Жанр: Фантастика
Люди огня
...улся Эммануил. - Что, положил своих
подданных, Иоанн Безземельный?
Жан не ответил, он был слишком занят тем, чтобы заставить себя сделать еще три шага.
Тереза протянула ему левую руку. Он сжал ее в своей, шагнул к Господу и схватил Копье
рядом с Терезой. Его дыхание стало ровнее, он выпрямился и улыбнулся в лицо своему врагу.
Мышцы на руке Жана напряглись, на тыльной стороне кисти выступили вены. Он
пытался наклонить Копье к Эммануилу. Тот побледнел, улыбка превратилась в гримасу. Копье
подалось и оторвалось от пола.
И тогда Плантар ударил. На лице Эммануила мелькнуло удивление, и больше я не видел
этого лица, потому что он согнулся и начал падать. Тогда Жан выдернул Колье. Эммануил упал
ничком. Черная одежда и белые кисти рук из-под мантии. Дрогнули и застыли.
Жан выпрямился, встал, тяжело опираясь на Копье.
- Все, - тихо сказал он.
К нему бросились Иоанн и Вацлав.
- Мне не нужна помощь, - сказал Плантар.
Золотой свет угас, и вместе с ним угасла моя боль. Я смог встать. Жан Плантар, отец
Иоанн, Тереза, почти материальная и видимая для всех, Вацлав, последний оставшийся в
живых рыцарь Грааля - они готовы были танцевать на его трупе! Я был не с ними. Мне
хотелось подойти к Эммануилу, встать на колени, коснуться его плеча и сказать:
- Господи, прости меня!
Они ничего не видели: ни того, как села на полу Мария, ни очнувшегося Филиппа, ни
Марка, поднимающего пистолет. Марк с усмешкой смотрел на меня, потом перевёл взгляд на
Плантара. Он выбирал цель.
- Марк! - крикнул я.
Жан среагировал мгновенно. Марк не успел выстрелить, потому что его сердце пронзило
Копье Судьбы. Вацлав бросился к Филиппу, но тот уже подобрал пистолет, отпрянул назад и
выстрелил. Чех споткнулся и упал, он был ранен. Я вспомнил, что у Филиппа почти не
расстреляна обойма. Он смотрел на Плантара и прицеливался.
- Филипп!
Он повернулся ко мне.
- Помнишь Москву? Лубянку? Как ты освободил меня?
- Помню. Похоже, что ты забыл. - Он направил пистолет на меня.
Нажать на курок не успел, Копье Плантара было быстрее. Удар в спину, не слишком
по-рыцарски. Но как еще с копьем против пистолета?
- Может быть, и меня убьешь, рыцарь?
Плантар обернулся. Перед ним стояла Мария. Черное платье переливалось в багровом
свете раскаленных стен, как догорающие угли. Черные вьющиеся волосы, алые губы, большие
полубезумные глаза.
- Ну же!
Жан отвернулся, выдернул Копье и направился к Вацлаву.
- Берись!
Чех взялся за древко, и кровь перестала течь из раны, остановилась и засохла. Он
поднялся на ноги.
- Надо похоронить убитых, - сказал Плантар.
Мария разрыдалась и бросилась к Эммануилу. Легла рядом с ним, обняла за плечи,
зарылась лицом в складки черных одежд.
Вот они, мои убитые: друг, которого я дважды не спас, спаситель, которого помог убить, и
Господь, которого предал. Я подошел к Марку, встал на колени рядом с ним, взял его
коченеющую руку. Это уже было. Второй раз.
- Вторая смерть, - прошептал я.
Жан услышал.
- Это первая смерть, Пьер. Вторая уже была.
- Оставьте меня все!
- Пьер, пойдем. Я пошлю сюда людей. Мы всех поднимем наверх и похороним павших.
И Марка. Даже Эммануила.
Я молчал. Они ждали. Стало жарко. Откуда здесь такая жара?
- Смотрите!
Из дальних дверей в подземный храм, дымясь и шипя, медленно выползал язык
раскаленной лавы.
- Огненная река Эммануила, - сказал я.
- Уходим, быстро! - крикнул Жан. - Через храм, к противоположному выходу!
Я не поднялся с колен, даже не шевельнулся.
