Жанр: История
Мыслитель 3. Заговор
...ных дивьих людях, о тех, что "до пупа человеки, а от пупа хобот
змиев, крылаты, а зовомы василиски"; об Астромовых людях, "кои живут в Индейской земле,
сами мохнаты, без обоих губ, а питаются от древа и коренья пахнучего, и от яблок лесных, а не
едят, не пьют, только нюхают и, покамест у них те запахи есть, по та места и живут". "Бабий
вздор! - подумал Штааль, решительно не веривший ни в василисков, ни в Астромовых
людей, - он даже и в существование сатаны плохо верил. - Однако и в философических
книгах часто на то упирают, что есть у всех народов вера в бытие загробное... Вот и в
василисков же все народы верили..." Идея эта ему показалась очень смелой. Он подумал, что
хорошо было бы ее сообщить в Париж какому-нибудь энциклопедисту, пусть тиснет где-нибудь
от его имени. Но Штааль не знал ни одного энциклопедиста. "Может, их и не осталось вовсе?
Темная эта все материя - кто из них прав? И не мое это дело... А ведь когда-то читал,
волновался". Штааль перелистал книгу, перешел от дивьих людей к современным народам.
Прочел, что французы "зело храбры, но неверны и в обетах своих не крепки, а пьют много";
что "люди королевства англенского немцы купеческие и богатые, воинских людей у них мало, а
сами мудры и доктуроваты, а пьют много". Эту черту - "а пьют много" автор книги с
видимым удовлетворением отмечал почти у всех народов. Несколько сильнее было сказано о
поляках: "...а пьют зело много". Прочел Штааль также, что "король французский есть ныне
самовластнейший на свете потентат". Штааль, вздрогнув, вспомнил fosse commune , в
которую бросили труп французского короля, и закрыл книгу. "Все бренно, все проходит... И я
скоро умру... Зачем я здесь, в каком-то чужом имении? Вот завтра уедем, и никогда больше
всего этого не увижу... Жаль, парк, кажется, редкостный".
Он вскочил с дивана, точно испугавшись, что больше никогда всего этого не увидит, и
подошел к окну, выходившему на круглую ярко-зеленую клумбу с серой полоской кегельбана
посредине. За ней шли отгороженные парники. Слева расстилался великолепный парк.
"Деревья, деревья какие! - подумал Штааль. Сон у него прошел. - Стыдно спать в такую
погоду, когда под боком этакая натура!" Он вышел из кабинета. Дом управляющего, очень
просторный, был убран без роскоши, но удобно и приятно. Штааль прошелся по комнатам.
Никого не было. В буфетной мальчик, стоя спиной к Штаалю у выбеленной стены, бил мух
сложенным вдвое поясом. После каждого удара на стене появлялось пятнышко; другие мухи,
однако, не улетали. Штааль окликнул мальчика и, подделываясь под польско-малороссийскую
речь, спросил, уехали ли "панове". Узнав, что уехали, он лениво вышел на веранду, зачем-то
поскреб недавно вычищенные сапоги о тупую скобку сбоку от лестницы и спустился в парк.
Слева уходила вдаль прямая как стрела аллея, с проложенными следами колес. "Верно, к
палацу идет", - сообразил он: за обедом выяснилось, что "палац" пана маршалка расположен
в самом конце парка, над обрывом, опускающимся к деревне. Штааль быстро шел по аллее.
Парк был огромный. В конце аллеи, на залитой светом поляне, действительно стоял дворец
Обуховских. Штааль не подошел к дворцу, чтобы не навязываться (он забыл, что владельцы
имения находились в Варшаве). "Княжна, верно, где-нибудь в угольной живет, во втором
этаже, - предположил он (почему-то он мысленно называл Обуховских князьями, хоть они
никакого титула не имели). - А недурно бы с нею познакомиться... Вдруг влюбится, на эдакой
и жениться можно. Пригодились бы и парк, и палац. А ежели попросить государя, улучив
добрую минуту, - ко мне перейдет и титул князей Обуховских. Буду называться князь
Штааль-Обуховский. Можно даже и выкинуть Штааля - глупое имя... Князь Юлий
Обуховский... Ерунда, конечно. Главное в ней самой. Право, недурно бы..."
