Жанр: История
Мыслитель 3. Заговор
...кам и попал на сцену. Там зажигали фонари. Кто-то вколачивал молотком
гвозди. Темный пустой зрительный зал теперь казался маленьким по сравнению с огромными
пространствами позади сцены. Это особенно удивило Штааля. Прежде ему представлялось, что
зрительный зал и составляет почти весь театр.
"Да что же никого из них нет?" - с досадой подумал Штааль. Компания, к которой он
принадлежал в последнее время, должна была собраться за кулисами в четыре часа. Ему там и
назначили свидание, указав, как пройти. Но еще никого не было. Он все боялся, что его
спросят, зачем он здесь. "Или они где-нибудь собрались в другом месте?" Морщась от резких
ударов молотка, Штааль направился назад.
- Ваше благородие, к нам пожаловали? - окликнул его кто-то. Штааль быстро
оглянулся и не без труда, больше по голосу, узнал знакомого старичка-актера.
- А, здравствуйте, - радостно сказал Штааль. - Вы что ж это так нарядились?
- Наша роль: Бахус, древний бог Бахус, - сказал робко актер.
- У вас что нынче играется?
- "Радость душеньки", лирическая комедия, после-дуемая балетом, в одном действии,
сочинение господина Богдановича, - скороговоркой ответил актер. - Изволите по поддуге
видеть, - добавил он, показывая рукой на странное раскрашенное полотно, висевшее на
раме. - Волшебные чертоги Амуровы-с.
Штааль взглянул на декорацию: вблизи она совершенно не походила на чертоги.
- А это что? - спросил он, показывая на сложное сооружение у потолка.
- Это Нептунова машина, - пояснил актер.
Штааль сделал вид, будто понял.
- Наверху машинное отделение. Если угодно, покажу-с?..
- Нет, не стоит, - устало сказал Штааль. - Да, так что же... - Он запнулся, не зная, о
чем спросить актера, и боясь, как бы тот его не покинул. - Говорят, прекрасная комедия?
- Весьма прекрасная, - тотчас согласился актер.
- Ну а так у вас все идет, как следует?
- Ничего-с... Все как следует-с... Говорят, Яков Емельянович опять у нас будут играть.
Не изволили слыхать?
- Кто это Яков Емельянович?
- Шушерин, как же, Яков Емельянович Шушерин, - удивленно пояснил актер. - Они
из Москвы, слышно, к нам переводятся.
- Да?.. Скажите, французы тут же играют?
- Как же-с, здесь все: и они, и мы.
- А госпожа Шевалье?
- Как же-с, оне каждый день здесь бывают... Попозже только, часам к пяти. Их уборная
по коридору первая...
- Ах, вот что... Да вообще где у вас тут комнаты артисток?.. И артистов.
- Везде-с. Общих теперича две-с. Одна мужская - нынче в ней хор зефиров. А женская
наверху, там сейчас нимфы одеваются.
- Да... Вы хотели показать мне машинное отделение. Это должно быть интересно.
- Слушаю-с.
В эту минуту на сцене послышались голоса, и у лесенки показалось несколько
театральных завсегдатаев. Среди них Штааль увидел Наскова, де Бальмена, Иванчука.
- А, Бахус, - воскликнул Насков. - Бахус Моцартус... Mes enfants , представляю вам
бога Бахуса.
Напились неосторожно,
Пьяным мыслить невозможно,
Что же делать? Как же быть? -
запел он хриплым голосом.
- Фальшь, фальшь, - воскликнул, затыкая уши, Иванчук и как-то особенно бойко
перескочил через низко висевшую веревку, хотя через нее можно было просто перешагнуть.
- Никак нет, верно поют-с, - сказал, улыбаясь, Бахус.
Иванчук очень холодно поздоровался с Штаалем.
- Вчера не были, сударь, - сказал актер. - Новостей нет ли-с? Верно, все штафеты
читать изволите, и те что по телеграфам?
- Новостей? - переспросил польщенный Иванчук. - Какие же новости? Скоро воевать
будем.
- С турками-с?
- С турками-с, - передразнил Иванчук. - Уж не с гишпанцами ли? С Англией, а не с
турками-с. Сдается мне, Бонапарт начинает нами вертеть!
