Жанр: История
Мыслитель 3. Заговор
...шь очень
немногие были приглашены напрасно. Иванчук особенно пожалел, увидев молодого де
Бальмена. Его присутствие здесь несколько уменьшало цену приглашения в дом знаменитой
артистки.
У Панина значилось правило в памятной книжке: ни под какими светскими предлогами не
ездить в гости к людям, которых не любишь и не уважаешь. У Никиты Петровича была
привычка заносить в записную книжку разные правила для собственного руководства. В
последние месяцы он почти не имел времени для записей, но изредка с грустной усмешкой
перечитывал старые тетрадки в бархатных переплетах.
На вечер к госпоже Шевалье он поехал главным образом потому, что ему было неловко и
неудобно во второй раз отклонить ее приглашение. Кроме того, как ни тяжело переносил Панин
общество большинства людей, в одиночестве ему было порою еще тяжелее. Он говорил себе,
что для дела полезно изредка посещать дом французской артистки: у нее собирались Уитворт,
Рибас, Пален, Талызин, и там они могли говорить за карточным столом, не возбуждая никаких
подозрений. Но законный предлог визита не рассеял дурного настроения Панина. Ему все-таки
было досадно, что он поехал в этот подозрительный дом дурного тона.
Старательно избегая Ростопчина, сидевшего с хозяйкой и занимавшего ее последними
парижскими анекдотами, Панин поместился за небольшим столиком, в углу гостиной. Его
соседом оказался де Бальмен. Он отсюда, завидуя Ростопчину, любовался госпожой Шевалье.
Немного смущенный обществом вице-канцлера, де Бальмен пробовал с ним заговорить. Панин
отвечал односложно. Молодой человек раздражал его, однако раздражал меньше, чем другие
гости: он был никто .
- Не будете ли вы добры сказать мне, - вежливо спросил де Бальмен, вместе робко и
чуть насмешливо поглядывая на угрюмого вице-канцлера, - какая это звезда у графа Петра
Алексеевича, вон та пятая, что поверх ленты? Верно, иностранной державы?
Панин рассеянно посмотрел по направлению взгляда молодого человека.
- Не могу вам сказать, не знаю, - кратко ответил он.
- Благодарю вас. Верно, иностранной державы...
"Он в самом деле весь в орденах, - подумал Панин. - Шесть, семь... восемь звезд...
Говорят, он очень храбрый воин, с большой боевой заслугой. Однако не гнушается теперь
иметь верховный надзор за Тайной канцелярией. Может быть, он читает и мои письма... Глава
заговора и лучший друг государя! Да, верно, так надо. Гнусная вещь - политика..."
Пален все менял места. Вначале он долго разговаривал с хозяйкой, затем пересел к
Кутайсову, дружески беседовал и с другими гостями. Оказался ненадолго и за столиком в углу,
причем тотчас вступил в оживленный разговор с чрезвычайно польщенным де Бальменом.
Панин прислушался было к их беседе. Военный губернатор внимательно расспрашивал
молодого человека о делах его полка, о том, какие офицеры пользуются особенным влиянием и
славные ли они люди. "Так он, верно, и ту даму выспрашивал о государе, и Кутайсова о
дворцовых делах", - подумал Панин.
- Как жаль, что офицерам вашего полка трудно сделать карьер, - сказал
конфиденциальным тоном Пален, нагибаясь дружески к де Бальмену. - Скажу вам по секрету,
государь очень недолюбливает ваш полк.
"Все лжет, - подумал раздраженно вице-канцлер. - И как обдуманно лжет!"
Раздался звонок, и в соседней комнате послышался громкий, веселый, чуть по-детски
пискливый смех.
- Le voila, notre cher amiral , - сказала хозяйка, улыбаясь.
В комнату не вошел, а бочком вбежал странный, уже очень немолодой человек. В дверях
он вдруг круто повернулся, так что носом к носу столкнулся с мосье Шевалье, ударил его по
животу, покатился со смеху и мелкой рысцой побежал к хозяйке дома.
"А, Штаалево начальство", - подумал де Бальмен.