- Пьер! - заорал Жан.
- Да иди ты!
- Пьер, если ты хочешь найти смоковницу, на которой повеситься, то она наверху. Здесь
смоковницы не растут!
Если честность может ввергнуть в Преисподнюю, может ли гордыня из нее вытащить?
Жан унизил меня, публично назвав предателем. Я сам себя так называл, но это мое право, а не
его. Он нашел для меня правильные слова. Я поднялся на ноги.
- Ну? Пошли?
- Пошли.
Лава подобралась к телу Эммануила, и одежды его запылали. Мария так и не
шевельнулась, по-прежнему обнимая его.
Я бросился за Плантаром и у дверей храма еще успел увидеть язык лавы, медленно
подползающий к телу Марка.
Мы пробирались по правой стене, противоположной кресту. У его основания из стены
вырывался огненный поток и растекался лавовым озером. На кресте был распят человек. Седая
борода и седые волосы. Где-то я его видел. Трудно узнать того, кто распят на высоте
восьмиэтажного дома.
- Енох, - вздохнул отец Иоанн.
Я присмотрелся:
- Да, пожалуй.
Не могло быть и речи, чтобы снять его.
Лава текла к нашей стене. Метра три свободного пола, не больше. Мы бросились через
храм. Огонь тоже не стоял на месте. У дверей в следующий зал мы пронеслись по участку
шириной не более полуметра. Камень жег ноги через подошвы ботинок, и воздух обжигал
легкие.
Полукруглый зал был наполовину заполнен лавой, вытекающей из дверей храма. Огонь
подбирался к выходу в туннель. Я усмехнулся. Теперь нас не спасет даже скорость. Туннель
был закрыт такой же гладкой скалой, что и выход из колодца с винтовой лестницей.
Тереза бросилась к двери и коснулась ее руками. В камне начал медленно разгораться
золотистый свет. Слишком медленно! Лава подползла к скале, коснулась камня и неуклонно
подбиралась к подолу ее платья. И тогда скала треснула и осыпалась грудой мелких камней.
Мы бросились в проем.
Туннель с гладкими стенами, точно такой же, как описывал Марк. Только за нашими
спинами шипит и вспыхивает лавовый поток, отбрасывая на камень алые сполохи. Впереди
должна быть лестница.
Я задыхался. Плантар с Вацлавом остановились у лестницы. Жан вернулся на десяток
метров, подал руку Иоанну, чтобы тот мог на нее опереться, взял под руку меня и дотянул нас
до лестницы.
- Теперь наверх!
Жан пропустил всех вперед и встал замыкающим, точнее погонщиком.
- Давай, давай, Пьер! А то нам обожжет пятки.
Мы оказались в покоях Эммануила перед огромным окном во всю стену. Я помнил эту
комнату, здесь он провожал меня в Париж.
Окно пылало. Точнее, пылал Храм, и небо над ним пульсировало и билось алым. Из
центра купола вырывался фонтан огня, и стеклянные стены преломляли и умножали это пламя,
сияя гигантским костром.
- Смотрите! - закричал я.
Я обернулся. Жан, Вацлав, отец Иоанн. Тереза исчезла.
- Сейчас то же самое будет здесь, - сказал Плантар. - Пьер, как отсюда выйти?
- У дверей должна быть охрана. Пойдемте, я вас проведу.
У дверей стоял Алекс.
- Господин Болотов? - с некоторым удивлением спросил он и покосился на моих
спутников. - Кто эти люди?
- Алекс! Ты что, ничего не знаешь? Храм горит! Смотри!
Я распахнул двери и втолкнул его в комнату.
- О, Господи! - прошептал он.
- Лава течет по подземным галереям. С минуты на минуту будет здесь. Оповести людей!
Внутренняя связь работает?
- Пять минут назад работала.
- Хоть это в порядке! Все! Действуй!
- Слушаюсь!
- Пошли, - шепнул я остальным.
Мы выскочили на улицу вместе с толпой перепуганных людей. Никто уже не спрашивал,
кто мы и зачем. Все думали только о спасении.
Наш микроавтобус остался у подножия Храмовой горы. Возвращаться туда - безумие.
Скорее всего от него остался один обгоревший остов. Мои спутники были слишком праведны,
чтобы сообразить угнать машину или заняться мародерством, воспользовавшись неразберихой.
