Жанр: История
Мыслитель 3. Заговор
...ведь это не русский штиль? - нерешительно подумал Штааль, сходя с дрожек. -
Русский штиль - это Василий Блаженный. А может, то не русский, ведь это будет подревнее.
Ну, уж я не знаю, какой это штиль, только лучше этой площади и этого храма я ничего в мире
не видывал. Белое с золотом, как просто и как хорошо..."
Он обошел вокруг церкви. Извозчик недоверчиво ехал за ним шагом. Штааль снял шляпу
и очутился за оградой, замешавшись в толпу богомольцев. "Какая громада - другой такой в
мире нет, разве парижская Notre Dame, - сказал себе неожиданно Штааль, почему-то
сравнивая обе церкви. - Вот уж сходства никакого: день и ночь. А все-таки..." Он не знал,
какое тут все-таки. Солнечный свет вдруг погас. Горели восковые свечи. Штааль с
наслаждением вдыхал прохладный, дышащий ладаном воздух.
Старый монах объяснял богомольцам, что церковь построена великим князем Ярославом.
"Как будто не менее тысячи лет, - подумал Штааль еще нерешительнее. - Всякие у нас были
Ярославы, Святославы, Мстиславы, Изяславы - разве это можно запомнить? - Он постоял
перед Нерушимой Стеной. - Чудо, как красив! - подумал Штааль, отходя за толпою,
следовавшей за монахом (в качестве Вольтерова ученика он только красоты и искал в
храме). - Изумительно! Как странно, что тысячу лет назад люди умели создавать такое..." Его
немного задевало, что старый монах, видимо, не делал никакой разницы между ним и
богомольцами и не обращался к нему особо. В алтаре Владимирского придела они
остановились перед гробницей князя Ярослава. На двускатной крыше мраморного
иссиня-белого саркофага были изображены странные фигуры: не то птицы, не то звери, не то
рыбы. Штааль долго думал, что это могло бы значить. Неразгаданная мысль неизвестного
художника, жившего тысячу лет тому назад, его волновала. Он отделился от богомольцев,
вернулся к Нерушимой Стене, поднялся по лестнице. Где-то из-под облупившейся штукатурки
виднелись потускневшие фрески, видимо очень старые. Штааль вгляделся в них. Фрески
изображали охоту. Были здесь грифоны, крылатые львы, разные диковинные звери. Фрески
показались знакомыми Штаалю. "Неужели и это создано в ту пору?.. Какую же Петр нам
открыл Европу, ежели у нас было это за тысячу лет назад? - спросил себя Штааль, с все
большим удивлением глядя на фрески. - Ведь это прямо Венеция..."
"Разве делом теперь заняться?" - спросил себя Штааль и велел извозчику ехать в
присутственное место. Главное его служебное поручение относилось к Одессе, с которой
адмирала де Рибаса тесно связывала прежняя служба. В Киеве же требовалось только получить
одну сводку.
Канцелярия, как все в этом городе, помещалась в саду. Штааль и не видал таких
канцелярий. На крыльце баба чистила картофель. Она с любопытством оглядела посетителя,
стыдливо засмеялась и указала, как пройти в "габинет к сесару". Асессор коллегии, ведавший
делом Штааля, был пожилой человек настолько неправдоподобной толщины, что Штааль,
увидев его, даже приостановился на пороге. По-видимому, асессор и сам не мог вполне
серьезно относиться к своему телосложению. Не без труда скосив голову, он сопя уставился на
Штааля с легкой благодушной насмешкой во взгляде, как бы свидетельствуя, что это серьезно:
никакой подделки нет. Оглядев гостя, он медленно повернул голову и окунул кренделек в
стакан с мутно-белой жидкостью. Перед асессором, среди бумаг и на бумагах стояли чайник,
тарелки со сметаной, с колбасой. Штааль подал свой документ. Асессор неохотно взял его,
кивнул головой и, жуя кренделек, предложил сказать так , в чем дело. Выслушав Штааля, он
опять скосил голову, тяжело вздохнул и спросил:
- Чаю не хочете?
- Благодарю вас, я уже позавтракал, - ответил несколько озадаченный Штааль.
