом
надобности: в тревожное время всегда найдутся такие политические дела, которые могут быть
поданы как заговоры. Роль же полиции, по мыслям Фуше, должна была заключаться в том,
чтобы руководить такими делами и давать им ход, отвечавший видам правительства или ее
собственным видам. Так и теперь, заговор, конечно, был, но его, собственно, и не было. Все
зависело от полиции. Несколько старых республиканцев, Демервиль, Арена, Черакки ("Les
vieilles barbes de la Revolution" , как они сами себя называли с любовью и к себе, и к
Революции), действительно предполагали, что следовало бы убить первого консула,
захватившего всю власть в государстве. Это их желание было хорошо известно и Фуше, и
самому первому консулу. Главный заговорщик, капитан Гарель, состоял на службе у охраны и
ежедневно по вечерам представлял ей доклад о развитии заговора. Но заговор развивался
плохо. У его руководителей не было ни людей, ни денег, ни оружия. И министр полиции
вынужден был им доставлять и оружие, и людей, и деньги.
Фуше делал это очень неохотно. Он считал этот заговор несвоевременным, не
отвечающим ни интересам государства, ни его личным интересам. По мнению министра
полиции, гораздо нужнее и полезнее мог бы быть теперь заговор роялистов. У него был и такой:
среди роялистов Фуше тоже знал людей, которые считали, что хорошо было бы убить первого
консула. Они вдобавок, в отличие от якобинцев, имели и деньги, и оружие, так как за ними
была секретная английская агентура. Но заговор роялистов еще не созрел. Между тем
якобинский заговор, к большому огорчению Фуше, уже самостоятельно раскрыла собственная
полиция главы государства. Личный секретарь первого консула был на службе у Фуше и за
двадцать пять тысяч в месяц сообщал ему о каждом слове Бонапарта. Сообщения эти были
чрезвычайно неприятны. Фуше с неудовольствием узнавал, что первый консул считает его
обманщиком и негодяем, правда незаменимым на должности министра полиции. Узнал он
также, что над ним, как над бывшим террористом, тяготеет смутное подозрение в
сообщничестве с заговорщиками-якобинцами. Подозрение это было лишено основания: Фуше и
думать забыл о своем революционном прошлом.
Убийцы уже были выбраны министром полиции из самых лучших сыщиков и, под видом
отчаянных якобинцев, предоставлены в распоряжение заговорщиков. Министру был известен
каждый шаг руководителей заговора. Одного из них, Демервиля, в этот день должен был
навестить его старый приятель Бертран Барер , прежде знаменитый оратор Конвента, а теперь
мелкий агент на службе консульского правительства. Но донесения Барера можно было ждать
не ранее трех часов дня. В это утро министр хотел лишь условиться с генералом Бонапартом о
подробностях покушения в опере.
Фуше свернул с главной аллеи и по узенькой дорожке, мимо ласкавших глаз кустов,
выстриженных кубами, направился к Национальному дворцу. Сыщики отстали от министра.
Пост наружной полиции оказался в исправности. Часовые везде были на местах. Фуше
отдернул тяжелую зеленую портьеру и вошел в памятную ему залу, где когда-то помещался
Конвент. Там было темно и пусто. Воздух стоял тяжелый. Пахло краской. Генерал Бонапарт,
переехав в Национальный дворец, велел отовсюду убрать то, что он называл "Les saloperies" .
Под потолком над трибуной рабочие соскребывали со стены Марата. Маляр закрашивал
революционную надпись, лениво водя кистью по первым буквам слова "Fraternite" .
"Да, как будто от этого всего ничего не осталось", - равнодушно подумал Фуше. По
складу его ума ему могло быть лишь приятно сознание, что сотни тысяч людей погибли так, без
всякого результата, ни для чего. Но министр полиции не любил общих вопросов. Он имел дело
с людьми, а об идеях, стоявших за ними, думал мало, как не очень следил за модами на платье:
и моды, и идеи постоянно менялись. Генерал Бонапарт мог себя считать продолжателем дела
революции - Фуше это казалось искренней, а потому очень забавной причудой.
Министр долго ходил взад и вперед по еще темным залам дворца, часто останавливаясь у
дверей, у окон. Фуше соображал, как он сам поступил бы, если б был заговорщиком и желал
убить первого консула. Это был его обычный способ работы. На полчаса министр полиции
перевоплотился мысленно в заговорщика. Он видел, что наружные караулы достаточно сильны.