- Дерзновенного духа человек, - вздохнул актер.
- Ну, насчет войны еще гадания розны, - пренебрежительно сказал Штааль, не глядя на
Иванчука.
- В самом деле, вряд ли мы заключим аллианс с Бонапартом, - вставил де Бальмен.
- А почему бы и нет?
- С республиканским правительством? Это при суждениях государя императора?
Я люблю вино не ложно,
Трезвым быть мне невозможно.
Что же делать? Как же быть? -
пел Насков, бывший сильно навеселе.
- Я, впрочем, не утверждаю положительно, - сказал, спохватившись, Иванчук и
заговорил вполголоса с де Бальменом об артистках театра, сообщая о них самые интимные
сведения.
- Откуда ты знаешь? Откуда ты знаешь? - все больше краснея, беспрестанно спрашивал
де Бальмен. Иванчук только пожимал плечами. Штааль усиленно зевал. Ему очень хотелось
послушать.
- Да быть не может!
- Верно тебе говорю.
Де Бальмен вдруг толкнул его в бок, показывая глазами в сторону. К ним неторопливо
подходил седой как лунь красивый старик с очень умным и привлекательным лицом, в
коричневом суконном кафтане, с шитым шелковым жилетом, манжетами и брыжами. Голова у
него слегка тряслась. Это был знаменитый актер Дмитревский.
- Здравствуй, здравствуй, дуся моя, - ласково говорил он каждому. - Что, инспектора
не видал? Где инспектор?
- Они у краскотеров, Иван Афанасьевич, - сказал почтительно Бахус. - А Алексей
Семеныч в своей уборной.
- Пьян? - деловито спросил Дмитревский.
- Не иначе как, Иван Афанасьевич.
Дмитревский вздохнул.
- Жаль, талант какой, - сказал он. - Так я к нему пройду. Скажи инспектору, чтоб
засел, дуся моя, - добавил он, исчезая за декорациями.
- Экой маркиз! - сказал с жаром де Бальмен, очень довольный тем, что увидел вблизи
Дмитревского.
- Помаркизистее настоящих маркизов, - подтвердил Штааль.
- Кто это пьян? Яковлев? - спросил Бахуса Иванчук.
- Они-с.
- Как ты умный человек, Бахус, - сказал с таинственным видом Насков, - то разреши
мне сию задачу: ежели б в реке разом тонули турок и иудей, то которого нужно спасать
первым?
Он засмеялся, окинув всех веселым взглядом, и затянул:
У меня гортань устала.
Лучше, братцы, отдохнуть,
Отдохнуть, да пососнуть,
Так, так душенька сказала...
- Да, вот он, ваш инспектор, - сказал Иванчук. Бахус подтянулся и быстро исчез. По
лестнице из машинного отделения спускался, похлопывая себя хлыстиком, осанистый
мужчина, с жирным, осевшим складками, лицом. Он поздоровался с главными гостями так, как
здороваются на сцене актеры, встречаясь с давно пропавшими без вести друзьями: склонял
голову набок, на расстоянии, не выпуская хлыстика, хватал руки знакомых повыше локтей и
при этом говорил изумленно радостным тоном: "Ба, кого я вижу!" или: "Сколько лет, сколько
зим!" Это он говорил даже тем гостям, которых видел накануне. Впрочем, с людьми
малозначительными, как Штааль, инспектор труппы поздоровался гораздо сдержанней, а
Наскова даже вовсе не узнал. Особенно любезно он встретил Иванчука.
"Экая противная фигура, - подумал Штааль. - Так и хочется в морду дать... И никто,
кроме актеров, не говорит "ба"!"
Иванчук фамильярно охватил за талию инспектора и отвел его к сцене.
- Вы, батюшка, как, Настенькой довольны? - спросил он вполголоса.
- Степановой? - переспросил инспектор. - Старательная девица. Она нынче в хоре
нимф.
- Да, я знаю. Правда, отличнейший талант?
- Ничего, ничего.
- Только ход ей давайте... А зефиры к ней не пристают?
- Попробовали бы приставать! С зефирами разговор короткий. Будьте совершенно
спокойны.
