Жанр: История
Мыслитель 3. Заговор
...вший доступ в этот притон, и советовал ни в каком случае не называть там своего
настоящего имени. Де Бальмен, по-видимому, гордился тем, что бывает в этом заведении, и
давал понять, что проделывал там самые необыкновенные вещи.
Штааль подумал, что есть что-то непристойное в поездке в притон после посещения
кладбища. Эта мысль тоже ему понравилась. Он даже пожалел, что вышло это как-то случайно.
"Нарочно бы так сделал и в ресторацию не надо было заезжать", - сказал он себе.
Он потребовал счет, расплатился и заодно пересчитал свои деньги. Их было не очень
много, но достаточно для того, чтобы начать игру: двести двадцать рублей. "Ну, там видно
будет", - сказал он решительно и вышел на улицу.
Веселое заведение было расположено недалеко от Невского, на одной из тихих боковых
улиц. Когда Штааль подошел к дому, его взяло сомнение, уж не ошибся ли он адресом. Окна не
были освещены, и весь дом своим спокойным солидным видом нисколько не походил на
притон. Поколебавшись немного, Штааль дернул ручку звонка и прислушался. Звонок,
по-видимому, был подвешен далеко - звука почти не было слышно. Не было слышно и шагов.
Но через полминуты раздался легкий сухой треск задвижки, и дверь чуть отстала. Штааль
попробовал ее рукой и вошел в небольшие сени без окон, освещенные лампой в спускавшемся с
потолка на цепочке стеклянном шаре. Никого не было: очевидно, задвижка поднималась
шнурком. В сенях не было ни вешалки, ни стульев. На стене висела картина, изображавшая
наводнение в Петербурге. Штааль нерешительно кашлянул, испытывая неловкое чувство: ему
казалось, будто откуда-то на него смотрят, - затем поднялся по лестнице. На первой площадке
сбоку показалась почтенная, полная дама средних лет, густо нарумяненная кошенилью, в
обшитом блондами платье фуро цвета soupir etouffe , с длинным лифом и с фижмами.
Прическа дамы с косыми буклями была в пол-аршина вышиной. На шее болталось приличное
перло .
Дама строго, с оскорбленным видом, осмотрела гостя с ног до головы, и опять Штааля
взяло сомнение, не ошибка ли. "Это баронесса какая-то, - подумал он, неопределенно
кланяясь: не совсем как баронессе, но и не так, как содержательнице веселого заведения. - Да
нет, у баронесс дверей так не открывают..." Он набрался храбрости и произнес вполголоса
пароль:
- Шапочка корабликом.
"Вдруг она позовет лакеев и прикажет меня вывести"? - подумал он. Дама не позвала
лакеев, но к оскорбленному выражению ее лица прибавилось крайнее изумление.
- Что вам угодно, мусью? - сказала она, высоко подняв насурмленные брови.
Слово "мусью" сразу успокоило Штааля.
- Да вы, верно, знаете, что мне угодно, - ответил он и постарался улыбнуться возможно
наглее.
Дама помолчала, внимательно его оглядывая.
- Кто вам дал наш адрес?
- Мой друг Жан-Жак... А меня зовут Жюль, - сказал Штааль и пожалел: "Уж если не
называть себя, то и имя надо было выдумать другое. А впрочем, все одно..."
- Ежели вы играть, - сказала нерешительно дама, - то еще нельзя. К нам раньше шести
не ездют...
- А ежели я не играть? - сказал Штааль.
На лице "баронессы" (он продолжал так ее называть мысленно) вдруг появилась
старательная плутовская улыбка. При этом с левой стороны рта у нее открылись три сломанных
зуба.
- Снимите шинель, мусью... Здесь повесьте. Не бойтесь, никто не сопрет, - сказала она
со светским кокетством. - Пройдемте вот туды.