Дозоры часто обходили дворец. Несмотря на свою неприязнь к консульской агентуре, Фуше с
беспристрастием знатока отдал должное постановке дела охраны. Это еще не было научно
поставленной полицией. Но для дилетанта, каким мог считаться в полицейском деле генерал
Бонапарт, охрана была поставлена недурно. Открытое нападение на дворец днем министр
признал почти невозможным. Очень трудно было и хитростью проникнуть ночью в покои
первого консула. Тяжелые двери запирались наглухо. В комнате перед внутренними покоями
спал адъютант, человек неподкупный, и только по его указанию открывал дверь мамелюк,
дежуривший в передней внутренних покоев. За передней находилась спальная первого консула.
Генерал Бонапарт на ночь в ней запирался и впускал в спальную лишь тех, чей голос был ему
известен. "Да, трудно, очень трудно", - сосредоточенно думал Фуше. Больше надежд можно
было возлагать на отраву. Но и кухня первого консула, и вина, и миндальное тесто, которым он
пользовался при мытье, и смесь водки с водою, служившая ему для полосканья рта, - все
находилось под строгим наблюдением. Только на смотру или в театре и можно было убить
первого консула. Однако и это было далеко не просто. Генерала Бонапарта везде окружали
телохранители.
Фуше не без сожаления закончил опыт перевоплощения, чувствуя (как иногда с ним
бывало), что мысли его несколько смешались. Перевоплощенье как бы становилось
действительностью. Могло быть интересно покончить с заговорщиками. Но могло быть также
интересно покончить и с первым консулом. В уме Фуше шевелились различные, очень сложные
комбинации, иногда казавшиеся ему фантастическими. "Что такое фантастические?.. Для всего
свое время", - думал он, слегка кривя бледные, бескровные губы и нервно оглядываясь по
сторонам. Он находился в комнатах, где при Робеспьере помещался Комитет Общественного
Спасения. До революции здесь жила королева Мария-Антуанетта. "Да, конечно, что такое
фантастические?" - спросил себя министр полиции, торопливо уходя из этих комнат.
В ранний час в большой приемной еще никого не было. Фуше попросил адъютанта
разбудить первого консула. "Важное дело... Чрезвычайно важное!" - сказал он значительным
тоном. О покушении должен был на следующее утро заговорить весь Париж, и Фуше считал
Полезным запечатлеть в умах парижан волнующую подробность: то, что министр полиции счел
нужным разбудить главу государства. Но, к неприятному удивлению Фуше (все неожиданное
бывало ему неприятно), оказалось, что генерал Бонапарт не спал.
Адъютант пошел докладывать о приходе министра. Фуше неторопливо прохаживался по
полутемной комнате, обдумывая подробности предстоявшего разговора. "Ему нужен удар по
якобинцам. Вероятно, он хочет запутать в это дело Массену, Карно... Может быть, и меня...
Посмотрим... Робеспьер сказал когда-то: "Через две недели Фуше взойдет на эшафот". Это
было как раз за две недели до Девятого Термидора... На эшафот взошел не я... Чего только не
бывает!.. Талейран считает возможным возвращение Бурбонов..."
Министр полиции беспокойно задумался, вспоминая, что в Конвенте подал голос за казнь
Людовика XVI. "Бурбоны опять здесь, в этом дворце, после того, что было!.. Возврат к
прошлому немыслим", - повторил Фуше без большой уверенности то, что говорили все.
Лакей в зеленой расшитой золотом ливрее вошел в приемную, почтительно поклонился
министру и зажег свечи люстры. Фуше рассеянно поднял голову. На потолке был изображен
Лебреном Людовик XIV. В пору Конвента к голове короля примазали трехцветную кокарду.
Первый консул, поселившись в этих покоях, приказал ее закрасить. Но, как ни старались
художники, кокарда просвечивала сквозь закраску. Фуше с беспокойством глядел на потолок.
"Нет, возврат к прошлому немыслим", - тревожно думал министр полиции.
