Жанр: Фантастика
Рассказы
...вдвоем тесно. Ведь так?
И вдруг голос его срывается в наждачный хрип:
- Но вы не можете сделать этого. Не можете уничтожить подобного себе. А еще вы
учитываете последствия. Социальные последствия! Так или нет?
И снова он прав. Не нужно даже показывать это.
- Ну а если так...
Володя выпрямляется. Он неотрывно смотрит глаза в глаза, и я вдруг вижу, что веки
его воспалены и в желтизне зрачков застыла мутная непроглядная тоска. Мне страшно; я
словно смотрю в зеркало.
- Если так, Леонид Романович, я предлагаю вам обмен ненавистью!
Кончилась выдержка! Он говорит теперь быстро и сбивчиво, путаясь, сам себя
перебивая и одергивая, как я сам изредка, когда молчать совсем уже невмоготу и нельзя не
сорваться в хрип, и слава Богу, если только в хрип, а не в слезы.
У Володи беда. Такая же, как и у меня. Или не такая. Неважно. Суть обиды мне не
понять, как и Володе непонятна суть моего чувства к Аннушке. Но мы связаны. Импульс
ненависти, понятно, Леонид Романович? Нет? Ну и не надо. Главное мне ясно. Самое
главное, что мы - и больше никто! - способны друг друга спасти.
- Только минута, Леонид Романович! Одна минута объективного времени. И у нас, и у
вас. Может, и меньше. Но вы будете лицом к лицу с _ним_, и вы _его_ узнаете. А я - здесь -
узнаю _ее_. Вам ясно? Минута - это очень, очень много. После - обратный обмен.
Невероятно, но он достает из кармана "беломорину", заламывает мундштук, чиркает
спичкой и глубоко-глубоко затягивается. Пальцы у него ярко-желтые от табака, я только
сейчас это заметил. А на щеках выступают ярко-красные пятна.
- Вы понимаете? Понимаете? Алиби, полное алиби! Вы сейчас дома, свидетелей
десятки. _Она_ в другом городе, не так ли? Очевидцам даже не поверят, когда они станут
лепетать про зеленого жука... как не поверят и тем, кто в моем мире увидит чудовище,
подобное вам... простите, Леонид Романович...
Третья затяжка - и в ноздри бьет вонь паленой бумаги.
Володя давит окурок в кофейной гуще. Теперь его никак не назовешь лощеным
джентльменом.
- И последнее. Запомните хорошенько: вы не убийца. И никогда им не были. Вы
раздавите жука. Мерзкого зеленого жука. Существо. Нечто. Больше того, возможно, это
будет всего лишь наваждением, как и весь наш разговор. Вы ведь меня понимаете?
Он с силой провел по лицу ладонью - сверху вниз. Помолчал. И закончил фразу
почти спокойно:
- Разумеется, эти же доводы действительны и для меня.
Если бы в висках не постукивали крохотные острые молоточки, я решил бы, что тоже
почти спокоен. Но они частили. Да еще в груди, чуть ниже солнечного сплетения, ворочался
тяжелый сгусток, подталкивая вверх тошноту.
Миловидное, несколько кошачье, совсем немножко подкрашенное лицо мелькнуло
перед глазами, заслонив Володю. Аннушка посмотрела словно бы даже жалеючи, с эдаким
привычно-презрительным превосходством. И когда трудно, словно сквозь вату, в уши
пробился медленный голос, совсем незнакомый, я не сразу понял, что этот голос - мой.
- Гарантии?
- Абсолютные! - откликнулся Володя. - Ненависть размыкается в момент
удовлетворения. Вы не сможете вернуться из моего мира, не сделав необходимого. Я
соответственно из вашего.
Мы встали одновременно, словно связанные пуповиной. В сущности, так оно и было
на самом деле.
- Итак, Леонид Романович, вы окажетесь прямо перед _ним_...
- Простите, Володя, но я еще не...
- Ошибаетесь, друг мой. Вы уже решили.