А посему мы шли пешком. Точнее, бежали.
За спиной послышался грохот. Я обернулся: в центре цитадели рванулся к небу такой же
огненный фонтан, как над Храмом. Полетел пепел.
ГЛАВА 4
Где-то через полчаса я постиг пользу добродетели: все улицы были забиты пробками.
Передвигаться на своих двоих оказалось наиболее разумным. За нами текла лава, поджигая
город.
Мы поднялись на гору к западу от Иерусалима. Лава добралась до подножия и начала
обтекать препятствие. Под нами лежал пылающий город.
Плантар что-то тихо говорил отцу Иоанну.
- Ты мог их не положить? - спросил святой.
- Я мог умереть вместе с ними.
- А нам прикажешь избирать нового короля? Сейчас, да? Самое время! Нашел, кого
слушать!
Лава растекалась по долине. Я увидел, как она подобралась к Двараке, и летающий остров
запылал. Я представил, как горят ее райские сады, и белые дворцы чернеют от гари и пепла.
Было холодно. Падал медленный мокрый снег, смешанный с пеплом. Рыцари Грааля
сбросили верхнюю одежду перед сражением в жарком Эммануиловом подземелье. И она
осталась там и сгорела в пламени огненной реки. Мне не довелось сражаться и незачем было
избавляться от сковывающей движения куртки. Так что я оказался единственным обладателем
таковой.
Вацлав посматривал то на мою куртку, то на порванную и окровавленную рубашку
Плантара. Взгляд был очень выразительным. Я плюнул, снял куртку и накинул ее на плечи
Жану.
- Мне не холодно, - сказал он. - Не надо, Пьер.
- Пневмонию заработаешь - твои ребятки меня живьем съедят.
- Не заработаю. У нас же Копье. Оно не только раны исцеляет.
- Да ладно! Дай мне возможность продемонстрировать им мое самоотречение.
Пойдемте, здесь наверняка есть какой-нибудь грот.
Жан предпринял попытку перевесить мою куртку на отца Иоанна. Тот отказался. Ему-то
пневмония по определению не грозит. Слава Богу, две тысячи лет без этой напасти, хотя погода
бывала и похуже. А избирать нового короля - геморрой тот еще. Избавь уж нас, государь, от
этой мороки.
Мы нашли маленькую пещеру и укрылись от ветра. Развели огонь. У Вацлава, курившего
трубку, нашлась при себе зажигалка. От несерьезных веточек, росших по склонам, тепла было
немного. Плантар сидел на камне у огня, в моей куртке, так и наброшенной на плечи, и
укоризненно смотрел на Вацлава. Тот пожал плечами и зажег трубку. Его табак никак нельзя
было назвать "смердящим зельем", он благоухал. Очень дорогой табак.
- Вацлав! - окликнул Иоанн.
- Последняя пачка, отче! Как кончится - так все.
Отец Иоанн вздохнул и отвернулся.
В свете костра я посмотрел на свои руки. Знак был на месте.
- Жан, почему?
Он проследил за моим взглядом, но промолчал.
- Жан! Разве я вам не помог?
- Помог, даже очень. Мы бы без тебя не вошли и не вышли, и застряли в колодце, а
Филипп расстрелял бы нас по очереди.
- Тогда почему?
- Будь моя воля - я бы его убрал, но с Богом не торгуются, Пьер.
- Чего же еще? Я уже прошел через адское пламя. В колодце на лестнице, пока вы
сражались. Ты бы знал, каково мне было! Этого мало?
- Это было не адское пламя, это божественная благодать, - улыбнулся Жан.
- Это? Божественная благодать?
- Ну-у, на кого изливается... Понимаешь, она выжигает дурную часть души. Поначалу
всем плохо. Боль, смешанная с неземной радостью.
- Чем же я так плох? Я даже на службе у Эммануила людям помогал!
- Понятно, почему ты ему служил. У вас с ним грехи одинаковые. Родство душ.
- Гордыня, говоришь?
Он улыбнулся.
- Да ладно, Пьер. Все мы одинаковые.
- Кто "мы"?
- Люди.
Утром мы продолжили путь. Я посмотрел в долину: на месте святого города лежало
черное базальтовое плато.