Шурша платьем, она поднялась по лестнице, свернула и пошла длинным коридором, в
который открывались, на довольно далеком расстоянии одна от другой, одинаковые низкие
двери. Дама остановилась около одной из них, оглянулась на гостя и, очевидно передумав,
пошла дальше. Они вошли наконец в небольшую, освещенную разноцветными фонариками
комнату. Как ни мало смыслил Штааль в мебели, он не мог не видеть, что находившаяся в
комнате дешевка предназначалась для создания восточного стиля : низенькие широкие диваны,
коллекция трубок, стоявшая в углу на стойке, персидский ковер во весь пол (Штааль и сам
купил для своего кабинета в Гостином дворе, на Суровской линии, такой же персидский ковер
за пятнадцать рублей). Пахло пудрой. Дама усадила Штааля на диван и села рядом. Диван был
жесткий и очень низкий, так что колени приходились почти на уровне груди и сидеть было
неудобно. Дама завела разговор: начала с погоды, коснулась военной службы, затем, понизив
голос, пожаловалась на строгость Тайной, от которой просто житья нет. Тайной канцелярией
она возмущалась (и голос при этом понижала) совершенно так, как возмущались действиями
этого учреждения либерально настроенные люди. И вообще говорила дама очень достойно, так
что Штааль вздрогнул от неожиданности, когда вдруг в разговоре она произнесла, деловито и
просто, весьма неприличное слово. Штааль глупо засмеялся, точно это слово сразу все
разрешало. Но дама, по-видимому, не поняла, чему он смеется, и удивленно на него взглянула.
- Нет, нет, ничего, - сказал Штааль, - продолжайте, баронесса.
На лице дамы вдруг опять засияла плутовская улыбка. Она ткнула гостя пальцем выше
колена и сказала:
- Вы, должно быть, страшно развратный? Сейчас видно.
- Н-да, - произнес польщенный Штааль, но поторопился перевести разговор:
"баронесса" нисколько ему не нравилась. - А Жан-Жака вы давно знаете? - спросил он в
надежде узнать что-либо такое, чем он мог бы потом дразнить своего друга.
- Бальмошу? - переспросила дама и засмеялась радостному удивлению Штааля. Она
стала называть условные клички, под которыми бывали у них в доме разные очень известные
люди. Одновременно она сообщала о них, о вкусах и привычках каждого, самые удивительные,
непристойные и неправдоподобные вещи. Штааль так и ахал, хоть ему совестно было
обнаруживать свою неосведомленность. Люди, которых он привык ценить, уважать или
бояться, вдруг, навсегда невозвратимо меняли облик. Если б даже все это оказалось неправдой,
он и тогда не мог бы относиться к ним так, как прежде. Не было, собственно, никакой связи
между сообщениями "баронессы" и тем, что делали открыто эти известные, почтенные люди;
да никто и не говорил никогда Штаалю, что они ведут аскетическую жизнь. Тем не менее он
теперь испытывал такое чувство, будто перед ним вдруг случайно открылся бесстыдный обман:
все эти люди и в своей открытой жизни были, конечно, низкие лжецы. Их честные души, их
благородные мысли и дела - все наглая ложь и комедия!..
- Я это вам по секрету говорю, - сказала дама. - Уж вы, пожалуйста, не болтайте. Я
так никогда никому ничего, только вам, Жюльчик, потому что вы мне страшно понравились. И,
знаете, не сразу: как вы вошли, мне показалось, будто вы нехороший, ей-Богу! Очень они нас
теперь эксплуатируют, - сказала она, старательно и с некоторой гордостью произнося это
слово. - Прошлый месяц за опий оштрафовали на пятьдесят рублей, мошенники...
- Разве у вас есть опий?
- А как же, мы все получаем, все восточные снадобья: и из Персии, и из
Константинополя, и из Египетской земли. Вы интересуетесь, Жюльчик?
- Интересуюсь, - подтвердил Штааль.
Дама опять ткнула его в ногу, встала, открыла дверцы висевшего на стене небольшого
стеклянного шкапа и стала перебирать разные баночки и склянки, поясняя действие каждого
снадобья. Штааль слушал с интересом.
- Это константинопольский опий... А это смирнский... Как кто любит... Вот терьяки, а
это банджи... Лучше всего вот это.