Он опять улыбнулся. И эта улыбка была последним, что увидел я перед тем, как
полыхнула вспышка, а может быть, вовсе и не вспышка, я не знаю, как это назвать -
мгновенный, ясно _слышимый_ вскрик всех оттенков красного, от нежно-розового до
темного, почти фиолетового пурпура; она ударила меня вхлест, до боли, и разошлась
радужными кругами, а когда круги поблекли и улеглись, я стоял на черной земле почти по
колено в мельчайшей сине-зеленой пыли, и вокруг замерли в странных позах зеленые,
сизые, темно-серые жуки; ветер свистел в ушах незнакомым свистом, я никогда не слышал
такого ветра, и запахи рвали грудь - чужие запахи чужого мира...
...но я почти не видел окружающего, потому что прямо передо мной стоял жук, такой
же, как и все, - или не такой?! - он ничем не отличался от прочих, совсем-совсем ничем...
...но, глядя на него, я ощутил, как мгновенно морозные иголки ударили в кончики
пальцев, мягко подломились ноги, под ложечкой шевельнулся горячий ком...
И я уже знал, что нам двоим - мне и этому, конкретно этому и никакому иному жуку -
тесно на Земле, на его Земле и на моей, и на всех Землях, сколько их там есть, тесно...
...и что один из нас не уйдет с этого места.
А он стоял, замерев в непонимании и страхе передо мной, непонятным и чужим, но
спустя миг, видимо, понял что-то и торопливо взмахнул верхним левым щупальцем, целясь
мне в лицо; щупальце кончалось когтем, острым, как золингенское лезвие моего деда, и оно
летело прямо в цель, но я был готов чуть раньше...
...и я ударил его изо всех сил - по граненым глазам и вниз, ломая усики...
...шею опалило острой болью, но все это было уже бесполезно: жук отжил свое... и я
прыгнул на него, упавшего, с хрустом проломил мозаичное хитиновое брюшко, провернулся
на месте и еще раз подпрыгнул, разбрызгивая синеватую слизь...
И в этот момент меня ослепило коротким сполохом.
Я зажмурился. А когда огненные переливы стихли, не было вокруг ни черной земли,
ни серой пыли, ни жуков.
Ни даже кофе и бисквитов.
Только мокрая от пота постель и я, трясущийся в ознобе. Да еще боль в неловко
подвернутой шее. И мелкий, занудливый комариный писк, неумолчное "зззззззз", то
подпрыгивающее, то снова монотонно впивающееся в мозг; звенело, привзвизгивало,
подзвякивало; все сильнее, и сильнее, и еще сильнее, словно после аттракционацентрифуги.
Это невозможно было вытерпеть...
3
...и я проснулся.
Меня вообще-то сложно разбудить, именно поэтому я и поставил такой звонок -
резкий, как плетка, вматывающийся в нервы. Правда, тогда я еще работал в школе, а в
школу опаздывать никак нельзя; на завод тоже, наверное, нельзя, но все же школа - это
святое: дети не фрезерные станки, это люди, их следует уважать, если хочешь, чтобы они
захотели взять у тебя что-то. А я хотел. И, больше того, видимо, что-то получилось, если
они по сей день захаживают ко мне на огонек.
А гонорары пошли уже потом. Я сначала не поверил, потом поверил и удивился, а
потом привык, обрел свободу и зажил относительно вольной жизнью литературного шакала.
Звонок теперь был анахронизмом, но проклятая привычка ложиться не раньше трех
привела к тому, что просыпаюсь около полудня, а это плохо. Поэтому я не стал менять
визгливое чудо на что-либо манерно шелестящее. Пускай будят. Тем паче, тетя Вера с
почтой долго ждать не любит.
Я сорвался с кровати, словно горный орел, красивым, плавным прыжком вынесся к
двери, распахнул ее и озадаченно выглянул на идеально пустую лестничную клетку. Никого
и ничего. А в дверь, между прочим, звонили, пока я не щелкнул замком...
Некоторое время я безрадостно размышлял о слуховых галлюцинациях. Потом
затворил дверь, опустил собачку, покачал головой...
...и вскрикнул.
Шею больно щипнуло.