В центре, там, где когда-то был Храм, возник столб дыма. Оформился в темную колонну и
пополз на запад. А в той же точке уже рос следующий.
- Джинны! - прошептал я.
Плантар оглянулся.
Вереница черных вихрей плыла к дороге на Тель-Авив, где еще стояла автомобильная
пробка, не рассосавшаяся с ночи.
Черный вихрь наплыл на крайний автомобиль, вспыхнул красным, и раздался взрыв.
Потом еще. Дорога, забитая автомобилями, превращалась в огненную реку. Я услышал крики.
Отовсюду: с дороги и с гор. Мы были далеко не единственными, нашедшими здесь спасение.
Люди выпрыгивали из машин перед приближающимся пламенем и пытались бежать в
пустыню. Войско джиннов выросло, словно нажравшись огня, черные вихри оформились в
гигантские человеческие фигуры и налились пламенем. А из колодца в базальтовом плато, там,
где стоял Храм, уже лезла новая нечисть. Черные приземистые человечки, похожие на пауков, и
крылатые твари, напоминавшие доисторических птиц. Они с криками взвивались в небо и
собирались в черные стаи.
Силы, сдерживаемые Эммануилом, вылезли на поверхность и обрели свободу. Это был
тот самый хаос, которого я так боялся в Риме, только куда хуже.
- Надо бы предупредить своих, - задумчиво проговорил я.
Легко сказать! Мобильная связь уже более месяца работает по два-три часа в сутки, когда
дают электричество. В том, что теперь она вообще не работает, я был практически уверен.
- Они к нам не сунутся, - сказал Плантар. - Место намоленное.
Мы старались держаться подальше от дорог, шли по пустыням и скалам. Снег прошел, и
камни тут же высохли. Ни воды, ни еды у нас не было.
Мы ввалились в нашу пещеру только вечером. Голодные, замерзшие, с губами,
пересохшими от жажды. Люди Плантара были живы и ждали. Нас чуть не на руках отнесли к
костру.
Какая же благодать горячий чай и гороховая похлебка! Все-таки все мы сволочи. Только
нажравшись, вспомнили о тех, кто погиб. Выпили причастное вино за помин их душ. У стены
пещеры стояла осиротевшая Димина гитара.
Мы с Терезой сидели у костра под звездным небом в той же бесконечной плоской
пустыне, которую я уже видел во сне. Я смотрел на свои руки, протянутые над огнем, точнее,
на Эммануилову печать.
- Почему, Тереза?
- Ты молился о том, чтобы она исчезла?
- Я действовал. Разве я мало сделал? По справедливости Он должен был ее снять.
- По справедливости мы все должны быть в Аду.
- Тогда все бессмысленно. Зачем нужен отбор с таким результатом?
- Не нам исследовать пути Всевышнего. И предлагать ему плату не нам. Ему и так все
принадлежит. - Она указала взглядом на мои руки. - Ты бы поменьше туда смотрел.
- Ладно, обещаю.
Утром нам удалось поймать "Радио Тель-Авива". Оно уже давно работало в таком же
режиме, как сотовая связь. А на этот раз диктор и вовсе сообщил, что они на автономном
питании и больше пятнадцати минут не протянут.
Огненные вихри пришли с востока и подожгли город. Здания пылают, полиция и
пожарные не справляются. Неизвестные черные убийцы преследуют людей независимо от
возраста, пола, национальности и благосостояния. То же передают из Хайфы. Огненные вихри
видели по дороге на Дамаск.
Я сидел на камне и смотрел на свои руки. Вспомнил обещание, данное Терезе, и
перевернул их ладонями вверх. Рядом хлебом и чаем завтракал Жан.
- Может, тебе не стоило его убивать, - проговорил я. - При Эммануиле такого не
было.
Он покачал головой.
- Это случилось бы рано или поздно. Он бы не удержал власть. Он освободил силы,
которыми уже не мог управлять. Я сам удивляюсь, насколько легко мы с ним справились. Он не
удержал Копья Судьбы. Значит, был слишком слаб, чтобы править миром. Зло само изживает
себя. Оно обречено с самого начала, потому что держится не на любви, а на ненависти.
Ненависть - не опора.