- С рогаликом ?
Штааль отказался и от рогалика. Чиновник налил себе другой стакан чаю, отогнал муху,
которая села на край тарелки, скороговоркой сказал: "Пошла к... проклятая!" - и накрыл
сметану бумагой Штааля.
- Шо много ем, это ничего, - сказал он неожиданно. - Все одно, кондрашка. Чи годом
раньше, чи годом позже, все одно.
Асессор хорошо говорил по-русски и слова "шо", "чи", "хочете" употреблял больше для
малороссийского стиля, который шел к его наружности: он гримировался под медлительного
картинного "дядька" и, отстаивая вольности края, из патриотизма портил свою русскую речь.
Асессор намазал кусок хлеба маслом и осведомился, правду ли говорят, будто князь Зубов не
имеет больше никакой силы. Штааль высоко поднял брови. Асессор упорно на него глядел с
радостно-вопросительным выражением на лице.
- Так точно, - сказал Штааль, зевая.
Асессор подмигнул, засмеялся и пригласил гостя к себе на обед. Штааль сухо отклонил
неожиданное приглашение: его весьма мало интересовало общество человека, для которого
свежей новостью была опала князя Зубова. Отказ, видимо, удивил и огорчил асессора.
- Борщ будет, - сказал он, с недоумением глядя на гостя. - С бурачками.
- Когда же прикажете прийти за сводкой? - официальным тоном спросил Штааль.
Асессор вздохнул и задумался.
- Недели через три не поздно? - спросил он с испуганным выражением на лице.
Штааль всплеснул руками: он рассчитывал получить бумагу на следующий день.
- Помилуйте! - воскликнул он. - Я завтра хотел выехать в Одессу.
- Шо Одэсса? Чи куда-с убежить? - спросил асессор с чрезвычайно убедительной
интонацией. Штааль невольно подумал, что, собственно, и вправду торопиться некуда: Одесса
в самом деле не убежит и ему же лучше, если не по
его вине затянется командировка. Однако из приличия он стал торговаться. Асессор вытер
лоб грязноватым клетчатым платком.
- Бумага длиннющая, пане добродею, - сказал он. - Ну, да уж если вам такая спешка,
так забегите недельки через две. Так и быть, изготовим.
Они сошлись на том, что сводка будет готова через неделю: но по тону асессора
чувствовалось - особенно полагаться на обещания не следует. Штааль намекнул, что считает
неправильным и недопустимым такое отношение к государственным делам.
- Вы где остановились, пане добродею? - спросил, не дослушав, асессор.
- На Подоле, на постоялом дворе.
- Ну вот, ведь блохи заедят, - сказал асессор и оживился, услышав, что Штаалю в
самом деле всю ночь не давали спать насекомые.
- Ну да, итальянской породы блохи, - пояснил он. - Хоть маленькие, а такие подлые,
что беда...
Увлекшись, он заговорил чистым русским языком, выбранил русское правительство, а
затем посоветовал Штаалю переехать в другую гостиницу на Печерск, к немке.
- И кормят так, что спасибо скажете, дай Бог всякому, и блох нет, разве самая малость.
Правда, подороже, да ведь вы на казенный счет, правда?.. И немка славная... Краля дивчина, -
добавил он, спохватившись.
Штааль расспросил, как разыскать гостиницу, и несколько ласковее простился с
асессором. Он даже пожалел, что отказался от приглашения на обед: уж очень картинный был
асессор. С такого толстого человека, собственно, и требовать было нечего. Баба на крыльце
опять стыдливо засмеялась и застенчиво закрыла лицо рукавом. "Вот так канцелярия", -
подумал Штааль, выходя в сад. Он вернулся на постоялый двор и велел вынести свои вещи. Их
вынес с очень недовольным видом сам хозяин. Штааль беспокойно пересчитал чемоданы и
приказал извозчику ехать на Печерск в гостиницу к немке. Коляска поднялась по горе и въехала
в уже знакомый ему лес. "Странный, странный город, и люди странные", - говорил себе
Штааль.