Я подошел к зеркалу. Небритое, сильно помятое лицо хмуро поглядело на меня
тоскливыми глазами. Привычное, нелюбимое, но единственное. Очень знакомое. Вот только
не было вчера этого шрама. Вернее, даже не шрама, а царапины - глубокой, правда, но
царапины, тонкой и прямой, словно кто-то исхитрился полоснуть вдоль щеки до самой шеи
золингенским лезвием, но не рассчитал, удар вышел слабый и, вместо того чтобы
перехватить глотку, всего лишь оцарапал кожу.
Однако же, подумал я. У религиозных фанатиков бывает так: доводят себя до
воплощения страстей Господних наяву. А тут у тебя, парень, без всякого фанатизма шрамы
возникают. Хотя... как сказать.
Снова кольнуло. Щека дернулась. И я понял, хотя и не сразу, что не могу остановить
тик. Отчетливо вспомнился сон. Всего лишь сон! - но с хрусткой ясностью привиделся жук;
он стоял передо мною, слабо шевеля щупальцами, и усики его мелко дрожали.
Господи, да ведь ему было страшно, вдруг понял я. Очень страшно и очень больно.
Ведь это действительно больно, когда восемьдесят три кило живого веса прыгают на
хрупкий хитин, проламывают грудь и утопают в ней почти по колено. И последняя мысль: за
что?!
Спокойно, парень. Я сильно ущипнул себя за ухо и обрадовался, почувствовав боль.
Не ту, от которой умираешь, а нормальную боль бодрствующего человека. Спокойно. Это -
сон. Всего лишь. Бывает. Успокойся. Иначе свихнешься прямо здесь, в собственной
прихожей.
Подожди до вечера. Вечером Славка придет с работы, и ты пойдешь к нему.
Вообще-то в последнее время мы общаемся чересчур редко, во всяком случае всерьез,
чаще просто легкий треп в смешанной компании. Раньше было иначе. Хотя раньше мы
были помоложе. И потом, у бизнесменов вечно нет времени. А с другой стороны, время -
деньги, а какой же это бизнесмен, если у него нет денег? А еще с одной стороны, откуда у
них деньги при таком правительстве, тем более в такой стране?
Лучше всего успокаивают нервы забавные логические цепочки. В конце концов
Славка по крайней мере умеет выслушать. Может, в том и штука, что слишком редко
удается выговориться...
Тик унялся. Парень в зеркале не стал менее помятым, спутанные волосы липли ко
лбу, обнажая совершенно наглую утреннюю лысину, но щека, слава Богу, разгладилась.
- Спасибо! - внятно поблагодарил я нервную систему. Не скажу, что мой голос
ангельски музыкален, но это еще одно доказательство, что я наконец проснулся.
А еще можно поглядеть в окно.
Я прошел на кухню, настежь распахнул створки и перегнулся через подоконник.
Четвертый этаж уже позволяет хлебнуть синевы, не подпорченной выхлопными газами.
Внизу торопливо, как в старом фильме, суетились люди, выныривая из-под зеленых
крон. Листва уже довольно густа; если сейчас прыгнуть вниз, то задержать не задержит, но
в морг доставят сильно поцарапанным.
Все сильнее щипала щека; царапина обиженно напоминала о себе. Я прикрыл
створки, оставив открытой форточку; открыл аптечку, добыл йод и пластырь. Теперь вата. Я
пошарил пальцами внутри аптечки, и что-то мягко шлепнулось на стол, сорвавшись с
верхней полки. Вернее, не что-то. Совсем даже не что-то. Пачка, перетянутая черной
аптечной резинкой. Толстенькая, сантиметров пять, не меньше. А может, и меньше. Не
ручаюсь. Раньше мне как-то не приходилось мерить сантиметрами портреты великого
физика Франклина.
- Спокойно, - сказал я вслух, уже не для системы, а для себя. Спокойно, Ленчик. Это
не лобзик. Это деньги.
Действительно, это был совсем не лобзик. А деньги. И даже очень деньги. Зеленые
купюры, слегка потрепанные, но именно слегка, а вовсе не замусоленные, во всяком случае
те, что сверху; внутри пачки, вполне возможно, были и не такие кондиционные.
Я присвистнул.
- А вот это зря, сынок, - сказали за спиной. - В доме свистишь - удачу выдуваешь.
Иди-ка сюда.