- Ну спасибо, - сказал Иванчук, горячо пожимая ему руку. - Граф Петр Алексеевич
очень доволен вашей труппой.
- Стараюсь, как могу. Просто жалость, что у нас на русские спектакли так смотрят...
Ей-Богу, играем не хуже французов.
- Она где сейчас, Настенька? В большой фигурантской? Так я туда пройду?
- Другим не разрешил бы, а вам... Только к нимфам, пожалуйста, не заходите. Не от
меня учинено запрещенье. Велите служительнице вызвать.
Иванчук кивнул головой, поднялся, немного волнуясь, по лестнице к фигурантской и
приказал вызвать Анастасию Степанову. Через минуту в дверях общей уборной появилась с
испуганным видом Настенька в костюме нимфы. За ней показались сквозь полуоткрытую дверь
две женские головы и скрылись. Послышался смех.
- Ах, это вы? - сказала Настенька, улыбаясь и прислушиваясь к тому, что говорилось в
уборной.
- Ты, а не вы, - поправил Иванчук, восторженно на нее глядя. - Я привез тебе конфет.
- Ну, зачем вы это? Благодарствуйте...
Иванчук вынул из кармана маленькую плоскую коробочку.
- Нарочно взял маленькую, незачем, чтоб болтали. Самые лучшие конфеты, по полтора
рубли фунт.
Иванчук знал, что так говорить не следует, но не мог удержаться: с Настенькой ему
хотелось разговаривать иначе, чем со всеми.
- Благодарствуйте, зачем вы, право, тратитесь? Это лишнее.
- Без благодарения: для тебя нет лишнего, Настенька.
Она засмеялась.
- Ты и не знаешь, какой я тебе готовлю сюрприз. Нет, нет, не скажу. А вот только что я
говорил с инспектором. Он так полагает, что у тебя немалый талант. Увидишь, я тебе устрою
карьер. Только слушайся меня во всем.
- Да я и так слушаюсь.
Иванчук оглянулся и быстро поцеловал Настеньку в губы.
- Ты знаешь, Штааль здесь, в театре. Ведь ни-ни, правда? - спросил он, краснея (что с
ним бывало редко). - А, ни-ни?
Она вспыхнула:
- Мне все одно... Только вы идите, очень инспектор строгий.
- Так я после репетовки за тобой зайду.
- И то заходите, спасибо.
- Заходи, а не заходите.
Иванчук радостно простился с Настенькой и вернулся к сцене. Там движение усилилось.
Слуги поспешно тащили рамы и сдвигали декорации. Волшебные чертоги Амура уже были
почти готовы. Поддуги очень плохо изображали звездное небо. Работа кипела. Напряжение
передалось и зрителям, которые взошли на сцену и уселись на стульях по ее краям в ожидании
начала репетиции. В конце темного зрительного зала блеснул слабый свет. Дверь открылась, из
коридора вошла дама в сопровождении лакея и поспешно направилась к сцене. Когда она
поравнялась с паркетом, Штааль и Иванчук одновременно узнали Лопухину. Штааль
поклонился, Иванчук мимо суфлера бойко сбежал со сцены в зал и остановился с Екатериной
Николаевной.
- Пренсесс, - сказал он, целуя ей руку. - Вы, в храме Мельпомены?
- Да, да, правда, Мельпомены... Я не помешаю?
- Ради Бога! Вы, можете ли вы помешать? - воскликнул Иванчук, подражая Палену. -
Садитесь где вам будет угодно, пренсесс, где вам только будет угодно! - говорил он, точно
был в театре хозяином.
- Здесь что сейчас?
- Сейчас начнется репетовка. "Радость душеньки", вы как раз, пренсесс...
- Ах, это русская труппа, - протянула, щурясь на сцену, Лопухина. - А я к дивной
Шевалье...
Она вдруг вскрикнула, узнав Штааля, и радостно закивала головой.
- Это тот ваш товарищ, я его знаю. Он такой милый. Позовите его...
Де Бальмен, стоявший рядом с Штаалем, толкнул его локтем. Штааль встал словно нехотя
и медленно спустился в зал, искоса взглянув на озадаченного Иванчука.