Это был адмирал де Рибас. Де Бальмен, никогда не видавший его вблизи, всматривался с
особенным любопытством в нового гостя. "Неужели вот этот человек в Италии заманил
самозванку к Орлову? - подумал он. - Вот бы узнать, что у него в душе..." Адмирал, схватив
обе руки госпожи Шевалье, покрывал их поцелуями и, бегая глазами по комнате, радостно
улыбаясь то одному, то другому гостю, что-то быстро говорил по-французски со странным
твердым, но не русским акцентом. Де Бальмен смотрел на него с завистью. "Вот захотел и взял
сразу обе ее ручки. Он на кота похож. А у Ростопчина глаза, как у жабы... А вот Пален
внушительный - и любезный какой, прелесть! Уж если кому подражать, то ему... Досадно,
однако, это, что он сказал о карьере. Надо будет у нас рассказать..."
Пален встал, слегка потянулся и сказал, скрывая зевок:
- Что ж золотое времечко терять, Никита Петрович? Стол давно готов.
Де Бальмен, тоже вставая, подумал, что у них в полку за игру садились обыкновенно с
этим самым восклицанием о золотом времечке. Как ни приятно было де Бальмену
присутствовать на приеме у госпожи Шевалье, он в течение вечера испытывал и некоторое
разочарование: в гостиной находились известнейшие люди России, но разговоры их не были
значительнее, чем те, которые де Бальмен ежедневно слышал в полку и еще раньше в корпусе.
Иванчук в этот вечер совершенно дознакомился с госпожой Шевалье: теперь он был
уверен, что она всегда узнает его при встрече. Хотел даже попросить ее о Настеньке, но
отложил до другого раза: случаи уж наверное будут. Он был чрезвычайно доволен вечером.
Вначале Иванчук устроился при Лопухиной и занимал ее с большим успехом: Екатерина
Николаевна слушала его шутки благосклонно. Через четверть часа он получил приглашение
бывать у них в доме запросто. Это был громадный успех, о котором Иванчук только смутно мог
мечтать. Но, как только он добился успеха, его уважение к дому Лопухиных сильно
уменьшилось: по-настоящему он уважал (хоть ругал и недолюбливал) лишь тех людей, которые
его не пускали к себе на порог. Иванчук даже вытащил записную книжку и спросил у
Екатерины Николаевны адрес, хотя, как все, прекрасно знал, где живут Лопухины. Затем он
присоединился к Ростопчину и долго говорил ему комплименты. Лесть у него выходила
плоская и потому особенно действительная. Ростопчин, от природы человек наивно
пристрастный, не замечавший своей несправедливости (цинизма в нем, как и в Иванчуке, было
очень мало), - под влиянием служебных успехов, совершенно потерял чувство меры и чувство
смешного. Никакая лесть не казалась ему преувеличенной, и всякий человек, восторженно о
нем говоривший, ему нравился, каков бы он ни был в остальном. Так и на этот раз, слушая
Иванчука, Ростопчин благожелательно отметил в памяти почтительного молодого человека. Но
как только разговор от дел и заслуг Федора Васильевича перешел на другую тему, он перестал
слушать. Иванчук перебрался к Кутайсову, и тоже вышло хорошо. В этот вечер все удавалось
Иванчуку. Он чувствовал себя настолько свободно, что сам попросил у хозяйки еще чашку чаю.
Удовольствие его от общества, в котором он находился, все увеличивалось - и вместе с тем
ему становилось скучно. Этот вечер среди высокопоставленных людей уже был для него
навсегда приобретенным капиталом; Иванчук испытывал такое чувство, как при накоплении
новой тысячи рублей, - когда хотелось возможно скорее запечатать и отослать пачку
ассигнаций в Гамбургскую контору. Соображая, что такое еще можно было бы сделать,
Иванчук вспомнил о Талызине: хорошо было бы и с ним подогреть знакомство, - какие это у
него собираются молодые люди? Талызин играл в карты в маленькой боковой комнате, которая
отделялась аркой и колоннами от большой гостиной. Его партнерами были Пален и Рибас.