Свободно развалившись в кресле, перед журнальным столиком сидел
немолодой, но весьма крепкий на вид мулат с благородной, коротко подстриженной
сединой и спокойным, незапоминающимся лицом. В одной руке он держал рюмку, а другой
медленно вливал в еще одну емкость янтарный напиток из пузатенькой бутылки.
- Ну чего стоишь? Присаживайся! - он и не пытался изображать денди, но
грубоватость была незлобивой, почти приятельской. - Давай-давай, сколько ждать можно?
- Одну минуту, - ответил я.
- И штаны надень. Молод еще с дядькой без штанов говорить.
Я торопливо натянул брюки, накинул футболку, пригладил волосы, сел напротив
визитера и спросил впрямую:
- Вы сон или не сон?
Тон я сделал то что надо - отрывистый и напористый, под Глебушку Жеглова.
Старик, однако, попался матерый и напором моим нисколько не озаботился, а только
хмыкнул:
- Ты что, парень? Разве сон коньяк пить будет?
- Значит, вы от Володи?
- Володи? - седые, плохо подстриженные брови недоуменно приподнялись. А-а,
Володя... Ты про этого... - Он произнес нечто невразумительное, поморщился и покачал
головой. - Еще чего. С ним другие побеседуют.
Быстрый взгляд на часы.
- Думаю, уже побеседовали. Не мое дело. Мое дело с тобой поболтать, сынок...
Он лезет в карман и кладет на столик пачку баксов. Ту самую, стянутую аптечной
резинкой. Как он добыл ее из кухни, даже не поднявшись, остается гадать.
- Держи. Твое! - он перегнулся через столик и хлопнул меня по плечу. Ежели чего
другого нужно, говори. Разменяем. А то с первого раза хрен разберешься.
- Простите?
Едва ли стоило удивляться так ненатурально. Старик пожал плечами и прищурился.
- Не делайся пнем, парень, не надо. Не люблю. Лучше коньяк пей.
По утрам я предпочитаю чай. Но, присмотревшись к прищуру мулата, решил выпить.
И не пожалел.
- Ну?
- Ухх! - выдохнул я.
- Правильно, сынок.
Похожие на маслины глаза снова были широко раскрыты и искренне
доброжелательны.
- Понимаешь, Леня, под старость с утра ничего лучше нет, чем коньячишко. Не ваш,
ясное дело.
Он очень к месту сделал упор на вот это "не ваш". И после короткой паузы добавил:
- Ну что, Ленчик, показываться нужно или как?
Я торопливо качаю головой. Не надо, и так все ясно. Если я сейчас увижу зеленого
жука, то могу не выдержать. Слишком ясно помнит тело, как трещит и булькает под ногами.
Нет!
Кривую гримаску на синеватых губах можно счесть улыбкой; на миг обнажаются
белейшие, один в один, зубы.
- Ясно мыслишь, сынок, - старик хмыкает. - Это я так спрашивал, все равно
показываться нельзя, ради тебя же. Я ж не жук какой-нибудь... испарения всякие... а звать
меня можешь, мммм, дядя Фил...
Короткая пауза.
- А еще лучше Феликсом Наумовичем.
- Очень приятно.
- Ну, парень, слушай...
Феликс Наумович садится прямо, и под тонкой шерстяной водолазкой медленно
вздуваются громоздкие, совершенно не стариковские бугры. Он подкидывает пачку и ловит
ее.
- Бумага, сынок, твоя. Забирать не будем.
Информация простая и приятная. Автоматически отмечаю, что с однокомнатностью,
кажется, покончено. Но все же...
- Не суетись, Ленчик! - он так спокоен, что я успеваю позавидовать. Кто работает,
тому платят. А ты хотя пока что не у нас, но уже успел. Так что, считай, аванс.
Я все еще не понимаю. Вернее, стараюсь не понимать. Но под ложечкой вдруг
возникает холодок. А в тоне Феликса Наумовича проскальзывает, почти незаметно,
уважительная зависть знатока.
- Ты его, сынок, чисто сделал. Без помарок. Давно мы к нему подбирались, ох давно.
Но кто ж мокруху сработать может? Полудурка еще туда-сюда, а чтобы разумного...
Глубокий вдох. Выдох. И - бьюще:
- Тебе повезло, парень. Босс предлагает контракт.