Она подняла крышку коробки, в которой стояли в стойках, плотно прижатые одна к
другой, жестяные трубочки величиной с наперсток, вынула из них две и, отвинтив крышку
одной, протянула Штаалю. В трубочке была вязкая коричневая жидкость, похожая на мед.
Штааль осторожно поднес ее к носу. Пахло приятно. Какое-то отдаленное воспоминание
шевельнулось в уме Штааля.
- Что же это такое? - неуверенно спросил он.
- Давамеск, - пояснила значительным тоном "баронесса". - Гашиш.
- А пахнет будто миндалем и еще чем-то, только не помню чем. Франжипаном, что ли?
- К гашишу разное примешивают: и миндаль, и сахар, а для запаха мускус.
- Что ж, дайте-ка трубочку, я закурю, - сказал смело Штааль.
Дама снисходительно улыбнулась:
- Гашиш едят, Жюльчик, а не курят. Это опий курят. С кофеем скушаете, я сейчас вам
дам кофею... Две трубочки - пятнадцать рублей.
- Мне на сегодня одной достаточно, - нерешительно сказал Штааль, вынимая кошелек.
- Ах, стыдно, возьмите две. Одна стоит десять, - сказала дама, внимательно
вглядываясь в кошелек гостя. Штааль высыпал золото на диван. Дама улыбнулась и игривым
движением опустила другую трубочку ему в карман.
- Одну теперича скушаете, а другую дома. Увидите, как приятно, еще придете
просить, - сказала она, немного понизив голос. - Вы скушайте с кофеем и полежите здесь до
шести. Давамеск приносит счастье. А как выиграете, Жюльчик, опять сюда приходите. Если не
найдете, спросите у человека номер шестой... Я вам все устрою, потому вы мне страшно
нравитесь, ей-Богу. Такое будет, что не пожалеете.
- Что же будет?
- Ишь кюрью! - сказала кокетливо дама и вышла.
Штааль, недоумевая, глядел на коричневую жидкость. "Или в самом деле попробовать?
Интересно, ежели она не врет... А вдруг одурею и меня здесь ограбят?"
Он понюхал давамеск и представил себе, как в стене откроется невидимая дверь и в
комнату войдет грузный широкоплечий человек с белым шрамом во всю левую щеку, с
огромными волосатыми руками... Штааль вдруг вспомнил: от давамеска пахло духами того
полковника, которого он видел когда-то в брюссельской разведке.
"Да нет, вздор какой, - подумал он, пожимая плечами, - де Бальмена не ограбили же. И
не опьянею я вовсе. Две бутылки вина выпиваю в вечер, и ничего, а от этой дряни одурею!..
Непременно попробую. Славное слово "давамеск", надо запомнить. Так живешь и ничего не
знаешь..."
Дама вернулась С чашкой кофе. Она взяла трубочку у Штааля и вылила вязкую жидкость
в чашку.
- Выпейте тепленьким и полежите с четверть часа, - сказала она, размешивая кофе
ложечкой. - Как раз и игра начнется. А потом, помните, опять сюда приходите. Одно слово: не
пожалеете. Ведь вы страшно развратный, Жюльчик, правда? И чем вы это меня взяли, не
пойму.
За стеной прозвучал слабый звонок. Дама поспешно поставила чашку на стол и вышла
снова.
Кофе было чуть слаще обыкновенного и немного пахло мускусом. Медленно помешивая
ложечкой в чашке, Штааль сидел в неудобной позе на низком диване и думал, что, в общем, все
это вышло довольно глупо. "Я сам виноват... Ежели пришел играть, то не к чему было пить
масленое зелье. А ежели забавляться, то надо было сразу потребовать девочку, а не
откладывать до ночи... И ничего она, верно, такого не покажет. Самый обыкновенный притон
avec chambres closes , каких я видел сотню. Ну, не сотню, конечно, а все же видел
достаточно. И гашиш ничего не действует - разве тошнит немного от этой сладкой дряни и от
запаха. Все вздор... Прилечь, что ли, как она велела?"