- Вы, конечно, меня не узнаете? - с томной улыбкой сказала Лопухина. В голосе ее
послышались теплые грудные ноты. - Ну да, конечно, не узнаете...
- Помилуйте, - ответил Штааль, досадуя, что не придумал более блестящего ответа.
- Не помилую, - сказала Екатерина Николаевна с ударением на слове н е. - Я вас
н е помилую, молодой человек.
Иванчук отошел очень недовольный. Лопухина быстро приблизила лицо к Штаалю.
- Я сегодня безобразна, правда? Правда, у меня ужасный вид?
- Что вы, помилуйте, - опять сказал Штааль и покраснел.
- Нет, я знаю. У меня голова болит, это оттого...
- Зачем же вы пришли в театр, если у вас голова болит? - спросил Штааль грубоватым
тоном.
Лопухина слабо засмеялась:
- Parfait, parfait... Нет, он очарователен. Ему надо ушко надрать. "Зачем вы пришли в
театр?.." Я должна видеть прелестную Шевалье, вот зачем, молодой человек. Ах, она такая
прелестная. Проводите меня к ней, да, да?
- С удовольствием, - поспешно сказал Штааль. - С моим удовольствием. Ежели
только она уже прибыла... Ее уборная там, мы можем пройти коридором.
- Да, да, коридором. Дайте мне руку... Останься здесь, Степан... Ах, она такая
прелестная, Шевалье. Ведь, правда, вы не видали женщины лучше? Сознайтесь...
Она терпеть не могла госпожу Шевалье и постоянно ее превозносила по каким-то
сложным соображениям.
- Сознаюсь.
- Ах, она обольсти... Вот только фигура у ней нехороша... И плечи... Неужто вы никого
не видали лучше? Боже, какой вы молодой! И как вас легко провести! Ведь, правда, вы в нее
влюблены?
Она опять слабо засмеялась.
- А помните, вы когда-то говорили, что в меня влюблены до безумия? Да, да, до
безумия... Так ведите же меня к ней, изменник. Да, да, изменник! Стыдитесь, молодой человек.
- А, это, должно быть, та заезжая великанша, что недавно показывалась на театре, -
пояснил Штааль Лопухиной.
В коридоре недалеко от них у стены на табурете сидела огромная женщина, с упорным,
тупым и неподвижным выражением на лице. Ее рыжая голова была видна издали
подходившим, хоть великаншу с трех сторон обступали зефиры, обменивавшиеся деловитыми
замечаниями о разных частях ее тела (она по-русски не понимала). Без всякого подобия улыбки,
сложив руки на коленях, она смотрела на двух мальчиков, пришедшихся по линии ее взгляда,
как смотрела бы на стену, если б их не было. Зефиры замолчали и расступились, увидев
подходивших. Когда Лопухина и Штааль попали под взгляд великанши, она вдруг тяжело
вздохнула, подумала немного и встала. Зефиры радостно зафыркали. Лопухина оглянулась на
них. Привычным движением великанша раскинула руки по стене и вдруг улыбнулась жалкой
улыбкой. Это и было все ее выступление, для которого она ездила из одного края света в
другой.
- Какая странная жизнь должна быть у этой женщины, - сказал Штааль негромко своей
спутнице. Лопухина восторженно закивала головой, точно он сделал необычайно тонкое
замечание. Штааль увидел, что она смотрит не на великаншу, а на зефиров.
- Что это за юноши? - отходя, спросила Лопухина равнодушным тоном.
- Это, кажется, воспитанники театрального училища.
- Parfait, parfait... Какое чудовище эта женщина! Ах, ужели есть мужчины, которые
могли бы ее полюбить? Как вы думаете?
- Своей красоты, не хуже многих других, - буркнул Штааль, тут же подумав, что ведет
себя и неучтиво, и глупо: Лопухина с ее громадными связями могла быть чрезвычайно ему
полезна. - Это, верно, здесь, - сказал он, остановившись перед закрытой дверью последней
комнаты коридора.