У меня неплохая реакция. У Феликса Наумовича она, как и следовало ожидать, еще
лучше. Пачка не долетает до его лица, он перехватывает ее, почти не двинувшись,
подбрасывает, ловит и осторожно опускает на стол, ближе ко мне.
- А вот это зря. Ну ладно, на первый раз, считай, сошло. Тоже мне, миллионер...
бумагой швыряться.
- Вон отсюда!
Но он не обращает внимания.
- Сноровка у тебя, сынок, есть, а вот ума пока маловато. Поэтому слушай, что
говорю!
Не хочу слушать его. Но голос словно сел, и нет силы подняться, чтобы выкинуть
незваного гостя, да, собственно, это и не выйдет: есть в Феликсе Наумовиче что-то,
предостерегающее от попыток схватить за шиворот.
- Слушай, кому сказал!
И я слушаю.
Значит-ца, так. Есть некая организация. Что, как, где - этого мне знать ни к чему,
проживу дольше. Работа там сложная, иногда приходится кое-кого и убирать. (Да не
дрыгайся ты, - вставляет он, - не каждый же день.) Вот. А ликвидатором пахать
высокоразвитое существо неспособно по... мммм... ну, в общем, физиология мешает.
Отчего мне и предлагается. На постоянную. За гонорарами не постоят. Ну и технические
детали фирма тоже берет на себя; понятно, за безопасность ручаются.
- Ты, Ленчик, молчи и смекай: пропасть не дадут, уж очень нужен. И потом, у тебя
здесь, в твоем-то мирке, работы не предвидится еще лет семьсот. Не доросли вы еще до
серьезных контактов.
- Но почему я?
Разве это я спросил? Но отвечает Феликс Наумович мне, ласково и очень серьезно:
- Да ты же ненавидишь, сынок! Думаешь, Аннушку свою? Да тьфу с ней, с Аннушкой...
это ж такое дело: раз начал, и все, на всю жизнь обеспечен...
От тяжело вздыхает.
- Да ежели б я мог ненавидеть... они бы все у меня вот где сидели! Не бегал бы по
мелочам на старости лет.
Я очень сильно сжимаю кулаки. Ногти врезаются в кожу, и боль приносит
облегчение.
- Нет! - говорю я. - Вон отсюда!
Желтоватая кожа на щеках Феликса Наумовича слегка сереет; он очень плотно
прищуривается, но сохраняет спокойствие. Из папки, лежащей на краю стола, добывает
нечто и кидает мне.
- Гляди сюда, парень...
Ярким глянцевым пятном лежит на столике фотобуклет. Великолепно выполненный,
на прекрасной плотной бумаге, едва ли не объемный. Минимум текста. И вся гамма синего
и зеленого переливается на снимках.
На каждом - я. Я и жук.
Во всех ракурсах: слева, справа, фас, сверху, снизу, вполоборота, в еще какой-то
совсем невероятной проекции.
Я! - но и не я. Лицо зверя: побелевшие, почти без зрачков, глаза, зубы оскалены,
пальцы скрючены, и в уголках рта закипает белесая пена.
Вот: я бью жука по глазам. А вот: он падает и я прыгаю на него. И еще: я стою по
колено в нем и проворачиваюсь вокруг своей оси, а в стороны летят брызги темной слизи;
камера засекла момент поворота - все словно расплылось, но лицо видно отчетливо. И
наконец: жук, лежащий на черной почве. Он раздавлен, хитин переломан и смят,
расплющенный глаз висит на тоненькой ниточке, а над телом склонились несколько
внушительных жуков в одинаковых черно-белых накидках.
Глотку сводит. Я пытаюсь встать; мне нужно успеть к раковине, пока коньяк не
брызнул наружу. Но ноги словно из ваты. А тошнота медленно успокаивается, подчиняясь
хрипловатому властному голосу Феликса Наумовича.
- Вот так, Ленчик. Так оно и бывает. Первый миллион налопатишь, тогда и кричи
"вон". А пока что сиди тихо...
Я не заметил, когда он успел пересесть. Теперь он рядом, сидит на подлокотнике
моего кресла.