Извозчик остановился у калитки сада, обведенного ровным, непохожим на другие, заново
выкрашенным забором с острыми иглами наверху. Штааль слез и, поколебавшись с минуту,
можно ли оставить извозчику вещи, решительно направился к калитке: извозчик, возивший его
в течение нескольких часов, внушал ему доверие. В саду чудесно пахло сиренью. Дорожки
были посыпаны желтым песком, который так и горел на солнце. Штаалю бросились в глаза
круглый фонтан посредине садика, беседка с мраморной статуей и ярко сиявший зеркальный
шар на столбе. В глубине сада стоял чистенький одноэтажный белый дом с зеленой покатой
крышей. Все это совершенно не походило на подольский постоялый двор. Навстречу Штаалю
поспешными шагами шла, приветливо улыбаясь, полная миловидная дама.
- Пан шелайт апартемант?.. - начала она и вдруг громко ахнула. - Du, lieber Gott! -
воскликнула дама.
Штааль тоже ахнул от радостного изумления: перед ним была фройлейн Гертруда, та
самая, за которой он когда-то ухаживал в Кенигсберге.
Через четверть часа он знал все существенное, что с ней произошло за последние семь лет.
Отец ее четыре года тому назад скоропостижно умер от удара (фройлейн Гертруда вынула
беленький платочек и приложила его к глазам). С кончиной отца их дело пошло хуже, а тут у
самой фройлейн Гертруды вышла очень неприятная, тяжелая история с одним господином,
который, хотя и был чиновником, ein Staatsbeamte, однако оказался чрезвычайно дурным
человеком. При этих словах фройлейн Гертруда опять было поднесла платочек к глазам, но
тотчас отняла, взглянув на улыбающегося Штааля, и добавила с жаром: "Ein furchtbarer Mensch,
Herr Leutnant, aber wirklich ein furchtbarer Mensch!.." После этой истории фройлейн Гертруде
неудобно было оставаться в Кенигсберге (Denken Sie nur, Herr Leutnant!.. Hatte ich Recht oder
nicht? ). Она продала предприятие отца, переехала в Россию и открыла гостиницу в Киеве по
совету двоюродной тетки ее покойной матери. "Это та самая тетка, которая маленькой
девочкой видела в Цербсте покойную императрицу Екатерину", - пояснила фройлейн
Гертруда, и по ее интонации Штааль понял, что тетка эта должна быть ему известна. Он
утвердительно кивнул головой и сказал наудачу: "Ach, ja" , хотя никакой тетки не помнил.
Штааль узнал, что в Киеве дела фройлейн Гертруды идут недурно; правда среди проезжающих
много грубых людей, ganz unerzogene Leute , но в общем грех жаловаться, а она всегда всем
довольна: "Hab'ich Recht, oder nicht?" Фройлейн Гертруда рассказывала это Herr Leutnant'y
(так она его застенчиво называла) очень быстро и сбивчиво. Затем она прослезилась, вытерла
слезы и засмеялась. Видимо, она совершенно растерялась от радости. Штааль тоже был
искренне обрадован встречей и растроган поднявшимися в нем воспоминаниями и радостью
фройлейн Гертруды. Он взял ее руки обеими руками, свидетельствуя свое умиление этим не
вполне естественным жестом. Фройлейн Гертруда изменилась и пополнела, но оставалась
по-прежнему хорошенькой, и в глазах ее было то же небесно-чистое выражение. Штааль вдруг
почувствовал с совершенной ясностью, что им предстоят радости любви, и притом не долее как
нынче вечером, если еще не днем после обеда. Он видел также по лицу фройлейн Гертруды, что
и ей это вполне ясно. Она заговорила вдруг, вперемежку со многим другим, о той самой
любовной истории, которую они вместе читали в Кенигсбергском саду, о "Вертере" доктора
Гете и заодно быстро-быстро рассказала, что ей, уже после их встречи, ее подруга (та самая,
Herr Leutnant помнит) писала о докторе Гете и сообщала самые удивительные и интересные
вещи, которые... Ну тут фройлейн Гертруда всплеснула руками, внезапно вспомнив, что
извозчик Herr Leutnant'a все еще стоит у ворот. Она ахнула, выбежала за калитку, велела снять
вещи и расплатилась. Извозчик после этого долго ругался самыми нехорошими словами, к чему
фройлейн Гертруда отнеслась, однако, совершенно хладнокровно.