Лопухина постучала и вошла, не дожидаясь ответа. В небольшой, хорошо убранной
комнате перед зеркалом горели свечи. Госпожа Шевалье, в шелковом пеньюаре, сердито встала
с места, но тотчас, увидев Лопухину, сменила недовольное выражение лица на радостную
улыбку. В углу комнаты с дивана поднялся грузный Кутайсов. На равнодушном лице его не
было никакого выражения. Однако Штааль почувствовал себя неловко. Расцеловавшись нежно
с Лопухиной, госпожа Шевалье подала руку Штаалю, с которым уже была знакома; однако не
предложила ему сесть.
- Княгиня приказала мне проводить ее к вам, - смущенно сказал Штааль.
Кутайсов равнодушно наклонил голову в знак согласия, точно это ему вошедший гость
объяснял причину своего появления. Штааль вспыхнул. Он невнятно пробормотал, что княгиня,
верно, одна найдет дорогу назад, - и, неожиданно для самого себя, направился к двери. Никто
его не удерживал. Штааль вышел с яростью, чувствуя, что визит не только не подвинул вперед
его дела, но, скорее, мог повредить ему в глазах красавицы: "Глупо вошел, еще глупее
вышел..." С порога он смерил взглядом Кутайсова с ног до головы, но это не могло его
утешить, так как Кутайсов и не смотрел на него в эту минуту. Хлопнуть дверью было тоже
неудобно. Штааль быстро шел, не замечая, куда идет, и говорил отрывисто разные злобные
слова.
Справа за стеной тот же хриплый баритон пел: "Ни принцесса, ни дюшесса, ни княгиня,
ни графиня..." Навстречу Штаалю шел, переваливаясь, с хлыстиком в руке, осанистый
инспектор труппы. Он недовольно посмотрел на Штааля и холодно кивнул головой, как если б
тот ему поклонился. "Еще бы стал я первый кланяться", - почти с бешенством подумал
Штааль.
У окна стоял стул с продырявленным сиденьем. Со сцены, находившейся совсем близко,
слышалось пение. Штааль сел и угрюмо уставился на улицу. Еще было светло. Начинались
весенние дни. Грязное месиво, оставшееся после растаявшего снега, уже немного подсыхало.
Стояла теплая погода без дождя и солнца, которую любил Штааль.
"Да, правду говорил Ламор: нечего мне лезть к этим людям, - угрюмо думал он. -
Странно я повстречался с Ламором. В Неаполе тогда были единовременно и не знали. А здесь, в
Петербурге, вдруг встретились у Демута. Очень странно! Я думал, он давно умер. Живуч
старик и стал еще болтливее. Но, пожалуй, он прав".
Они тогда довольно долго оставались в биллиардной. Когда все предметы разговора были
исчерпаны, Штааль вдруг, сам не зная для чего, рассказал Ламору о своей любви к госпоже
Шевалье. Старик выслушал его с интересом.
- Молодой друг мой, - сказал он, - глупый, благоразумный человек, вероятно, счел бы
себя обязанным с ужасом вас предостеречь. Очень может быть, что за любовь к фаворитке
императора вас бросят в каземат или сошлют в каторжные работы, - такие случаи бывали в
истории. Но в русской Бастилии (ведь ее, слава Богу, еще не взяли) или по дороге в Сибирь,
позвякивая кандалами, вы вдруг вспомните какую-нибудь улыбку, или взгляд, или сказанное
вам нежное слово - и сердце ваше замрет от такого умиления, от такого мучительного
восторга, по сравнению с которыми, конечно, ничего не стоит вся слава и роскошь мира. Эти
минуты и составляют высшую радость в любви, а не то, что, помнится, Марк Аврелий или
другой древний импотент называл презрительно "convulsicula". Платоническая любовь,
которую наивные люди именуют "чистой", - самое утонченное наслаждение, выдуманное
великими сибаритами. Я отнюдь не враг "convulsicula", - но высший восторг дают все же те
мгновенья. Правда, восторг пройдет, а Сибирь и Бастилия останутся. Поэтому, с чисто
логической точки зрения, глупый человек, пожалуй, будет не совсем не прав. Однако
особенность глупых людей именно в том и заключается, что они суют логику туда, где ей
решительно нечего делать. Область полномочий здравого смысла в жизни до смешного мала...