Четвертый игрок сидел к салону спиной. "Это кто же? - спросил себя Иванчук, всматриваясь в
высокую прическу густых пудреных волос, выделявшихся над черным бархатом воротника. -
Да, тот нахал, Панин... Разве пойти посмотреть, как они играют?" Он взял за спинку стул,
слегка качнул его ножками вперед и бойко, с чашкой чаю в другой руке, направился в боковую
комнату.
- Бонн шанс, месье, - сказал он весело, садясь между Паленом и Талызиным. Ему
показалось, будто игроки не очень ему обрадовались. Никто не ответил, и разговор оборвался.
"Да нет, вздор какой", - подумал уверенно Иванчук. Он поставил чашку на стол и,
отодвинув немного подсвечник, сказал "pardon". "Эх, глупость сморозил! - пожалел тут же
Иванчук. - Не надо было говорить pardon - подсвечнику, что ли? Ну, да не беда, подумают, я
кого-нибудь задел ногой под столом... А интересно, почем у них игра?" На столе лежали кучки
круглых, продолговатых и квадратных жетонов из разноцветной слоновой кости. "У патрона
уйма какая, - обрадовался Иванчук. - Ну и мужчина! Сдает, сдает-то как!" Пален
чрезвычайно быстрым и точным движением сдавал карты по три, справа налево, как полагается
при игре в бостон. Каждая карта падала на свое место, не уклоняясь ни на вершок; вдруг
последняя упала открытой. "Неужели засдался?" - спросил себя огорченно Иванчук и
вспомнил, что пятьдесят вторая карта открывает в бостоне козырь.
- Carreau, carissimo! - воскликнул де Рибас, торопливо разбирая свои карты.
- Бубны козыри, значит, бостоном становится червонный валет, - сказал Иванчук, ни к
кому в отдельности не обращаясь. Пален на сукне, не открывая, собрал свои карты в
четырехугольник, выправил по столу и в одно мгновенье развернул веером, по мастям. Затем,
почти не взглянув на них, снова свел карты в четырехугольник и положил на стол.
- Demande en petite, - сказал де Рибас. - En toute petite, en toute-toute-petite! (он
произнес немое "е" в конце слов).
Талызин задумался. Пален смотрел на него с усмешкой.
- Тут она ему и сказала, - произнес он.
- Je passe...
- Misere...
- А вы как, с экаром играете? - спросил Иванчук погромче. Поймав вдруг на себе
злобный взгляд вице-канцлера, он смутился и замолчал. Игра досталась Палену. "Эк он
рискует, ведь ничего у него нет", - сказал мысленно Иванчук, смотря в карты своего патрона,
опять мгновенно раскрывшиеся веером. Пален, не задумываясь ни на секунду над ходами,
мастерски разыграл игру и еще придвинул к себе большую кучу жетонов. В передней прозвучал
звонок. "Я, может, в год столько жалованья не получаю, сколько Петр Алексеевич сейчас
загреб", - с восхищением подумал Иванчук. Он смотрел вкось мимо колонны, - какой гость
приехал так поздно? Гость этот еще не появился, но по неуловимому движению в первом,
сообщавшемся с передней, салоне (открытая широкая дверь его была видна из боковой
комнаты) Иванчук сразу догадался, что прибыл очень важный человек. В дверях мелькнуло
испуганное лицо мосье Шевалье, и в ту же минуту в большой гостиной все поднялись с мест.
На пороге показался наследник престола. Иванчук смотрел на него во все глаза, еще не приходя
в себя от восторга и ужаса. Александр Павлович торопливо шел к хозяйке, неловким
движением головы и руки приглашая гостей сесть. Вдруг сбоку от себя он увидел поспешно
поднявшихся из-за стола игроков. В глазах великого князя что-то мелькнуло - и исчезло. На
поразительно красивом, еще совершенно юном лице его засветилась шутливая улыбка.
- Je suis sans excuse, Madame, je le sais , - сказал он, целуя руку госпожи Шевалье.
- Не так ты бьешь, - наставительно говорил Насков, поправляя инструментом кончик
кия. - Не так бьешь, сын мой. Надо было играть легонько от красного - вот так. Тогда бы они
у тебя и остались в уголочке. А ты жаришь изо всей силы, только разбросал шары. Сила, сын
мой, и хорохоренье при игре в карамболь не требуются... Вот, сам видишь, конечно, а могла бы
быть серия. Dixi.