- Зачем же надо было с такими потерями его убивать?
- Он бы нашел способ убедить народ в своей невиновности в том, что происходит, и увел
за собой в бездну еще многих и многих. Мы не предотвратили Конец Света, боюсь, что даже не
отодвинули - слишком поздно. Но мы смягчили падение.
- И что мне с этим делать? - я вернул руки в прежнее положение.
Жан мельком взглянул на Знак.
- На мессу сходи. Хуже, чем вчера, не будет.
- Не вижу смысла изо дня в день ходить на концерт с одним и тем же репертуаром.
Плантар тяжко вздохнул.
- Ну что тебе делать после этого? Хоть один раз сходи.
Один раз я сходил. Даже не вырубился. Удовольствия мало, но вполне терпимо. Знак
горел.
Плантар искренне порадовался. Приятно порадовать хорошего человека. Я задумался,
насколько Жан хороший человек. В своей системе ценностей, несомненно, да. Насколько
близки наши системы ценностей?
Он убил Марка. Но это был уже не Марк?.. Марк покончил жизнь самоубийством, введя
себе смертельную дозу наркотика. Жан здесь ни при чем. Здесь при чем Эммануил. Я утешал
себя подобными размышлениями, но без особого успеха. Я вполне мог общаться с Плантаром и
даже прислушиваться к его советам, но не ему выводить меня к Свету. Для этого нужен
человек, который ничем себя не запятнал. Жан оставался для меня убийцей моего друга.
- Попробуй исповедоваться, - сказал Жан.
- Кому? Иоанну?
- Почему бы нет? Это очень хороший вариант.
- Только не ему!
Честно говоря, на исповедь меня мог сподвигнуть только Конец Света. Я даже к
психоаналитикам не ходил - считал слабостью.
- Ладно, твоя воля, - Жан вздохнул еще тяжелее.
- Понимаешь, я человек действия. Мне легче сделать что-нибудь, а не исповедоваться и
молиться.
- "В начале было дело - вот в чем суть", - процитировал Жан. - Пьер! Внешнего без
внутреннего не бывает.
- Хорошо... Может быть... Но кому-нибудь другому.
- Найду - не отвертишься! - резюмировал Плантар.
Мы прожили в нашей пещере еще около недели, слушая отрывочные сообщения о
разорении все новых городов. Волна разрушения добралась до Каира и Багдада.
- Надо уходить отсюда, - сказал Жан.
- Куда?
- В Европу, там большая часть общины.
- Я останусь, - сказал отец Иоанн. - На Елеонской горе должен состояться Суд Божий,
и я буду ждать его здесь.
- Божий Суд меня нигде не минует: в Европе или в Святой Земле. Благословите, отче.
Он преклонил колени перед Иоанном, и тот произнес слова благословения. Жан встал, и
они обнялись.
- Пьер, ты остаешься?
- Нет, я с тобой.
Дело было не столько в Плантаре, никаких верноподданнических чувств к нему я не
испытывал, хотя с ним было несколько легче, чем с Иоанном Богословом. Просто Европа
нравилась мне куда больше, чем эта пустынная земля.
Мы за день добрались до Яффского порта: Жан, Вацлав и я. Порт был частью разрушен,
частью сожжен. У набережной качались остовы обгоревших яхт: черные скелеты кораблей под
пасмурным осенним небом. Жан недолго искал свою. На черном боку судна еще можно было
разобрать полусожженное слово "Парцифаль". Восстановлению судно не подлежало.
Попытка арендовать яхту не привела ни к чему. Жан предложил хозяину перстень, явно
очень дорогой и, очевидно, фамильный. Хозяин только усмехнулся: "Сейчас хлеб дороже этих
побрякушек!" Эммануилова кредитная система, и так трещавшая по швам из-за дефицита
электричества, с его смертью рухнула в один миг.
- В Акре много наших, - сказал Вацлав. - Попробуем там.
В Акре нам улыбнулась удача. Здесь была подпольная резиденция неприсягнувших
госпитальеров. Подпольная в буквальном смысле. Нас угощали в подземной трапезной в
романском стиле. Вполне средневековые факелы чадили на стенах ввиду отсутствия
электричества. Плантара приняли с распростертыми объятиями, на меня даже не особенно
косились. Практически у всех были фальшивые Знаки, а мою физиономию за последний месяц
успели подзабыть. Да и кому придет в голову искать бывшего апостола Эммануила в одной
компании с государем "погибших"? Так, похож...