Вещи были внесены по лестнице, пахнувшей свежевымытым деревом, в просторную
чистую комнату, в которой было все, что требовалось: плюшевый диван, стол, два кресла,
умывальник с зеркалом и с палочкой сбоку для полотенец, превосходная постель с
белоснежными подушками. Были и украшения: часы, сделанные в брюхе поднявшегося на
дыбы коня, фарфоровый Фридрих Барбаросса, виды Саксонской Швейцарии и портрет Анны
Леопольдовны. Окно выходило в сад, и под ним, заползая ветвями на подоконник, поздняя
сирень пахла бесстыдно-крепко. Фройлейн Гертруда налила воды из кувшина в чашку
умывальника, нерешительно оглядываясь, оправила полотенце и затем выразила намерение
удалиться. Но Штааль решительно этому воспротивился. Он заявил, что не умеет мыться без
чужой помощи: ему всегда льют воду на руки из кувшина; он выразил надежду, что фройлейн
Гертруда не откажется ему помочь.
- Aber selbstverstandlich, Herr Leutnant! - воскликнула с умилением фройлейн
Гертруда. Штааль снял мундир, попросив у неё извинения. Она конфузливо кивнула головой,
но не сказала "aber selbstverstandlich" и, сливая ему воду на руки, старалась смотреть немного в
сторону. Однако это их сблизило. Умывшись, Штааль опустился на колени и открыл свой
сундук. Фройлейн Гертруда придерживала крышку сундука, уже с материнской нежностью
глядя на густые мокрые волосы, на белую, сверху загоревшую шею молодого человека. В
сундуке на самом верху лежали флаконы французских духов. При виде их фройлейн Гертруда
застонала от восторга. Штааль немедленно подарил ей флакон духов Houbigant, ловко его
откупорил и с нежной улыбкой провел смоченной стеклянной пробкой по бровям и по верхней
губе фройлейн Гертруды, которая густо покраснела. Штаалю пришло в голову, что, собственно,
нет никакой причины откладывать решенное дело до вечера или даже до послеобеденного часа.
Та же мысль пришла одновременно и фройлейн Гертруде.
Столовую гостиницы Штааль тотчас узнал. Она очень походила на ту комнату, в которой
он когда-то познакомился с фройлейн Гертрудой. Только камин заменяла печь и все было хотя
и чисто, однако несколько менее чисто, чем в Кенигсберге. "Верно, и belegte Brodchen есть, с
кильками и с яйцом", - подумал, улыбаясь, Штааль. Он устало сел за приготовленный для
него у открытого окна стол. Девка в деревянных башмаках, надетых на босу ногу и, видимо,
очень ее стеснявших, принесла на подносе серебряный кофейник, кувшинчик горячих сливок,
граненый толстостенный стакан, масло, ветчину, яйца и расставила все перед гостем, испуганно
на него глядя. Штааль позавтракал с большим аппетитом, лениво думая о случившемся. Что-то
было ему неприятно. "Жаль, правда, нет де Бальмена, - вдруг догадался он. - Вот бы ему
рассказать... Напишу, конечно, да он, пожалуй, не поверит: так долго ехали вместе - ни
одного приключения, а как остался один, ан сразу и приключение..."
Боязливая девка, стуча башмаками, принесла ему блюдо земляники (которая здесь,
впрочем, называлась клубникой). Вслед за девкой в столовую спустилась фройлейн Гертруда.
Она переоделась и принарядилась. На ней было теперь очень узкое голубое платье с красным
бантом (платье это, по-видимому, еще более напугало девку). Фройлейн Гертруда с нежной,
застенчивой улыбкой подошла к Штаалю и присела за его столик. Она как будто чего-то ждала
и, немного помолчав, с легким укором напомнила Штаалю, что это то самое платье, которое
было на ней тогда, в Кенигсберге. Она надеялась, что Bube сам его узнает. Фройлейн
Гертруда стала называть Штааля Bube вместо Herr Leutnant в ту самую минуту, когда
приобрела права на фамильярность. Новое обращение не очень нравилось Штаалю.