Он говорил быстро и оживленно, но изредка как-то странно спотыкался в слогах.
- Ну, уж это мое дело, - сердито ответил промахнувшийся Штааль, отходя от биллиарда
и садясь к столику.
- Твое, разумеется, - согласился Насков. - Но зачем же, сын мой, ты сердишься, аки
тигра лютая?
"Совсем это не остроумно, "аки тигра лютая", - подумал Штааль, почти с ненавистью
рассматривая лысую голову, помятое лицо без ресниц и бровей, неряшливый костюм своего
партнера. - И ведет себя скоморохом, и говорит, как скоморох. Вечно острит, вечно лжет".
Насков вынул мелок из кармана, намелил кий и нескладно опрокинулся туловищем на
биллиард. Руки у него всегда немного дрожали. Но по покачиванию прицела, по особой
легкости удара, по тому, как Насков, в неудобной позе, держал между указательным и большим
пальцами передний конец кия, сразу виден был мастер. Все три шара сошлись в углу. Насков
спустил правую ногу с борта, опять намелил кий кубиком и легонько повел шары по борту.
"Четыре, пять, шесть, - считал мысленно Штааль. - Теперь до десяти дойдет! Опять я
проиграл..."
Он как бы равнодушно отвернулся и взялся обеими руками за кий, поставленный толстым
концом на некрашеный дощатый пол. В длинной узкой комнате дневной свет слабо
сопротивлялся свету ламп в стеклянных шарах, спускавшихся с потолка к биллиардам. У окна
на узеньком кожаном диване, прижавшись тесно друг к другу, скромно сидели два зрителя,
стараясь не касаться плечами висевших около них на стене чужих кафтанов и шинелей. В
грязноватых зеркалах отражались лампы, стойки с киями по стенам, озабоченные
раскрасневшиеся лица и белые рукава игроков. Все три биллиарда были заняты. Отовсюду,
вперемежку с неровными голосами и смехом, слышался сухой стук шаров, более громкий при
первом ударе и слабый, иного тона, при втором. В биллиардной в одни и те же часы неизменно
собирались одни и те же люди. Эта длинная, темноватая по углам зала, на чужой взгляд
неприветливая и неуютная, для них была родным домом, и всякое явление мира они
расценивали главным образом по тому, как к нему здесь отнесутся. По истечении двух-трех лет,
по вечным законам биллиардных, одна группа завсегдатаев внезапно куда-то исчезала, уступая
место другой такой же. Только редкие люди были связаны с биллиардной раз навсегда: до ее
закрытия или до своей смерти. К таким одиночкам относился Насков, давно уволенный со
службы дипломат и опустившийся человек. Штааль принадлежал к предшествовавшему
поколению завсегдатаев. Теперь, в этой зале, кроме Наскова, он не знал, даже в лицо, почти
никого. Ему было грустно.
"Неужели не дойдет больше до меня очередь?.. За десять перевалило. Этот может, однако,
не выйти, - думал Штааль, невольно поводя плечом, как бы помогая своим движением шару
Наскова уклониться от цели. - Нет, сделал и этот..."
Насков столкнулся задом с игроком соседнего стола и остановился, рассеянным мутным
взором глядя на игру соседа. Затем опять наклонился над биллиардом.
- Два всего осталось. Плакали, сын мой, твои денежки, - сказал Насков, опять
нагибаясь над биллиардом. - Так... И этак... Напоследок три борта... Пребезмерно мне сие
любезно.
Он положил в карман протянутый Штаалем золотой.
"Теперь заговорит о своем фамильном происхождении или глупые анекдоты начнет
рассказывать... И конец каждого анекдота повторит два раза", - подумал Штааль.
- Больше не желаешь играть? На дискрецию? - спросил Насков.
- Не желаю.
- Не сердись, светик. Мне всего дороже соблюдение твоего здоровья... Позволь, ради
Бога, мне пойти вымыть руки.