Во время трапезы не произошло ничего примечательного, кроме прелюбопытной байки,
рассказанной одним из рыцарей. Говорят, перед "войском демонов" идет красивая
черноволосая женщина с безумными глазами и несет чашу, словно вырезанную из огромного
изумруда. И предлагает всем: "Испей, это. вода жизни!" В чаше у нее огонь. И джинны ей
подчиняются.
Мария. Если пули не берут воскрешенных Эммануилом, почему должен брать огонь? Я
был уверен: она.
В отличие от соседней Хайфы, выжженной дотла, Акра была почти не тронута
нашествием бывшего Эммануилова войска. Так что яхта для нас нашлась. Шестиместка без
особых наворотов. Мы были рады до смерти.
Плантар уговаривал рыцарей покинуть город и отправляться в Европу. Это кончилось
тем, что одиннадцать госпитальеров вызвались сопровождать Жана в качестве его гвардии: трое
должны были плыть на нашей яхте, остальные в двух яхтах сопровождения. Среди первых
троих был один русский Олег Белозерский. Я все больше убеждался, что русские есть
абсолютно везде. Двое других - французы, Ришар де Вилье и Антуан де Ком.
Яхты покачивались на свинцовых волнах осеннего моря. Я посмотрел на город. Сначала я
увидел дым, поднимающийся над старым городом, потом пламя.
- Жан!
Он проследил за моим взглядом. Рядом с первым вспыхнуло еще два пожара, словно дома
были облиты бензином.
- Это то же самое! - сказал я.
Жан кивнул.
- Ребята, быстрее! - крикнул он.
Мы взошли на борт и ждали, пока загрузятся остальные.
Город пылал. И пламя текло вниз, в порт.
- Отдать швартовы! - наконец с облегчением приказал Жан.
Огненное войско появилось на набережной. Нас обдало жаром. Впереди шла Мария и
несла чашу. Черные волосы слегка шевелились от ветра, словно щупальца или змеи.
Неестественно алые губы приоткрыты, словно для поцелуя. Она подошла к самому краю
причала, увидела меня.
- Испей, Пьетрос! Это вода жизни!
Исходивший от нее призыв был почти столь же силен, что и от Эммануила, словно она
унаследовала часть его души. Манящее дыхание бездны. Броситься и сгореть.
- Нет! - крикнул я.
Гигантские в два этажа воины в красном стояли у нее за спиной, лица закрыты черными
полумасками, огненные глаза, мечи из пламени и черные щиты. Один из джиннов поднял меч,
указал им вперед и шагнул в воду. Море закипело. Они были метрах в десяти от нас. Только
наклониться и рубануть мечом. Я боролся с желанием закрыть глаза.
Паруса наполнил ветер. Я поразился, насколько это эффективный двигатель: яхты летели
вперед, вон из хайфской бухты. Мы оторвались.
Берег затянуло пеленой пара, скрыв от нас огненное войско.
Если не считать огненных провожатых на причале, наше путешествие началось довольно
спокойно. Три дня дул попутный ветер, и мы шли со скоростью семь-восемь узлов. Но на
четвертый день погода испортилась.
Шквал налетел неожиданно, и, когда мы убирали грот, он с грохотом бил о ванты. Яхта то
уходила носом в волну, то ложилась парусами на воду, и море кипело, как адский котел.
Большой стаксель так и не успели убрать, и его порвало. Провозились незнамо сколько и
заменили наконец штормовым.
Отличать грот от стакселя и в уме пересчитывать узлы в километры в час я научился в
первый день. С теорией у меня всегда было гораздо лучше, чем с практикой. На практике я мог
только, как кукла, исполнять приказы Жана. Оказывается, он умел ругаться. До этого я считал,
что бранные слова у него то ли в глубоком пассиве, то ли он их вообще не знает.