Он прилег на диван, подложив под голову твердую узенькую подушку. Лежать на ней
было очень неудобно. Штааль прислонил ее к стене, чтоб было выше голове, в которой он
ощущал некоторую тяжесть. Стало лучше. Он почувствовал, что отлично мог бы заснуть и даже
с удовольствием соснул бы, если б не было глупо спать в номере притона. За стеной теперь
довольно часто раздавались тихие звонки; издали слышался негромкий звук голосов. Штааль
больше не боялся: ему ясно было, что гашиш не подействовал. Это и разочаровало его немного,
и доставило ему удовольствие. "Не очень тоже меня одурманишь... Легкое действие, конечно,
есть, - думал он, - но пустяки... А приятного ничего нет. Все она врала, старая ведьма..."
Он перевел мысли на предстоящую серьезную игру и пожалел, что уже успел уменьшить
на пятнадцать рублей свой оборотный капитал. Оставалось всего двести пять рублей. "Ну,
этого для начала предовольно. Опять звонок... Пожалуйте, сударь, милости просим... Неужто
она так всех встречает, как меня? Нет, должно быть, только новых, сомнительных. А разве у
меня сомнительный вид? И уж будто такой развратный?.. Верно, здесь во все игры играют. Я,
пожалуй, сяду в макао. Больше расчета, чем в банк, и многое зависит от хладнокровия... Опять
звонки... А сколько я так лежу, верно, с полчаса прошло? Полно, однако, дурака валять!"
Он вскочил с не совсем обычной легкостью и выбежал из комнаты. В коридоре никого не
было, но в конце его за дверьми показалась фигура штатского господина в шубе. Штааль
побежал за ним. Он хотел даже окликнуть господина и предложить ему идти вместе, но не
сделал этого. Господин в недоумении оглянулся и свернул вниз. "Он, что же, уходит, чудак
этакой?" - удивился Штааль. Но господин не уходил: лестница, по которой он спускался, вела
не на улицу, а во двор. "Где же я шинель оставил?" - спросил себя Штааль. Впереди
сверкнули два ряда огней: в глубине двора стоял флигель. Обогнав господина, который опять
посмотрел на него с недоумением и даже несколько испуганно, Штааль вбежал во флигель и
поднялся по устланной мягким ковром лестнице, шагая через три ступеньки.
В большой, ярко освещенной, особенно у столов, комнате находилось довольно много
игроков. Знакомых Штааль не видел, но это нисколько его не смущало. За средним длинным
столом играли в банк. У другого стола поменьше метал талию в макао богато одетый пожилой
желтой пудрой напудренный человек с холодным каменным лицом польского типа. Это был
знаменитый петербургский игрок. Штааль, знавший его в лицо, радостно ему поклонился,
первый подал руку и при этом громче, чем было нужно, произнес свою фамилию, забыв, что он
решил быть здесь просто Жюлем. Банкомет не сказал ему ни слова, но движением руки
предложил стул. За его столом было всего семь игроков. Штааль радостно высыпал на стол
небольшую кучку золота, не почувствовав никакого стеснения, хотя перед большинством
понтеров лежало гораздо больше денег. Некоторые игроки отмеряли для скорости ставки
небольшими стаканами, доверху наполненными золотом.