Он постоял немного в раздумье. Перед "палацом" расстилались великолепные цветники.
Особенно удивил Штааля один из них, окруженный соснами величины необыкновенной.
"Сосны вокруг цветника. Странно... Эх, хорошо живут люди!.." Он свернул вправо по
тропинке. Вдали внизу блеснула заросшая водорослями узкая река Гуйва. Вдоль нее шла
запущенная, густо засаженная деревьями самая прекрасная часть парка. Дорожка некруто
спускалась к реке. Штааль сошел к огромному мшистому камню, далеко вдававшемуся в
мутно-зеленую, блестевшую на солнце воду. Лягушки прыгали у него под ногами. Справа
вдали белела дощатая купальня, к которой шел длинный мостик. Штааль выбрал место
поблизости, в чаще парка, осторожно уселся, прислонившись спиной к огромному,
ободранному снизу, поросшему мхом дереву, затем облокотился и прилег на бок, С
подозрительностью городского жителя он смотрел на сыроватую землю, сплошь усеянную
бесчисленными обломками прутьев, листьями всех цветов, зелеными, желтыми, красноватыми,
то влажными, то сухими, свернувшимися в неровные трубочки. Неба не было видно, но солнце
кое-где просвечивало сквозь чащу, оставляя на земле и на стволах деревьев снизу неровные
ветвистые бледно-золотые пятна. Над ними слышалось щебетанье птиц. Штааль не знал, какие
это птицы, и ничего не знал здесь по названью - ни птиц, ни деревьев, ни кустов. Ему было и
смешно, и стыдно. Тощие кусты косо росли над оврагом, точно заглядывая вглубь верхушками.
Штааль сорвал лист, поднес его к носу. "И не пахнет почти что..." Он потрогал шершавую
поверхность листа, глянцевито-зеленую с одной стороны, бледноватую с другой, разодрал
листок по нервам, взял в рот длинный прямой стебелек... Натура ему нравилась. Чрезвычайно
нравился ему и парк, и все это имение. Его неустанно точило привычное чувство зависти к
чужому богатству.
Поблизости раздался странный радостный крик. Штааль выплюнул стебелек листа и
приподнял голову. За бледно-золотым пятном, на поляне, вытянув длинную шею с прямым
острым клювом, неподвижно стояла большая серая птица. "Верно, журавль, - лениво
скашивая глаза, подумал Штааль, - а может, и не журавль". Птица с жадным любопытством
смотрела на землю. Штаалю был виден сбоку тупой, злой, светлый глаз. Вдруг по земле что-то
метнулось. В ту же секунду изогнулась длинная шея, острый клюв хищно ткнулся в землю,
что-то взлетело вверх. "Это он, подлец, лягушкой играет", - подумал Штааль. Он приподнялся
на локте, звонко ударил себя по колену и закричал. Птица замерла, встрепенулась, побежала в
сторону, с резким криком отделилась от земли и исчезла. "Вот это и есть настоящая жизнь, -
подумал Штааль. - Это и есть натура! Лягушка припала к земле, он поиграет и съест... А я
его... А меня - ну и на меня найдутся... Вот и учись у натуры - у этого журавля. Надо жить,
как он..."
Штааль зевнул, устроился поудобнее и скоро задремал. Ему снились крылатые женщины
с длинным хоботом. Он во сне уверял себя, что это вздор, ерунда, - ни один энциклопедист
теперь не верит, и Ламор будет хохотать, когда ему это расскажет Баратаев. А он назло
непременно расскажет. Дивьи люди тоже хохотали на вершине Парижского собора Божьей
Матери, особенно один, горбоносый, с высунутым языком, очень страшный. Но крылатая
женщина с хоботом была - только без крыльев и без хобота, а высокая, прекрасная, с дивьей
грудью и шеей. И непонятно было, почему этот сумасшедший называет василиском госпожу
Шевалье...