Он надел кафтан и энергичной, подрагивающей походкой направился в уборную,
нескладно размахивая руками и странно сгибая колени, точно он все время шагал через
препятствия. Штааль смотрел ему вслед и не без удовольствия думал, что Насков болел дурной
болезнью: он сам всем об этом рассказывал со смехом, как о случившейся с ним когда-то
забавной истории, которой, по-видимому, он не придавал никакого значения. "А нос у тебя и
очень может провалиться", - думал Штааль, сожалея, что неудобно напомнить об этом
Наскову.
- Время мое, Кирилл, - сказал он лакею, убиравшему шары. - Принеси-ка мне
бутылку портеру, - добавил он неожиданно для самого себя: ему не хотелось ни пить, ни
оставаться в накуренной биллиардной.
- Слушаю-с.
На третьем биллиарде играли в пять шаров игроки-завсегдатаи, звезды нового поколения.
На их партию смотрело человек десять. Спиной к Штаалю, с любопытством следя за игрою,
стоял сгорбленный старик. Штааль бегло скользнул взглядом по его спине и желто-седому
затылку.
"В Париже биллиарды больше наших, - подумал он почему-то. - И кии там кривые,
шары толкают толстым концом..."
- А, ты портеру потребовал, тигра лютая, - весело сказал вернувшийся Насков. -
Увлекательная мысль.
Он вытер руки о панталоны, налил полный бокал и выпил залпом.
- Будь здоров!..
"Из этого стакана не пить", - отметил в уме Штааль.
- Послушай, как влачатся твои дела с божественной Шевалье? - спросил развязно
Насков, очевидно желавший развеселить проигравшего приятеля. - Мне говорил Бальмен...
- Никак.
- Рифма: чудак! Есть еще рифма, но об оной умолчу (он приложил палец к губе и сделал
испуганное лицо, затем быстро засмеялся).
- Ты думаешь, так легко сойтись с госпожой Шевалье?
- А ты думаешь, так трудно? У тебя есть сто рублей?
"Нет", - хотел было ответить Штааль и утвердительно кивнул головой.
- Тогда завтра, часов в пять, поезжай к ней с посещеньем.
- Да я не знаком!
- Сие не требуется, сын мой. Ты приказываешь доложить. Божественная тебя принимает.
"Madame, je suis tres malheureux..." - (Насков хорошо владел французским языком и считал
необходимым грассировать; однако грассированье у него, как у всех нарочно картавящих
людей, совершенно не походило на французское). "Сударыня, мне до смерти хочется попасть
на ваш бенефис, но, увы, все билеты расписаны за два месяца. Вы одни можете ввергнуть меня
в блаженство..." Тут ты бросаешь на стол сто рублей.
- Не видала она моих ста рублей.
- Видала, натурально. Но она бережлива, как всякая француженка, и жадна, как всякая
актерка. Ста рублей за билет, стоящий три, рядовой дурак не даст. Кроме того, ты красивый
мальчик. Я вижу отсель ее благосклонную улыбку.
- А дальше что? - спросил заинтересованный Штааль.
- Дальше ты можешь, например, сказать, что ты видел в Париже в ее роли знаменитую
Нунчиати. Разумеется, ты ее и во сне не видал, но это не имеет никакого значения. "Ах, вы
бывали в Париже?.. Простите, мосье, я не разобрала вашу фамилию". Ты называешь. Она
ничего не понимает в русских фамилиях: ей все одно - что Шереметев (у него неожиданно
вышло: Шемеретев), что Штааль...
- Или что Насков.
- Pardon, я Бархатной книги...
- А я шелковой, - сказал Штааль и сам покраснел от того, что так глупо сострил. - К
тому же у нас нет под рукою Бархатной книги.
- Позволь. Я тебе докажу. Мой пращур...
- Не трудись.
- Впрочем, не в этом дело. Повторяю, божественная ничего не понимает. Ты горячо
восклицаешь, что Нунчиати и Давиа не достойны быть у ней служанками. Она мило и
конфузливо улыбается: "Мосье, вы преувеличиваете..." - "Сударыня, я клянусь..." Клянись
всем, что придет в голову, это тоже не имеет значения. Если хочешь, моей жизнью, не
препятствую. Цени любезность, потому что по правде Давиа много лучше твоей Шевалье. Кому
и знать, как не мне: не скрою, дело прошлое, прелестная Давиа дарила меня своей милостью...