Сдавая новую талию, банкомет вопросительно взглянул на Штааля и равнодушно обошел
его при сдаче, услышав, что новый гость хочет сначала посмотреть две-три игры. Сухость была
манерой, которую, по соображениям удобства, раз навсегда выработал себе банкомет. Он был
одинаково холоден со всеми понтерами, независимо от того, ставили ли они золото мерками
или клали нерешительно на карту серебряный рубль. Заметив восторженное состояние Штааля,
банкомет, считавший себя чрезвычайно умным и проницательным от природы человеком,
тотчас его зачислил в разряд людей, которые в игре и игроках видят поэзию, или вдохновение,
или какой-то еще глупый вздор в этом роде. Сам он видел в игре дело , притом самое грязное
дело на свете. Банкомет, выигрывавший и спускавший на своем веку миллионы, почти всех
игроков считал прохвостами и был убежден в том, что даже редкие порядочные люди
становятся немедленно мошенниками в игорном доме. Он думал, что в дом этот лишь очень
немногие приходят для забавы или из любви к сильным ощущениям, а громадное большинство
понтеров, садясь за карточный стол, единственной целью имеют выигрыш. Думал также, что
никто из них, кроме случайных игроков, выиграв сто тысяч, не даст взаймы ста рублей
обыгранному дочиста партнеру и не оставит рубля на чай дежурящему всю ночь лакею. Щедро
платили после выигрыша только продажным женщинам по какому-то странному обычаю или
психологическому недоразумению, которое, несмотря на свой тридцатилетний опыт, плохо
понимал банкомет. По его убеждению, из десяти понтеров девять ни за что не заявили бы об
ошибке, если б он при расчете передал им лишний рубль, и ни на минуту не задумались бы
(особенно женщины) сплутовать, если б это можно было сделать незаметно или безнаказанно.
При игре с ним плутовать незаметно было невозможно, но безнаказанно мошенничать
некоторые могли - он иногда считал необходимым или выгодным не замечать плутовства
партнера. Так и на этот раз, как будто не занимаясь игроками, лишь изредка окидывая их
рассеянным взглядом, как люстры на потолке и засаленную красную бархатную мебель, он
отлично видел, что понтировавший от него справа богач, отсчитывавший золото мерками,
регулярно в стакан, который в среднем вмещал двадцать пять золотых, но мог заключать в себе
и двадцать четыре и двадцать шесть, всыпал именно двадцать четыре, получая при выигрыше
двадцать пять или двадцать шесть. Он видел также (и заносил в память на случай надобности),
что рассеянный игрок, сидевший слева на краю стола, в течение пяти минут небрежно играя
кошельком, табакеркой, монетами, вел сложный маневр для того, чтобы незаметно
присоединить к своей кучке денег золотой, немного отделившийся от груды золота соседа.
Шулеров за столом банкомета не было: он хорошо знал в лицо и по манере всех шулеров
главных европейских столиц - новых же распознавал после двух-трех сдач. Банкомет, так же
гордившийся выработанной им философией, как своим каменным лицом, не чувствовал
никакого отвращения к шулерам и только в техническом отношении отделял их от других
игроков. Но сам он, в совершенстве владея всеми шулерскими приемами, не пользовался ни
одним из них: он и так был вполне в себе уверен. Банкомет часто слышал от играющих и
особенно от не играющих людей, что при азартной игре нет и не может быть никакого уменья, а
все зависит от фортуны. Тех, кто так говорил, он немедленно причислял к числу
самодовольных дураков, уверенно рассуждающих о том, о чем они не имеют представления.
Сам он был убежден, что фортуна открывает равные шансы перед всеми и что в общем счете
результат игры зависит именно от искусства игрока. В чем заключалось это искусство, за
которое он заплатил десятками лет жизни и миллионами, он не мог бы сказать точно: сюда
входили и опыт, и воля, и наблюдательность, и еще какой-то природный, не поддающийся
определению талант.
Штааль попросил карту и поставил сразу все, что имел. По намеченному им плану игры
надо было ставить на одну карту никак не более трети остающихся денег. Но он и не вспомнил
о своем плане. "Будет девятка червей. Хочу, чтоб выпала девятка червей!" - сказал мысленно
Штааль. Он в эту минуту был совершенно уверен, что девятка червей ему и достанется.
Банкомет равнодушно метал карты белой длинной рукой, в запыленной снизу, белоснежной
наверху, кружевной манжете. Штааль открыл девятку бубен.
- Neuf d'emblee! - вскрикнул он.
- Вы двести пять изволили поставить? - не то просто сказал, не то спросил банкомет
ровным, бесстрастным голосом. Штааль кивнул головой. Банкомет отсчитал ему шестьсот
пятнадцать рублей. Штааль схватил мерку, наполнил ее золотом и поставил на карту, но ему
показалось мало. Он высыпал золото и наполнил стакан вторично.