"Разве искупаться? - подумал, проснувшись, Штааль. - А в самом деле? - Он
оглянулся. Людей не было. - Да хоть бы и были, мне что, лишь бы одежу не стащили. Ну,
здесь не стащат". Штааль спустился снова к камню, разделся, бросился в воду вниз головой,
коснулся руками дна, вынырнул и, фыркая, выплыл на середину реки, подальше от
цеплявшихся за ноги водорослей. "Мы еще поживем, поборемся, - вдруг с чрезвычайной
бодростью подумал он. - Вот вернусь в Петербург и начну жизнь заново. И госпожа Шевалье
будет моею". Он плыл с непривычной, радовавшей его энергией, точно уже начав новую,
полную трудов жизнь. Дощатая ветхая, чуть заметно дрожавшая на солнце купальня
приближалась. Штаалю показалось, что в ней кто-то есть. Штааль поплыл бесшумно. "Может
статься, княжна Обуховская?" - подумал он. Сердце у него забилось сильнее. Хоть ему было и
совестно, он осторожно подплыл к купальне вплотную. Слегка запахло гнилым деревом.
Достать дно ногами Штааль еще не мог и, приняв вертикальное положение, взялся рукой за
сваю, брезгливо уклонясь от слизкой зелени, покрывавшей у столбов воду. Купальня дрогнула.
Он замер. Однако купавшаяся дама (Штааль почему-то был уверен, что это дама),
по-видимому, ничего не заметила. Штааль переждал несколько секунд, оглянулся и осторожно
приблизил глаза к узкой щели, прижавшись лбом к шершавым разогретым солнцем доскам.
Ничего не было видно. С сильно бьющимся сердцем он так стоял в воде несколько минут, все
время стараясь сохранить равновесие. Течение толкало его на доски. Он оцарапал лоб, колено.
Справа от него полоскалась в воде невидимая княжна Обуховская. "Русалка!" - книжным
словом восторженно подумал Штааль, с трудом переводя дыхание. Княжна рисовалась Штаалю
в образе госпожи Шевалье, которую он так часто раздевал в мыслях. "Глупо, однако, этак здесь
торчать, глупо и стыдно", - решил он наконец, оттолкнулся ногами от сваи так, что купальня
довольно сильно дрогнула, и быстро поплыл назад к камню, уже не заботясь о том, чтобы
плыть бесшумно. Отдуваясь и дрожа от холода, он взобрался на камень. Ногам было больно.
Вытереться было нечем. "Глупая затея так купаться..." Штааль оделся, не вытираясь, и быстро
пошел наверх по сырой, тенистой аллее, мимо парников, - тоже великолепных и тоже чужих.
Минут через двадцать, обойдя парк кругом, он уже перед самым домом неожиданно
встретил Настеньку, которая с мохнатым полотенцем через плечо, в белом платье, свежая и
веселая, шла быстрой легкой походкой, видимо доставлявшей ей наслаждение. "Да это, верно,
она купалась, - разочарованно подумал Штааль. - Хороша княжна Обуховская..." Они
столкнулись у выхода из круглой клумбы, в которой был устроен кегельбан. Оба одновременно
вспомнили о "Красном кабачке". Настенька робким умиленным взглядом взглянула на Штааля
и покраснела.
- А, вы тоже купались? - холодно спросил Штааль тем наглым тоном, который теперь
вошел у него в бессознательную привычку при разговоре с Настенькой наедине. Она густо
залилась краской, что-то невнятно пробормотала и поспешно поднялась на веранду.
По сдержанному, но сильному и явно радостному волнению Иванчука, по
раскрасневшемуся лицу фройлейн Гертруды и Штааль, и Настенька сразу поняли, что дело
сделано.
- Подписал, - кратко сказал Иванчук, выходя из коляски, пыльный и потный. - Я
подписал!
Он великодушно взглянул на кланявшегося кучера и протянул ему серебряную монету.