- Об этом я что-то не слыхал.
- Cher ami , ты тогда бегал под столом. Я потратил на нее более ста тысяч.
- И того не слыхал. Я думал, ты и десяти тысяч не имел сроду.
- Ты думал? Так ты не думай. Ежели ты будешь думать, то что будут делать Аристотель,
Платон, Фукидид? Кстати, ты знаешь, как звали жену Фукидида? Фукибаба... Понимаешь:
жена Фуки-дида Фуки-баба.
Он залился мелким смехом.
- Старо! Еще в училище слышал.
- Старый друг лучше новых двух. И даже лучше новых трех... Passons... Я
продолжаю. Божественная улыбается еще милее и безмолвственно взирает на тебя с
вожделением. На твоей очаровательной фигуре, к счастью, ничего не написано: может быть, у
тебя, опричь наличного капиталу, сто тысяч душ. Ты просишь дозволения бывать в доме. "Ах, я
буду очень рада..." Dixi.
- Скорее всего, меня просто не примут: "Барыня велели узнать, что вам угодно?"
- Tiens , об этом я не сделал рефлексии... Впрочем, это не беда. Ты становишься
нахален: "Скажи, что имею важнейшее персональное дело". Девять шансов из ста... я хочу
сказать, девять шансов из десяти: тебя примут.
- Ну а ежели у меня нет сейчас свободных ста рублей? - краснея, сказал Штааль.
- Ах вот что, - разочарованно протянул Насков. - Тогда другое дело. К сожалению
моему, я беру назад все ценное и мудрое, что было мною сказано. Тогда проклинай свою столь
плачевную судьбу. Человек, не имеющий ста рублей, не достоин звания человека. Dixi.
- Предположим, я мог бы взять взаймы.
- Не будем предполагать, сын мой. Достать взаймы сто рублей в этой развратной
себялюбивой столице! Не льстись несбыточным сном... Разве что жалованья подождешь?
Поголодай, правда: нет беды в том, чтоб поголодать для любимой женщины. C'est une noble
attitude (слово "attitude" тоже у него не вышло). Кстати, прости, я выпил весь твой портер. Не
заказываю для тебя другой бутылки: ты, натурально, обиделся бы, и ты был бы прав... Теперь
видишь, как это просто? Вперед всегда слушай дяденьку... Ты еще остаешься? Тогда прощай, я
бегу. Еще надо быть во дворце. Я обещал одному человеку (он назвал громкую фамилию).
Скоро придешь сюда опять?
- Едва ли... Впрочем, может, завтра приду.
- Приходи, отыграешься. Ты сделал успехи, сын мой, я тебе говорю. Прощай,
расцеловываю тебя, однако лишь мысленно.
Он застегнул плащ на одну пуговицу и своей бодрой лошадиной походкой вышел из
биллиардной.
"Куда же мне пойти? Скука какая! - подумал тоскливо Штааль. Наклонившись к столику
- так, чтобы никто не видел, - он заглянул в кошелек. - Три, шесть, семь рублей... Потом
опять буду в ресторации обедать в долг... Господи, когда же придет конец этой нищете!"
Дела его не улучшались от того, что он постоянно размышлял и говорил о преимуществах
богатых людей перед бедными. Зорич умер и ничего ему не оставил. Штааль, стыдясь, ловил
себя на том, что вспоминал о своем воспитателе не иначе как со злобой.
Он встал, сердито протянул руку поверх головы скромного посетителя, который робко
искоса на него смотрел с дивана, и снял с гвоздя шинель. Освободившийся биллиард уже снова
был занят; лакей с обреченным видом нес назад только что убранные шары. Штааль
повернулся, надевая шинель, и опять ему у третьего биллиарда попался на глаза тот же
желто-седой затылок.
"Что денег я тогда извел в Париже! - подумал он. - Ведь и Семен Гаврилович немало
прислал, и Безбородко дал на ту дурацкую командировку. Обоих более нет в живых. Прошла и
моя молодость, - верно, и я скоро околею... Питт тоже тогда предлагал денег, я
сблагородничал, отказался. Теперь пригодились бы... Глупый я был мальчишка!"