- Все, все идет, - почти задыхаясь, пояснил он. "Теперь выпадет... - он хотел дать
новый заказ фортуне, но не дал, смертельно боясь ошибиться. - Все равно, что бы ни выпало,
одно верно: я выиграю!.." Банкомет метал. "Je m'y tiens...", "Carte, s'il vous plait...", "И мне
карточку...", "Creve..." - говорили понтеры спокойными голосами, подделываясь под
бесстрастную манеру знаменитого игрока. Игрок, сидевший на краю стола, встретился глазами
с банкометом и вдруг опрокинул свой бокал. Пока лакей вытирал полотенцем разлившееся по
столу шампанское, банкомет не сдавал карт, сложив на сукне колоду. Очередь дошла до
Штааля. Он опять выиграл, поставил еще три мерки и выиграл снова. Какой-то старичок,
вертевшийся вокруг стола, подошел к Штаалю и негромко спросил, позванивая золотом в
длинном вязаном кошельке:
- В моти желаете?
Штааль смотрел на него с изумлением.
- Что? Яснее говорите! - закричал он.
Старичок испуганно отшатнулся.
- Извольте видеть, они предлагают вам играть в доле, a moitie, - пояснил холодно
банкомет.
- Не надо, - прошипел яростно Штааль. - Не надо мне никого! - Он чуть не бросил
"дурака" этому старику, который хотел выманить у него половину подарка фортуны. Лакей
приблизился к Штаалю и почтительно предложил подать шампанского. Штааль злобно замотал
головой. "Надо сохранить всю ясность ума. Еще могут подпоить... Не в никитишны дуемся..."
Игра продолжалась.
Банкомет проиграл то, что назначил в этот день на случай проигрыша. Он равнодушно
встал и велел лакею принести порцию ветчины. Никто из понтеров не торопился брать банк.
Этому новичку слишком бешено везло. Банк достался Штаалю. Игроки понтировали против
него без одушевления. Старый банкомет, закусывая рядом за столиком, следил за игрой. Ему
было интересно, как будет метать этот клоп. "Не шулер ли все-таки?" - спросил он себя с
любопытством. Наряду с шулерами обычного благообразно-величавого типа ему изредка
попадались шулера пылкие, выезжавшие на энтузиазме и на восторженности. После первых же
двух талий он удостоверился, что первоначальное его предположение было правильно и что
новый гость не шулер, а фатюй , который не имеет представления об игре и через неделю
заложит часы с цепочкой у старичка, а то продаст выигравшему партнеру любовницу или
жену, - как Салтыков проиграл Пассеку свою Марью Сергеевну. Банкомет подозвал лакея,
расплатился и, уезжая из игорного дома, подошел к Штаалю. Он щеголял перед самим собой
тем, что почти всегда говорил прямо противоположное своим действительным мыслям.
- Прекрасно изволите играть, сударь, - сказал он. - Предсказываю вам: самого
Кашталинского затмите. Рад буду завтра сразиться снова. Вы мне должны реваншем.
- Да что ваш Кашталинский! - вскрикнул Штааль. - Плевать мне на вашего
Кашталинского!..
- Изъезженному коню навоз возить... Очень буду рад сразиться, - повторил с усмешкой
банкомет и, ни с кем не раскланиваясь, вышел из комнаты.
Штааль загребал золото. Понтеры один за другим покидали стол, пожимая плечами. Он
едко, по-актерски, хохотал им вслед, стараясь, чтобы смех его звучал возможно презрительней.
В одиннадцатом часу последние три игрока перешли от него к столу, за которым играли в
банк. Штааль швырнул колоду на стол так, что часть карт упала на пол, и сгреб в карман
последние золотые монеты. Лакей сбегал куда-то сломя голову, принес шинель и почтительно
ему подал. Штааль тут же обещал принять его к себе на службу и для начала сунул ему
несколько золотых монет: сначала он дал три люнеты, потом подумал и добавил еще две.
Лакей, чуть поддерживая барина, проводил его через ворота и усадил на извозчика. Штааль
хотел дать на чай еще и за это, но трудно было лезть в карман за деньгами. Он протянул лакею
руку, которую тот поцеловал два раза.