Фройлейн Гертруда одобрительно закивала головой и тоже, порывшись довольно долго в
сумочке, дала кучеру на чай. Иванчук, видимо не удержавшись, поцеловал подошедшую
Настеньку, чего до тех пор при посторонних не делал. Настенька покраснела и слегка
оттолкнула его от себя. Но она была довольна и его поступком, и в особенности тем, что это
произошло на глазах у Штааля, который, с ленивым видом, с принужденной улыбкой, стоял на
лесенке веранды. Штааль иронически поздравил Иванчука с покупкой, явно отвергая
официальную версию, будто клочок земли приобретался для другого лица. Он чувствовал
немалую досаду оттого, что его приятель стал помещиком. Однако Иванчук в своем волнении
решительно не заметил иронии Штааля и крепко, с благодарностью, пожал ему руку.
- Превосходное имение! Прямо превосходное! - говорил Настеньке взволнованно и
гордо Иванчук - он сам забыл о своей официальной версии и даже не называл больше имение
клочком земли: гордость помещика в нем ненадолго вытеснила его обычную осторожность.
Фройлейн Гертруда была тоже сильно возбуждена.
- Wir haben alle Herrn Staatsrat herzlichst zu gratulieren, aber herzlichst, - повторяла
она. - Herr Staatsrat, hatt'ich Recht oder nicht?
- Ja, ja , - говорил взволнованно Иванчук. Фройлейн Гертруда недурно заработала на
сделке, и деньги от Иванчука получила, по своей вежливой, но настойчивой просьбе, при самом
заключении условия (к продавцу она инстинктивно имела больше доверия). Скоро появился на
веранде и управляющий. Он был чрезвычайно любезен и просил дорогих гостей остаться у него
подольше. Гости, однако, решили ехать на следующее утро. Хозяин тотчас распорядился
отправить им в Бровки повара с провизией, чтобы они к полудню могли там пообедать. Такая
любезность опять встревожила Иванчука, - уж не переплатил ли он или, может, где-либо
скрыт обман? Но беспокойство его продолжалось одно мгновенье; он отлично знал, что купил
имение за гроши.
Слуги накрывали на веранде стол для ужина. С усилившимся к вечеру ароматом цветов
смешивался доносившийся из кухни вкусный запах жаркого. Все, кроме Штааля, были веселы.
За ужином хозяин сказал приветственное слово - на этот раз без друид. Он любил говорить
речи, как иные нервные люди любят сильные ощущения. Иванчук, очень растроганный,
провозгласил тост "за всех дворян - землевладельцев края и за нашего доброго хозяина".
Штааль, от которого тоже ждали тоста, предложил, с усмешкой глядя на Настеньку, выпить за
ее здоровье. Этот тост был принят с энтузиазмом; фройлейн Гертруда даже вскочила и
расцеловалась со смущенной Настенькой. Немка прекрасно понимала, что первый тост Bube
должен был провозгласить за Frau Direktor, но теперь смотрела на него выжидательно. Выпили
и за фройлейн Гертруду, хоть значительно холоднее. Однако она прослезилась, чокнувшись с
Штаалем. Фройлейн Гертруда в течение всего ужина глядела на Bube с чрезвычайной
нежностью.