- Ну а я сильно изменился? - спросил он и вздохнул, выслушав ответ фройлейн
Гертруды, хотя по точному смыслу ее слов выходило как будто, что он изменился мало.
- Да, прошла молодость, - угрюмо сказал по-русски Штааль (он уже почти механически
произносил эту фразу). Фройлейн Гертруда смущенно засмеялась - она была с ним почти
одних лет. Заметив, что Bube приходит в дурное настроение, хозяйка поднялась, поплыла к
шкафу, приоткрыла его, строго взглянув на девку, которая тотчас отвела испуганно глаза в
сторону, и принесла зеленый круглый стаканчик с надписью: "Schmeckt gut, nicht?" и
красивую четырехгранную бутылку с кальмусовкой. Фройлейн Гертруда сказала Штаалю, что в
Киеве всегда запивают кальмусовкой кофе. В душе она не очень одобряла этот обычай запивать
кофе водкой, но считала кальмусовку безошибочным средством для того, чтобы приводить
мужчин в доброе настроение духа.
- А что ж тот старичок, профессор Кант? - спросил Штааль, не без труда подыскивая
тему для разговора.
Фройлейн Гертруда благодарно ему улыбнулась: Кант навсегда был для нее связан с
воспоминанием о поцелуе Штааля и, вероятно, не существовал вне этого воспоминания.
Фройлейн Гертруда ничего о нем не знала - ей редко писали из Кенигсберга. Она
предполагала, что Кант давно умер, так как он был очень стар и дряхл. Она грустно улыбалась,
вспоминая о Канте: старик так хотел выдать ее замуж.
- Да... да... Ну а чиновник, что же было с чиновником? - спросил Штааль. Фройлейн
Гертруда приписала его вопрос ревности, виновато улыбнулась и, оглянувшись на девку, слегка
потрепала Штааля по руке.
- Bube, das geht Dich nicht an , - кокетливо сказала она - и вдруг поспешно встала. У
калитки остановилась коляска. В сад вошла дама, за ней вприпрыжку вбежал нарядный
господин. Он что-то весело кричал. Сидевший к ним спиною Штааль еще прежде, чем
сообразил, кому именно принадлежит этот знакомый голос, почувствовал, что случилась
большая неприятность. "Ein sehr anstandiger Herr aus Petersburg" , - быстро сказала
вполголоса фройлейн Гертруда и поплыла к двери с самой приветливой улыбкой на лице. В
столовую вошла Настенька в сопровождении Иванчука. Штааль проглотил восклицание
досады. Он встал и очень принужденно поклонился, не только не скрывая, но даже подчеркивая
свою досаду. Настенька побледнела, слегка кивнула головой, оглянулась на Иванчука и
закашлялась, хоть нарочно, но так, что у нее на глазах показались слезы. Смутился несколько и
Иванчук, и даже фройлейн Гертруда почувствовала, с любопытством и с инстинктивным
неприятным чувством, что произошла какая-то неудачная встреча.
- Вот не думал, что тебя здесь увижу, - сухо сказал Штааль, здороваясь с Иванчуком и
предоставляя своему приятелю инициативу дальнейшего - сводить ли его с Настенькой или
нет. Именно этот сердитый тон успокоил Иванчука и вернул ему его обычную
самоуверенность. Он изобразил радость от встречи, великодушно пожал руку Штаалю и подвел
его к Настеньке с видом полководца, начинающего сражение, которое оказалось срочно
необходимым. При этом самоуверенность почему-то так вдруг в нем разлилась, что он
чуть-чуть не спросил: "Ведь вы знакомы?.." Однако удержался вовремя и проговорил
неопределенно-шутливым тоном:
- Кель ранконтр!.. Вот и он.
Настенька протянула руку. Штааль спросил себя, целовать ли ее или только пожать. Он
поцеловал руку Настеньки, больше назло Иванчуку, великодушно-самоуверенный тон которого
сразу его раздражил.