Он вздохнул и направился к двери. Проход мимо третьего биллиарда был занят игравшим
с борта чиновником. Штааль остановился, пренебрежительно глядя на новую знаменитость.
Удар вышел очень искусный.
- Ну и молодец! - воскликнул восторженно один из зрителей. - Такого шара сам Яков
не сделает.
- Bien joue , - пробормотал кто-то у стены.
Штааль оглянулся - и вздрогнул.
"Да нет, быть не может!.. Ужели Пьер Ламор?.."
Старик показывал лакею на стакан, стоявший перед ним на столике.
- Полтинничек с вас, барин. Полтинник, - особенно внятно и вразумительно говорил
лакей.
- Vous ferez porter ca sur ma note. Je suis au numero louze.
Лакей улыбался глупой улыбкой непонимающего человека.
"Разумеется, Ламор... Господи!.."
Штааль быстро подошел к старику.
- Вы меня не узнаете? - по-французски спросил он дрогнувшим голосом.
Старик смотрел на него удивленно. Вдруг улыбка пробежала в его глазах.
- Quel heureux hasard! - сказал он, протягивая приветливо руку.
- Вы? В Петербурге? Какими судьбами?
- Да, я здесь живу, у Демута.
- В Петербурге?
Ламор рассмеялся:
- Как видите... В самом деле, какая странная встреча! Так вы военный? Как же вы
поживаете?
- Да ничего...
Они смотрели друг на друга, не зная, что сказать.
- Вы мало изменились...
- Будто? А вас я едва узнал... Ведь лет шесть прошло? Вы тогда были совсем
мальчиком. Очень это много в вашем возрасте, шесть лет... Вот не думал встретить здесь
старого приятеля. Я зашел из столовой сюда в биллиардную, не хотелось подниматься в свою
комнату. Да вы что ж, спешите? Посидите со мною...
- С удовольствием.
- Ну и прекрасно, я рад! Хотите, сядем в том углу, там никого нет... И вина велите
подать.
- Принеси бутылку бордо, Кирилл, вон туда, - приказал Штааль лакею, стоявшему
около них с недоверчивым видом.
- В три рубли или в четыре прикажете?
- В три.
Они сели за стол в темном углу комнаты.
- Я когда-то очень любил биллиард, - сказал Ламор.
"Предложить ему сыграть партию? Нет, неловко такому старику", - подумал Штааль.
- А мосье Борегар?.. Ведь его казнили? - вдруг вскрикнул он.
Проходивший мимо гость на них оглянулся. Ламор пожал плечами.
- Comme tout le monde, mon jeune ami, comme tout le monde , - сказал он.
За кулисами Каменного театра было полутемно, холодно и неуютно. Кое-где уже горели
лампы. В огромных пустых пространствах позади сцены бродило несколько посетителей
репетиций. Штааль, впервые попавший за кулисы, осторожно ступал по доскам пола, боясь
провалиться в люк или ущемить ногу в пересекавших пол узких щелях. Он растерянно смотрел
на канаты, уходившие куда-то вверх, на огромные зубчатые колеса, на торчавшие повсюду
деревянные рамы. Все здесь было непонятно и таинственно, но нисколько не поэтично: Штааль
иначе себе представлял кулисы. Пахло пылью и крысами.
За стеной кто-то пел одну и ту же музыкальную фразу. Штааль прислушался: "Ни
принцесса, ни дюшесса, ни княгиня, ни графиня", - пел хриплый баритон и вдруг - без
всякой злобы в выражении - разразился отчаянной бранью. Из боковых помещений постоянно
пробегали по направлению к сцене необычайно торопившиеся, часто полуодетые, люди с
крайне озабоченными лицами. Другие неслись вверх и вниз по узким боковым лестницам.
Штааль понимал, что где-то по сторонам идет напряженная подготовительная работа. Вдруг
около того места, где он стоял, огромная рама со скрипом пришла в движение и поплыла по
щели прямо на него. Штааль растерянно отступил. Декорация прижала его к лесенке. Он
поднялся по ступень
...Закладка в соц.сетях