В промежутках между тостами разговаривали на всякие темы. Хозяин учтиво заспорил с
Иванчуком о том, кто лучший полководец, Ян Собесский или Суворов. Иванчук отстаивал
Суворова, но без особого жара. Он готов был теперь соглашаться с чем угодно. Управляющий
нехотя отдавал Суворову должное, однако Собесского ставил гораздо выше - выше всех
полководцев. Он даже дал понять, что Собесский обладал одним таинственным секретом,
который безошибочно доставлял ему победу. Но, по-видимому, управляющий тотчас пожалел,
что коснулся этой темы с людьми непосвященными. Впрочем, главный интерес разговора для
него, как всегда, был не в содержании, а в том, чтобы ни разу не споткнуться на длинных
фразах. Это после ужина ему удалось, и потому он был особенно хорошо настроен. Штааль,
внезапно разгорячившись от венгерского, резко заявил, что Суворов не знал никакого
таинственного секрета, однако всегда побеждал. "Вот и Варшаву взял в свое время", -
нелюбезно добавил он. Иванчук тотчас признал, что и в этом мнении есть большая доля
правды: жаль, конечно, что Собесский и Суворов, живя в разное время, никогда между собой не
сражались, - и, может быть, вернее всего считать их равными по силе полководцами. "Aber
selbstverstandlich, - говорила фройлейн Гертруда, сразу немного опьяневшая. - Sehr richtig,
Herr Staatsrat". Настенька грустно размышляла о наглом выражении лица Штааля в ту
минуту, когда он поднял тост за ее здоровье . Штааль хотел взглядом дать ей понять, что
нисколько не ревнует ее к Иванчуку и совершенно к ней равнодушен. Он не был, однако,
уверен, что Настенька поняла это по взгляду, и подумывал, как бы пояснить ей намеком. "Это и
есть, как журавль с лягушкой. Так и надо!" - мысленно говорил он. Почему-то Штааль решил,
что мстит Настеньке за прошлое, хоть ему, собственно, не за что было ей мстить, да он прежде
ни о какой мести и не думал. В действительности Настенька отлично все поняла. Она и в его
тосте усмотрела какой-то дурной намек на ее полноту. Однако наглый тон Штааля произвел на
Настеньку совсем не то действие, какого он ожидал (он, впрочем, мало об этом заботился, да и
тон такой взял случайно, а поддерживал уже механически). Настенька не чувствовала за собой
никакой вины перед Штаалем. Она опять сравнила его отношение к ней с нежной
заботливостью Иванчука. Настеньке все больше казалось, что достоинства Иванчука имеют, в
особенности для нее, очень большое значение. "Вот и имение теперь задаром купил, а тот
всегда будет голышом". При всем бескорыстии Настеньки, независимо от ее воли, богатство
Иванчука сильно поднимало его престиж в ее глазах. "И говорит как бойко", - думала она,
почти с нежностью слушая нового помещика.
Стемнело. Слуги внесли свечи в колпаках, подали чай с вареньем, кренделями и лимоном.
Управляющий посидел после ужина столько, сколько нужно было для приличия, и попросил
извинения у дорогих гостей: он вставал ежедневно с зарею и рано ложился спать. Штааль тоже
подумывал о постели. Он немного боялся, как бы к нему в кабинет не поместили Иванчука
(Штааль терпеть не мог спать в одной комнате с мужчинами). Но оказалось, что в доме нашлось
по свободной комнате для каждого гостя. Лучшая комната была отведена Настеньке - ее
Иванчук представил хозяину как добрую знакомую, однако в разговоре ввернул с самого
начала, что это его невеста: Иванчук про себя уже давно принял решение жениться на
Настеньке и заботился о репутации своей жены в том крае, где он становился помещиком. В его
планах женитьба, не совсем понятным образом, тесно связывалась с покупкой имения.
Простившись с управляющим, Штааль зевнул и сказал, что у него болит голова. "Armer
Bube" , - воскликнула сгоряча фройлейн Гертруда и объявила, что мигом вылечит его
фиалковой настойкой, которую всегда возит с собой, так как у нее часто бывают ужасные
головные боли. Иванчук пожелал им спокойной ночи и многозначительно объявил, что сам он
еще посидит на веранде с Настенькой. Фройлейн Гертруда закивала головой, показывая, что
понимает и находит вполне закономерным желание Herr Staatsrat'a. Она при этом подмигнула
Штаалю. Штааль, несмотря на усталость, вдруг почувствовал желание остаться на веранде хоть
всю ночь, лишь бы испортить удовольствие "дворянину-землевладельцу края", как он теперь
называл мысленно Иванчука. Штааль видел, что его приятель находится в необычно
приподнятом настроении. Но после того как сам же объявил о своей головной боли, а Иванчук,
крепко пожимая ему руку, сказал игриво: "Приятных снов, красивец", - оставаться было
неудобно. Штааль засветил свечу и, зевая, прошел в кабинет, где для него на диване была
приготовлена постель.
В одиночестве он, однако, оставался недолго. Через несколько минут в кабинет не вошла,
а прокралась, с заговорщическим выражением на лице, фройлейн Гертруда, в пеньюаре, с
коробкой ваты и с темно-зеленой бутылочкой в руках. Она намочила Штаалю голову
фиалковой водой и поцеловала его в лоб, который он страдальчески морщил.