- Ach, die Herrschaften sind aus Petersburg bekannt, aber naturlich! - восторженно
защебетала фройлейн Гертруда. Ее болтовня смягчила неловкость первых минут. Она
заговорила одновременно с Иванчуком и Штаалем по-немецки, а с Настенькой (с
принужденно-нежной улыбкой) на русско-польско-немецком наречии. Иванчука она называла
Herr Staatsrat, Настеньку же - Frau Direktor. Фройлейн Гертруда этим тонко подчеркивала,
правда в очень почтительной форме, что хоть закрывает глаза, однако не считает их мужем и
женой. Собственно, звание Frau Direktor Настенька, очевидно, могла иметь, в чьем бы то ни
было представлении, только как жена Иванчука. Но если б она действительно была его женою,
фройлейн Гертруда называла бы ее Frau Staatsrat, по тому званию, которое она давала мужу.
Настенька же ничего этого не понимала и лишь робела, почему-то связывая это наименование с
особой директора петербургской театральной труппы, с которым у нее никогда ничего такого
не было. Почтительность фройлейн Гертруды в отношении Иванчука еще больше раздражила
Штааля. Он знал скупость своего приятеля, и не мог понять, почему его всегда принимают с
особым почетом. Штааль с болью почувствовал, что неожиданное появление этой пары
мгновенно вернуло его в тот тоскливый мир беспредметной злобы, отвращения от людей,
глухой борьбы ни за что, в котором он жил в Петербурге после похода. Он за время
путешествия, в обществе милого ему де Бальмена, отвык от этого мира и отдохнул душою.
- Die Herrschaften speisen zusammen? - вскользь осведомилась фройлейн Гертруда.
Хоть никто ей не ответил на этот прямой вопрос, она сорвалась с места, поплыла к столу,
стоявшему у среднего окна (этот лучший стол предназначался для Иванчука и Настеньки),
поставила третий прибор и отправилась распоряжаться по хозяйству. С ее уходом наступило
недолгое молчание. Затем Штааль не совсем кстати рассказал, что целый день бегает по делам
высунув язык, что он остановился было в нижнем городе, но переехал сюда по совету одного
чиновника. Ему хотелось яснее удостоверить, что уж он-то никак не искал с ними встречи.
Иванчук великодушно прервал его объяснения:
- Да что ты! Мы очень рады.
Эти слова "да что ты", сказанные в самых лучших намерениях Иванчуком, снова смутили
Настеньку и еще более раздражили Штааля.
- И вообразите, нашел здесь приятельницу, - сказал он, обращаясь к Настеньке. Он
рассказал свою кенигсбергскую историю с фройлейн Гертрудой. Историю эту и Настенька, и
Иванчук в свое время слышали неоднократно. Узнав, что хозяйка гостиницы была та самая
фройлейн Гертруда, Иванчук покатился со смеху в самом искреннем изумлении.
- Ну и ле монд э пти же! - решительно сказал он. - Правду говорят люди...
Настенька очень непохоже изобразила на лице снисходительную улыбку. Штааль немного
колебался, рассказывать ли дальше.
- Нет, каков! А еще жалуется, что на неделю задержали бумагу, - воскликнул радостно
Иванчук. - Вот и доведи амуры до конца!
Ответ напрашивался сам собою.
- Уже довел, - со скромной улыбкой сказал Штааль, искоса поглядывая на Настеньку, и
в деликатных выражениях сообщил о том, что было. Настенька улыбалась еще старательнее.
Иванчук хохотал в восхищении. Он уже почти искренне радовался встрече с Штаалем - так
все хорошо сошло.
- Нет, этакий красивец - говорил он со смехом. - Этакий красивец! - Словом
"красивец" Иванчук давал понять Штаалю (и в особенности Настеньке), что никак не считает
его красавцем и к тому же не придает никакого значения мужской красоте. - Только вот что,
ты поспеши: ведь мы увозим твою Гертрудку.
- Как так?