- Халуй! - закричал яростно Штааль. - Сейчас дай руку!.. Все люди равны...
Мерзавец!..
Извозчик, боясь встречи с полицией, поспешно довез Штааля и помог ему добраться до
квартиры. Штааль дал ему немного мелочи, нашедшейся в кармане шинели, и затопал ногами в
ответ на его разочарованное бормотание.
Штааль открыл дверь своей квартиры и засветил в кабинете и спальной все свечи,
которые у него были. Он презрительно засмеялся, увидев свою рыжеватую мебель, кровать с
продранным одеялом, полку с коллекцией дрянных табакерок. В счастливом изнеможении он
упал в кресло перед столом и так сидел минуты две, откинувшись головой на спинку кресла.
Затем он вскочил с изумлением, вспомнив, что до сих пор не сосчитал выигранных денег. Он
горстями стал высыпать золото на стол. С ростом сверкавшей близ свечей кучи все росло его
счастье. Штааль стал считать и насчитал двадцать тысяч сто сорок рублей. Это очень его
поразило: он был уверен, что выиграл гораздо больше. Вдруг он с ужасом подумал, что шторы
не спущены: стол стоял у окна, и из второго этажа противоположного дома видно было то, что
делалось в его квартире. Он быстро задул свечи на столе и, перегнувшись через стол, закрывая
золото грудью, припал лицом к стеклу. В противоположном доме, как во всех домах,
выходивших на улицу, свет был погашен с девяти часов. Штааль немного успокоился (хоть
могли подглядывать и из темной комнаты), опустил шторы, плотно пригнал их концы к
подоконнику и положил краем на бахрому штор "Французскую Революцию" Христофа
Гиртаннера. Затем он снова стал считать деньги, раскладывая их столбиками, и насчитал
двадцать тысяч сто семьдесят рублей. Расхождение в цифрах крайне его расстроило. В груде
золота оказалось вдобавок несколько английских монет - эти монеты, которыми
расплачивалось за поставки британское правительство, ходили в России после кампании 1799
года. Штааль принялся считать наново, решив принять каждую английскую монету за десять
золотых рублей. Вышло опять двадцать тысяч сто семьдесят рублей.
"Куда же деть все это, украдут мошенники!" - подумал Штааль. Он открыл средний
ящик стола и стал выбрасывать на пол все, что там находилось: сургуч, нетронутые гусиные
перья, пакеты, перевязанные разноцветными ленточками, - это были письма женщин . Штааль
вытащил ящик из стола и повернул его дном вверх. На пол посыпались кусочки сургуча, сор,
запахло пылью. Он вдвинул снова ящик и принялся сбрасывать в него золото. Столбики
рассыпались и со звоном падали в ящик. Штааль запер ящик на два поворота ключа, подсунул
руку под стол и попробовал - ящик не поддавался.
"Что же теперь делать? - подумал он взволнованно. - Выйду в отставку?.. Довольно
лямку тянул, абшит, поживу теперь в свое удовольствие... Жаль, за границу не пускают. Да, что
людям сказать? Сказать, что получил наследство? Нет, не поверят: все знают, что не от кого...
Да и в игрецком доме меня видели - ведь сразу разнесут по городу, подлецы!.. Но отчего же не
сказать правды? Или честные люди не выигрывают денег? Семен Гаврилович сотни тысяч
выигрывал (он опять почувствовал нежность к своему воспитателю). А Меллисино? А Пален?
Разве он не ставит на карту десятки тысяч?.. Правда, они все богаты, а я был бедняк... Да
плевать мне на то, что люди скажут! - воскликнул Штааль. - Не для людей жить, а для
себя... Но что же теперь делать? Имение купить, что ли? Говорят, Шклов продается после
смерти Семена Гавриловича..."
Ему вспомнился шкловский парк, поросшая орешником аллея, спускавшаяся к реке. "Но
что делать с училищем? Не содержать же мне вс
...Закладка в соц.сетях