- Armes Kind , - нежно сказала фройлейн Гертруда, садясь ему на колени. "Да, все это
сильно преувеличено", - успел подумать Штааль.
Для Иванчука вопрос о женитьбе на Настеньке был, после долгих колебаний, решен. Но
под свое решение он все еще упорно подыскивал разумные практические доводы. Он говорил
себе, что не в деньгах счастье. Изречение это, однако, не имело для него никакого разумного
смысла. "Да, не в приданом счастье, - повторял он, несколько сузив мысль. - Вот я и без
богатой женитьбы приобрел порядочное именьице". Говорил он себе и то, что люди (он
разумел людей влиятельных) должны будут оценить его бескорыстие, как бы они ни отнеслись
к женитьбе на женщине с прошлым Настеньки. Иванчук думал даже, что об этом (особенно
ежели попросить Палена) легко может узнать сам государь, а при рыцарском характере
государя стоит попасть в добрую минуту и еще, пожалуй, перепадет весьма порядочная
награда. Подобные происшествия случались не только в сказках. О покойной матушке
государыне рассказывали трогательные истории в том же роде. Иванчук, сладостно замирая,
мечтал, как они вдвоем упадут к ногам императора, благодаря его за неожиданное счастье. Но
он прекрасно понимал, что это только мечты: так он иногда (даже он) представлял себя в
мыслях то герцогом, то фельдмаршалом, то турецким султаном. Никакого серьезного расчета
на милость государя по случаю женитьбы на Настеньке строить, конечно, не приходилось. Не
приходилось и вообще связывать соображения выгоды с этой женитьбой. Иванчук чувствовал,
что он просто "влюбился, как дурак". Это и конфузило его, и трогало - в одних сочетаниях
мыслей больше трогало, в других больше конфузило. Окончательно решил он для себя вопрос
по дороге в Киев, когда постоянная близость Настеньки стала для него привычкой и
источником счастья.
Он оглянулся на освещенное окно комнаты Штааля и нерешительно спросил
взволнованную Настеньку, не желает ли она погулять в парке. Ему, впрочем, нисколько не
хотелось гулять - он очень устал за день, да и темные аллеи пустынного парка глядели ночью
неуютно. "Нет, оттуда не слышно, - подумал Иванчук, измеряя глазами расстояние от
веранды до окна освещенной комнаты. - Да у него сейчас, верно, Гертрудка..."
- А то здесь посидим, здесь славно, - тоже нерешительно сказала Настенька. Она
чувствовала, что он сейчас все скажет. Ее мучили угрызения совести, ей хотелось плакать.
Иванчук отогнал муху от блюдечка с вареньем, кашлянул и начал издалека, с той самой
мысли, которая теперь переполняла его душу: сказал, что вот он как-никак и без всякого
приданого приобрел нынче порядочное именьице (при слове "приданое" Настенька
покраснела). Затем Иванчук сообщил, что за него хотели выйти замуж две девицы: одна
племянница генерал-поручика, другая с двумя тысячами душ, с тремя домами в Москве и с
большим капиталом в Заемном банке. Для верности он назвал обе фамилии. Собственно, этих
невест только предлагала Иванчуку сваха - ни с невестами, ни с родителями и разговора не
было. Но опытная сваха говорила жениху, что обе невесты уж с какой радостью за него пошли
бы. Иванчук на этом основании давал понять приятелям, что его "ловили, да не словили".
Настеньке же он прямо объяснил, почему отказал начисто обеим невестам: потому что не
любил их, а любовь - первейшая вещь в женитьбе. "Уж если жениться, Настенька, то надо
быть уверенным, что жена тебе предана, как собака, что она в огонь и в воду за тебя бросится...
Я, Настенька, не хотел себя продать, - говорил горячо Иванчук, - я не то что некоторые...