Аудиенция министра иностранных дел была назначена на девять часов утра. В приемной
первого консула уже было довольно много людей. Талейран, прихрамывая, неторопливо вошел
в приемную и раскланялся по-старинному. Его тотчас обступили придворные. Неопытные люди
желали выведать у министра новости. Опытные хорошо знали, что он ничего не скажет, или
если скажет, то непременно неправду. Но разговаривать с ним было чрезвычайно приятно, и
всегда можно было чему-либо научиться. Как человек старого строя, как аристократ и потомок
князей, Талейран, помимо своего личного престижа, пользовался особым обаянием среди
придворных первого консула. Они вместе с его шутками - les mots de l'eveque d'Autun -
перенимали поклоны, обращение, тон разговора старого двора. Одет Талейран был тоже
по-старинному, и его французский кафтан выделялся среди военных мундиров и модных
иностранных костюмов новой знати. Несмотря на национальное направление революции, моды
в Париже были исключительно иноземные: мужчины носили немецкие фраки, английские
жилеты, итальянские шляпы, русские сапоги a la Souwaroff.
Лакей пододвинул кресло министру иностранных дел. Талейран учтиво его поблагодарил
- это удивило новых придворных: они были убеждены, что при старом дворе с лакеями
обращались грубо, - сами они дурно обращались с прислугой именно из желания подражать
старому двору. Талейран уселся у окна, вытянув больную ногу.
Он значительную часть ночи провел за игрой, проиграл довольно много и выпил за
ужином полбутылки редчайшей белой мадеры vino de rodo, пространствовавшей тридцать лет
по морю. Были красивые женщины, хоть и не столь красивые, как те; которых он знал в
молодости. Было довольно весело, но не так весело, как в ту пору, когда он, при старом дворе,
задавал тон молодежи. После ухода гостей Талейран медленной тяжелой походкой, волоча
ногу, удалился в свою роскошную спальную, занялся ночным туалетом, затем, намазанный,
надушенный, в белом атласном колпаке, устало опустился в огромную постель с балдахином и
оперся на высокую пирамиду подушек (он спал не лежа, а сидя). В постели бывший епископ
Отенский долго читал своего любимого Вольтера, улыбаясь, как старым друзьям, давно
знакомым мыслям. Это были мысли его времени. Талейран, ближайший участник Революции,
настоящей жизнью считал только ту, которая была перед бурей и теперь миновала
безвозвратно. Бывший епископ Отенский всех знал и ничего больше не делил в этой
томительной, порочной, исполненной очарованья жизни. Вольтер и Мирабо в его
воспоминании сливались как люди старого строя с Людовиком XVI, с Марией-Антуанеттой.
Одни медленно подтачивали, другие слабо сопротивлялись. Свеча затрещала в тяжелом низком
канделябре. Утомленный чтеньем, Талейран положил, наконец, на столик книгу в сафьянном
переплете с гербами, погасил огонь и долго еще в темноте с улыбкой вспоминал эту
разрушенную ими жизнь. Он заснул в пятом часу. Ему было достаточно четырех часов сна в
сутки. Но чувствовал он себя всегда немного утомленным. Устало-учтивый вид и придавал
Талейрану ту особенную distinction , секрет которой, по общему отзыву, был с Революцией
потерян во Франции.
- Vous allez donc en berline au palais, citoyen ministre? , - сказал придворный,
стоявший у окна. - Moi, je vais me promener en caleche, au spectacle en berline, chez ma femme en
dormeuse, chez ma maitresse en demi-fortune... [А я на прогулку выезжаю в коляске, в театр - в
берлине, к жене - в дормезе, к любовнице - в деми-фортюне... [род экипажа] (франц.) ]
Он с улыбкой взглянул на Талейрана.
- Mes compliments pour vos chevaux... Ils ont du vous couter gros?
- Pas le Perou, citoyen , - кратко сказал Талейран, подделываясь под слог
собеседника. Он разговаривал с новыми людьми, как с торговками.
В эту минуту его позвали в кабинет первого консула. В дверях он столкнулся с
выходившим Фуше и холодно с ним раскланялся. Они терпеть не могли друг друга. Фуше
кто-то прозвал "Талейраном сволочи", и это было неприятно Талейрану, который сам, в
глубине души, с отвращением чувствовал некоторое сходство между собой и министром
полиции. Он был скептик, и Фуше, вероятно, был скептик. Он был циник, и Фуше также был
циник. Правда, Фуше ничего не понимал ни в вине, ни в женщинах, ни в Вольтере, а по
манерам, по языку ничем не отличался от сапожника. Но это сходства не уничтожало. Не
уничтожало сходства даже то, что Талейран не был никогда революционным комиссаром и не
расстреливал сотнями людей. Вид Фуше всегда был неприятен министру иностранных дел.