Тут Иванчук немного заторопился. Из не совсем ясных его слов выходило, что фройлейн
Гертруда сводит его с "факторами", по одному небольшому дельцу, и что они завтра с утра
ненадолго уезжают втроем, - надо осмотреть одно именьице, - клочок земли, - которое ему,
Иванчуку, поручил купить один его приятель (Настенька покраснела). Несколько позже от
самой фройлейн Гертруды Штааль узнал, что именно она в качестве посредницы и устраивала
покупку именьица. Фройлейн Гертруда не без успеха занималась в Киеве коммерческими
делами.
- Ты, разумеется, с нами обедаешь? - быстро спросил Иванчук, переводя разговор на
другой предмет.
- Какой же обед, я только что кофий пил.
- Вздор, вздор, здесь рано обедают. И ляпети в путешествии виен ан манжан.
Настенька поднялась к себе и к обеду спустилась в столовую в новом светлом платье с
огромным кружевным веером. По тому, как смотрела на веер фройлейн Гертруда, Штааль
понял, что вещь стоящая и кружева настоящие (Иванчук перед самым отъездом за бесценок
купил этот веер у знакомого таможенного чиновника). Обед прошел вполне благополучно.
Настенька вела себя достойно. Неожиданно для себя самой она при этой встрече с Штаалем (за
исключением первой минуты) взяла совершенно новый тон, нисколько не трагический и даже
не печальный, а светский, легкомысленно-веселый, который с непривычки очень понравился ей
самой. Еще больше тон этот понравился Иванчуку. Он старался даже великодушно скрыть
торжество и лишь втихомолку поглядывал на Штааля. В конце обеда выпили "по случаю
приятного сюрприза". Настенька пила вино не без удовольствия, но делала вид, будто пьет в
шутку: "Уж эти мужчины всегда заставят", - сказала она, как всегда в таких случаях говорила.
От нескольких рюмок вина, от нового тона, от присутствия Штааля и фройлейн Гертруды у
Настеньки приятно закружилась голова; ей хотелось говорить смелые, чуть-чуть неприличные
вещи, и она, несмотря на природную свою застенчивость, незаметно переводила разговор на
легкомысленные предметы.
Штааля раздражали и новый тон Настеньки, и великодушное лицо Иванчука, и
подобострастие, которое проявляла в отношении Herr Staatsrat'a фройлейн Гертруда. "Какой он,
к черту, штаатсрат? - сердито думал Штааль, собираясь сейчас же после обеда объяснить
немке общественное положение Иванчука. - А фрау директор жеманится, точно у нас никогда
ничего с ней не было. Было, голубушка, было. А может, и опять будет, ежели только я
захочу..." Штааль себя спрашивал, хочет ли он, чтоб опять было. Выходило как будто так, что
хочет, да не очень: если само собой выйдет - прекрасно, а если не выйдет, то Бог с ней, -
"попользовался, и будет". Но всякий раз, как он встречался глазами с великодушным взором
Иванчука, Штаалю хотелось устроить так, чтоб вышло. "Она, однако, опять похорошела и
помолодела, без балетной муштры... И с ним тоже разговаривает не так, как ранее". Это
наблюдение было верно. Настенька действительно в дороге привыкла к Иванчуку и обращалась
с ним гораздо свободнее прежнего. "Хороша голубка: то я, то Иванчук... Или вправду снова
попользоваться? Верно, она еще меня любит... А может, и не любит? Разве у них поймешь?"
Штааль со злобной радостью думал, что из трех бывших в столовой женщин только запуганная
девка ему не принадлежала, - это было приятно еще и тем, что как-то ставило Настеньку на
уровень запуганной девки в деревянных башмаках. Штаалю неожиданно пришла мысль, что
по-настоящему надо бы в один день иметь два похождения. С ним этого никогда не случалось,
но от товарищей он не раз слышал рассказы о таких историях. "Вот уж этому Саша никогда не
поверит..."
Сердитое настроение Штааля понемногу принимало характер злобно-игривый. Иванчук,
который после обеда должен был уехать по делу с фройлейн Гертрудой, за десертом, в порыве
великодушия, посоветовал Штаалю и Настеньке пойти на Крещатик поохотиться на уток и
предложил им свои ружья (у него, собств
...Закладка в соц.сетях