Вон тот Родомонт-забияка, - он чуть понизил голос и показал жестом на освещенное окно, -
и рад бы жениться на богатой, да кто за него, балбеса, пойдет?" Настенька покраснела до слез.
Иванчук внезапно замолчал с открытым ртом, усомнившись на мгновение в правильности
принятого им решения: так на него подействовал собственный его рассказ о двух невестах,
которым он отказал начисто. Особенно ему было жаль второй из них. У нее не было трех домов
и двух тысяч душ, - Иванчук знал, что сваха безбожно врет, - но один среднего качества дом
в Москве, тысяча двести семьдесят незаложенных душ и тридцать пять тысяч капитала в
Заемном банке у невесты действительно были... Настенька испуганно посмотрела на Иванчука.
Он подумал и заговорил снова. В самой мягкой форме он дал понять Настеньке, почему никто
другой, кроме него, не женился бы на девушке без положения (из деликатности он обозначил ее
лишь как девушку без положения). На это Настенька ничего не ответила. Инстинкт
подсказывал ей, что лучше всего опустить голову и грустно молчать. Ее грустное молчание
умилило Иванчука. Он встал и прошелся по веранде. Бабочки вертелись вокруг стеклянного
колпака свечи. Где-то над круглой клумбой щелкал соловей. Он щелкал уже давно, но Иванчук
только теперь услышал. И соловей как будто все решил: без него Иванчук, быть может, еще
отложил бы последние, решительные слова. Но соловей перегрузил заряд поэзии в его душе, -
после покупки имения, в эту лунную ночь, в этом пышном старинном парке. Иванчук
обернулся, взглянул на Настеньку и вдруг упал перед ней на колени (она вздрогнула).
- Ma chere, soyez ma femme , - прошептал он. У него давно, еще до знакомства с
Настенькой, было твердо решено, что он сделает предложение невесте не иначе как
по-французски и непременно прошепчет, а не скажет. Настенька по-французски понимала
плохо, однако эту фразу про "ma femme" она должна была понять. Насчет самой фразы у
Иванчука не было никаких сомнений. Но обращения он долго не мог придумать. "Ma chere"
выходило суховато, a "Nastenka" недостаточно торжественно. Он все же выбрал "Ma chere".
Настенька задрожала мелкой дрожью. Она не могла ответить по-французски и не знала, что
нужно сказать.
- Я... я за счастье почитать должна, - прошептала она.
Самая лучшая французская фраза не могла бы так обрадовать Иванчука. Он знал, что все
кончено, что нет больше ни дома в Москве, ни тридцати пяти тысяч в Заемном банке, ни тысячи
двухсот семидесяти нигде не заложенных душ. Но он был полон счастья, какого никогда не
испытывал в жизни. Иванчук опустил голову на колени Настеньки. Это тоже было предрешено.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Высокий худой сутуловатый человек в темном поношенном сюртуке вошел, опираясь на
бамбуковую палку, с площади Согласия в Национальный сад и поднялся на террасу,
внимательно вглядываясь в редких прохожих. Шел восьмой час утра. Октябрьский день был
скучный, утомительно-серый. Кофейня только что открылась. Под навесом пожилой лакей в
белом фартуке, зевая, снимал со столов стулья, с неудовольствием поглядывая на старичка,
который уже устроился в углу на первом же снятом стуле. Старичок не без робости кивнул
головой лакею и сказал особенно бодрым голосом: "Cа va, mon vieux?" Лакей что-то буркнул
в ответ и даже не справился о заказе: старичок этот ежедневно, в течение пятнадцати лет,
спрашивал чашку липового чая, сидел за газетами два часа, в хорошую погоду на террасе, в
дурную - внутри кофейни, а затем оставлял на чай одно су. Читал он за эти годы
последовательно "l'Ami du Roi", "l'Ami de la Constitution", "l'Ami du Peuple" , - и всегда с
одинаковым удовольствием. А когда при Робеспьере внизу, на площади Революции, перед
самой кофейней шли казни и хозяин догадался класть на столики, вместе с картой блюд,
ежедневные списки осужденных, - старичок аккуратно читал и эти списки, и тоже с
уд
...Закладка в соц.сетях