"Забежал вперед, - подумал Талейран. - Конечно, по делу этого заговора..."
Генерал Бонапарт сидел перед письменным столом в кресле, спиной к огромному камину,
в котором горел огонь. Ковер перед креслом был усеян газетами, книгами, письмами. Первый
консул был одет и выбрит, несмотря на ранний час. "Неужели опять не ложился?" - подумал
Талейран с удивлением. Бонапарт холодно ответил на поклон министра, не вставая и не подавая
руки. Талейран знал, что первый консул старается больше не подавать руки никому, и в душе
одобрял это, как все означавшее постепенный переход к тем порядкам, которые были в других
странах. Но ему было немного смешно. Людовик XVI, Мария-Антуанетта в свое время
подавали ему руку. Он бывал запросто в этом старом королевском дворце в ту пору, когда
лейтенанту Бонапарту не могло бы прийти в голову показаться сюда и на порог.
Талейран не торопился начать разговор. У него не было на этот раз особенно важных дел.
Он надеялся, что первый консул сам заговорит с ним о раскрытом покушении. Но Бонапарт
ничего не сказал. Лицо генерала было неподвижно. "Этот не расчувствуется, - подумал
Талейран. - А все-таки неприятная у него жизнь: работа, заговоры, покушения..."
Генерал Бонапарт действительно провел за работой почти всю ночь. Поздно вечером,
продиктовав множество длинных писем, он отпустил измученного секретаря и велел подать в
кабинет обычный ужин: цыпленка, мороженое, полбутылки шамбертена. Поужинав, он
разделся и сел в ванну, которая находилась недалеко от кабинета, в бывшей капелле королевы
Анны Австрийской. Вода была настолько горяча, что в комнате от паров ничего не было видно.
Подремав в ванне часа два, Бонапарт оделся, снова сел за письменный стол и провел за ним
весь остаток ночи, быстро переходя от одного дела к другому. Просмотрел доклады
административных комиссий, полицейскую сводку за день, пробежал новый памфлет "La
France f....e" , только что доставленный ему из подпольной типографии, где его под
величайшим секретом печатали роялисты, раскритиковал последние донесения министров,
сократил какую-то статью расхода в дворцовом ведомстве и только под утро перешел к своему
любимому делу, к войне: прочел очередные отчеты штабов и занялся разработкой одного из
трех планов кампаний, которые в то время его занимали.
Утром ему доложили о приходе Фуше, и Бонапарт с неудовольствием вспомнил, что в
этот день его должны заколоть в оперном театре на первом представлении "Горациев". Эта
мысль была ему неприятна и сама по себе, и еще по тем тяжелым вопросам, которые она
поднимала: о связи его дела с делом французской революции, о поставленной им цели, о
необходимых услугах негодяев и о казнях порядочных людей.
Он знал, что люди, которых вечером должны были схватить в театре и затем, после
принятых формальностей суда, отправить на эшафот, хотели убить его по самым бескорыстным
побуждениям. Генерал Бонапарт считал этих людей безнадежными дураками, но отдавал
должное их убежденности и мужеству. По-своему они были правы: для них он был тиран. Он
понимал, что заговорщики эти, желавшие вернуть правительственные порядки Конвента, в
случае успеха непременно привели бы Францию к гибели. Логическое рассуждение, касавшееся
их дела и участи, было очень простое. Первый консул не любил казней, но не верил в страх,
внушаемый тюрьмою в тревожное революционное время, когда люди из тюрем то и дело
переходят во дворцы, а из дворцов в тюрьмы. Он говорил себе, что бессмысленно отправлять на
смерть за родину десятки тысяч солдат и бояться крови, пролитой на эшафоте. Все дело и здесь
было в мере. Та обстановка полицейской провокации, в которой шел этот нелепый заговор,
усугубляла отвратительность дела, но не меняла его существа. Генерал Бонапарт давно, с
первой молодости, совпавшей с временем террора, пришел к твердому убеждению, что
правителям должно гораздо чаще обращаться к худым, чем к добрым людским побуждениям.
Он мог, конечно, отойти в сторону, оставив истории не очень большое, но хорошее и
трогательное имя; мог погибнуть - глупо ли,
...Закладка в соц.сетях