Впрочем, по прежним моим наблюдениям, у вас не слишком бурный темперамент. Вы, кажется,
человек мнимострастный: есть такие - уж вы меня извините. Благоразумнее было бы, конечно,
не лезть в соперники сильным мира. Но отчего же и не попытать счастья? Есть серьезные
прецеденты. Возьмите нашего первого консула. Уж какое могущественное лицо, да вдобавок
гений, да вдобавок красивый человек, - но с огорчением должен сообщить вам то, о чем давно
говорит весь Париж: Le grand homme est cocu. Счастливый соперник первого консула -
конный егерь, мосье Шарль: просто конный егерь, просто мосье Шарль, ничего больше. Это,
кстати сказать, по-моему, проявление высшей справедливости. Судьба мудро поступила,
наградив пяткой Ахиллеса. На месте наших республиканцев я нашел бы себе утешение: мосье
Шарль отомстил человеку судьбы за 18-ое брюмера: le tyran est cocu.
"Все он шутит, да острит, - думал Штааль. - Нет утомительнее таких людей. Неужто в
первом консуле ничего иного подметить было невозможно?.."
Мысли Штааля были в последнее время все более печальны. Дела его, и денежные, и
служебные, находились в совсем дурном состоянии. Товарищи-офицеры его не любили и
считали чужим, случайным человеком в своей среде. Штааль это приписывал тому, что не имел
знатного имени. В действительности были также другие причины. В его блестящем полку,
одном из лучших в мире, традиции чести и достоинства стояли и в ту пору чрезвычайно
высоко. Штааль не сделал ничего противного этим традициям, не сделал и вообще ничего
дурного. В походе он прилично себя вел. Поэтому его терпели. Но в нем смутно чувствовали
человека, в безукоризненном поведении которого нельзя быть вполне уверенным. "Надо уйти в
отставку, пока не попросили, - думал Штааль. - Не создан я для военной службы".
Он взглянул в окно и тяжело вздохнул.
"Вот скоро поеду на юг, в Киев, в Одессу даст поручение Рибас... Бальмен предлагает
ехать вместе. Дешевле будет и не так скучно: он приятный мальчик. Там отдохну... Какая,
однако, мелочь может расстроить душу... Ведь ничего, собственно, этакого и не случилось. Ну,
увижу ее в другой раз. Да и на ней свет не клином сошелся. На юге много красивых женщин...
Вот бы только Лопухина не оскорбилась, что я ее бросил..."
На сцене Амур пел арию: "Ее устами говорила сама любовь, сама любовь". Певец
произносил: "сам-ма любо-у, сам-ма любо-у". "Да, именно, любоу... Почему, однако, старик
думает, что я человек мнимострастный? Это обидно..." Голос певца оборвался на длинной
пискливой заключительной ноте. "Какой скверный певец! Да, все мое расстройство оттого, что
нет ни любоу , ни денег. Одно утешало бы, ежели б не было другого. А вдруг на юге найду и
деньги, и любоу?.." "Я говорю, что она загрустила от печали", - сказал на сцене голос. "А я
говорю, что она печальна от грусти", - ответил другой. Послышался смех. "Экое дурачье! Что
тут остроумного?" - подумал Штааль. Он встал и направился к сцене.
Сбоку от лестницы шел на сцену хор нимф. Нимфы шли в ногу походкой балерин, подняв
голову, опустив плечи, странно держа руки и подрагивая бедрами. Все улыбались совершенно
одинаковой, задорно-радостной улыбкой. Четвертой шла Настенька. Штааль знал, что она
оставила Баратаева и сошлась недавно с Иванчуком, который определил ее в балет. Сначала это
было чрезвычайно неприятно Штаалю, потом он решил, что ему совершенно все равно. Иногда
ему хотелось даже спросить своего бывшего приятеля игриво-благодушным тоном, как
поживает Настенька. "А она уж, пожалуй, и немного стара для нимфы, - подумал Штааль,
хоть Настенька теперь была красивее, чем в пору их встречи в Таверне. - Отвернуться в
сторону или смотреть прямо, будто не узнаю?" Он встретился с Настенькой взглядом. Хоть она
тотчас отвернулась, залившись румянцем, Штааль поспешно сорвал шляпу с головы и прошел
мимо, направляясь к выходу. "Зачем мне идти на сцену? Чего я там не видал?.."