Ветер был шестьдесят-семьдесят узлов. Я в кровь изодрал ладони о фал. Мы выбросили
плавучий якорь. Жан и Олег хором читали "Pater noster", но из-за свиста ветра и шума волн до
меня долетали только отдельные слова. Яхту положило на бок, мачта с грохотом ударила о
воду, словно это был камень, и треснула у основания. Теперь мы молились только о том, чтобы
она дотянула до конца шторма.
Вацлав орал, что надо было ставить кливер, а не штормовой стаксель, и обзывал первый
носовым платком.
- Помолчи! - прикрикнул Жан.
Что либо менять было уже поздно.
Двое суток мы практически не ели. В шторм не поготовишь: то мучаешься с парусами, то
выкачиваешь воду из трюма. В довершение всего у нас сломалась помпа. Но, слава Богу, из
шторма вышли живыми, хотя и потрепанными.
Правда, яхты сопровождения разметало по морю, и мы их потеряли. Потом Вацлав
заметил, что бывает и хуже, мы, в общем-то, легко отделались. В ураганы ветер бывает и сто
семьдесят узлов.
Подумывали о том, не зайти ли на Мальту ремонтироваться. Парус не критичен, это не
регата. Два штормовых стакселя не заменят большого, но по спокойной погоде можно
поставить геную. А вот состояние мачты пугает. Еще одного шторма она точно не выдержит.
Ночью небо, постоянно закрытое то тучами, то частицами пепла от многочисленных
извержений, вдруг очистилось. Над нашей хромой мачтой слегка покачивался и отражался в
глади моря Юпитер. Полный штиль. Так иногда тяжелобольной вдруг приходит в себя перед
смертью, но только чтобы успеть попрощаться. Это чистое небо, полное звезд, напоминало
последнюю вспышку сознания перед концом.
Мы все вылезли на палубу. Вацлав стоял на носу, курил, как заправский капитан, и
трепался с Антуаном и Ришаром. Жан расположился у мачты любоваться небесами, а Олег
сидел на корме и наигрывал на гитаре, чем живо напомнил мне Диму Раевского.
Настроил, пробежал пальцами по струнам и наконец начал петь:
На зеркальный мираж, в даль, за облачный кряж,
все идут пилигримы.
Если б я был пророк, я сказал бы вам: будьте любимы!
Это так же легко, как смеяться, и, кто бы ты ни был,
Жизнь похожа на фарс с эпилогом в безоблачном небе!
Голос совсем другой, выше и чище. Поставленный голос.
Я плюхнулся рядом с Олегом.
- Ты давно с государем? - спросил он.
- Около месяца.
- А до того?
- До того была совсем другая история.
Я посмотрел на его руку, которой он перебирал струны. Вероятно, его фальшивый Знак
представлял собой смываемую татуировку, поскольку побледнел после двухдневного шторма и
утратил два щупальца из трех.
Олег проследил за моим взглядом.
- А-а! Я его совсем сотру. Теперь в этом нет необходимости. Да и была ли? У государя
его не было никогда - значит, такое возможно. Все наша слабость. А у тебя что, татуировка?
- Не совсем.
- А что не сотрешь?
- Это оказалось очень сложным делом. Месяц пытаюсь.
- Олежа, отстань от него! - окликнул Плантар.
Тут я сообразил, что мы говорили по-французски. Конечно, как же Белозерский мог
посметь говорить при "государе" на непонятном ему языке.
- Ну почему же? - усмехнулся я. - Я вовсе не собираюсь скрывать, кто я на самом
деле. Олег, тебе мое лицо никого не напоминает?
Он задумался.
- У Антихриста был один апостол, Петр Болотов. Вы немного похожи...
Он запнулся. Совпадали не только внешность, но также имя и национальность. Видимо,
он вспомнил и фразу Марии, и в мозгах у него замкнуло. На лице Олега отразилось понимание,
и челюсть у него отвисла.
Я наслаждался произведенным впечатлением. Жан укоризненно смотрел на меня. Да,
конечно, это форма гордыни - ввести своего собеседника в состояние отвисшей челюсти,
несмотря на то что ошарашенный после этого явно будет относиться к тебе хуже.
- Как? - спросил Олег.
- Пусть Пьер сам рассказывает, - ответил Жан. - Я скажу только, что он нам очень
помог.
Исповедоваться Олегу, слава Богу, не пришлось. Потому что
...Поділитися у соцмережах