В коридорах театра никого не было. Но в небольшой галерее около лестницы стояли,
горячо и негромко разговаривая, два человека. В одном из них Штааль еще издали узнал графа
Палена. Лицо его, нахмуренное, без обычной усмешки, поразило Штааля выражением
сосредоточенной силы. Другой человек, по-видимому очень молодой, в семеновском мундире,
стоял спиной к Штаалю. Штааль на цыпочках скользнул мимо разговаривавших. Они его не
видали. Пройдя шагов пятнадцать, он оглянулся и с удивленьем узнал в собеседнике Палена
великого князя Александра Павловича.
Иванчук легко достал продолжительный отпуск для Настеньки: в балетной труппе она
была совершенно не нужна; приняли и держали ее только благодаря его связям. Ему самому
было труднее получить отпуск. В течение нескольких лет Иванчук ни разу не выезжал из
Петербурга: он старательно внушал - и внушил - своему начальству убеждение в том, что
без него все пропадет. С этим, конечно, связывались немалые выгоды по службе, но они были
уже давно получены, и теперь Иванчук начинал тяготиться своей ролью незаменимого
человека, смутно опасаясь, уж не свалял ли он в общем дурака, работая за те же деньги гораздо
больше других (он всегда боялся, как бы в чем-либо не "свалять дурака"). Просьба его о
двухмесячном отпуске вызвала недоумение начальства, правда, лестное, но и раздражившее
немного Иванчука. "Да ведь вас и заменить некем, просто лавочку закрывай", - сказал,
разводя руками, ближайший его начальник. Иванчук с достоинством и твердостью дал понять,
что, хоть это совершенно справедливо, он все же человек, а не вол. Отпуск Иванчук получил;
получил даже и прогонные на шесть лошадей, несмотря на то, что ехал по собственной
надобности: он отправлялся на юг для осмотра и покупки имения под Житомиром.
Настенька должна была сопровождать Иванчука. Об этом он никому не рассказывал, но
принял меры к тому, чтобы все это знали. В путешествии с молоденькой балетной актрисой
было, по представлению Иванчука, что-то удалое, легкомысленное, молодеческое, не очень
шедшее к репутации солидного основательного человека, которую сам же он годами заботливо
себе составлял. Однако именно противоречие это и было ему приятно. Деловую репутацию
свою он справедливо считал вполне упроченной и заботливо намекал, что есть в его жизни еще
многое помимо службы и что, будучи правой рукой графа Палена, он в то же время и по другой
части утрет нос многим ветреным молодцам. Получая отпуск для Настеньки у директора театра
и сообщая приятелям о своем путешествии на юг, Иванчук старательно отводил глаза в
сторону, в меру конфузился (принимая в расчет свое служебное положение), в меру плутовски
улыбался и в нужную минуту переводил разговор на другой предмет, причем интонация его и
строгое выражение лица ясно говорили: "Я перевожу разговор на другой предмет".
От путешествия он ждал необыкновенных наслаждений. Немного его беспокоило то, что в
Киеве трудно было не встретиться с Штаалем, который как раз был послан Рибасом в
служебную командировку на юг. "Ну, положим, я живо его отошью, ежели что", - говорил
себе Иванчук. Однако мысль эта, как все связанное с Штаалем, была ему неприятна. И еще
огорчило Иванчука, что Настенька, по его мнению, не обнаружила достаточной радости, когда
узнала о получении отпуска и о предстоящем путешествии (это был тот сюрприз, о котором он
говорил ей за кулисами театра).
Настенька давала Иванчуку самые наглядные доказательства любви. Он знал вдобавок,
что облагодетельствовал Настеньку (сознание это всегда его умиляло) и что она должна быть
ему благодарна по гроб жизни. Таким образом, в ее любви Иванчук почти не сомневался и был
в этом почти прав. Настенька действительно была ему благодарна по гроб жизни.
Она пережила тяжелое время после того, как покинула Баратаева. Покинула она его
тотчас по возвращении из-за границы: ей с ним было мучительно скучно и страшно. Она даже
толком не знала, по своей ли воле ушла от Баратаева или это он ее отпустил. От его имени ей
при уходе была вручена денежная сумма, очень больш
...Закладка в соц.сетях