- Думаешь, алиби у тебя, сынок? Пыль это, а не алиби. Ежели полиции ихней эти
снимочки подкинуть, считай - кранты. Даже спрашивать у ваших властей не будут, какой
смысл с недоразвитыми болтать. Изымут и "здрасьте" не скажут. А тянет работка твоя лет
на семь каторги. А тамошняя каторга...
Он умолкает, на миг прижимается ко мне плечом, и в этот миг я узнаю, что такое
тамошняя каторга. И одного-единственного мгновения мне хватает, чтобы ужаснуться и
понять, что никогда и ни за что не хочу я оказаться в этом ядовито-зеленом, опутанном
черными разрядами аду.
- Нет! - кричу я.
На самом деле это вовсе не крик, для крика нет сил после того, что показал мне
Феликс Наумович. Но гостю хватает и хриплого шепота. Он встает, одергивает водолазку,
небрежно сует в полуоткрытую папку буклет и отечески смотрит на меня.
Мы молчим. Я - потому, что нечего сказать. Он - потому, что знает: я сломан. Я
согласен на все.
Уже у двери он останавливается.
- И главное, сынок, не трясись. Ты боссу сильно нужен, так что не пропадешь, если
глупостей не наделаешь. Понадобишься - к тебе зайдут. Пока!
Феликс Наумович уже исчез, а слова все висят в воздухе, кружатся надоедливыми
мухами. Их следует выгнать, но я не могу встать. Меня знобит. Болит щека, и губы искусаны
в кровь: я чувствую соленый привкус во рту.
Очень сильно ноет зуб.
Кроме боли - ничего. Только одна мысль: проснуться, проснуться, проснуться,
проснуться...
И я просыпаюсь.
Когда тетя Вера в гневе, лучше смириться и переждать.
Я стою, вытянув руки по швам, и старательно отвожу глаза, кошусь на кипу
журналов, а с глянцевой обложки "Нового времени" мне подмигивает товарищ Евтушенко
Евгений Александрович, снятый вполоборота в позе, изображающей совесть России. "СПИД
- НЕ СПИТ! " - информируют алые буквы, вчеканенные в глянец вокруг кепки "больше, чем
поэта". Лик Евгения Александровича иконописно гражданственен, словно бы заранее
отвергая всякие подозрения в авторстве презренных стишков.
А тетя Вера бушует. Но я, заспанный, несчастный, так неухожен и покорен, что
вековой инстинкт женщины из русского селенья постепенно усмиряет стихию.
Она протягивает мне кипу журналов и улыбается.
- Тебя бы в хорошие руки, Ленюшка, - звучит коронная фраза. - А то, пока
добудишься, весь участок обойти можно.
Я вымученно ухмыляюсь в ответ.
Бессмысленно объяснять, что почти две минуты я стоял под дверью, не решаясь
открыть. Сны кружили у стен, огрызаясь... бугрилась водолазка Феликса Наумовича, плавно
превращаясь в удлиненное породистое лицо Володи, и Володя грустно покачал головой и
снова стал Феликсом Наумовичем...
...а звонок трезвонил как взбесившийся, и я никак не мог заставить себя открыть...
...и наконец перед глазами мелькнула Аннушка - но, странное дело, в пальцах не
кольнуло изморозью, я даже обрадовался ей, я впервые подумал о ней спокойно, не как о
воплощенном зле, а просто как о человеке, плохом, правда...
...а почему, собственно, плохом? Или я так уж хорош, чтобы выносить приговоры? И
кто вообще хорош?.. В сущности, подумал я, отпусти Аннушка Маринку - и лучше ее для
меня на свете не будет, а значит - какой я судья?..
... Аннушка мелькнула и исчезла, и тогда я...
...наконец открыл хрипящую дверь.
И тетя Вера с порога развернула репрессии, но, выкричавшись, поутихла и снизошла
до беседы.
- Мама-то когда приедет?
- Не знаю, теть Вера, недели через три.
- Ну ладно, Ленюшка. До свидания.
Она тяжело побрела вниз, держась за перила и приохивая через каждые два-три
шага. В общем-то, она права: свинство просить пожилого человека таскать почту на
четвертый этаж. Надо будет пойти и поговорить с начальницей отделения. Пусть
оставляют. Не любит она этого, но как-нибудь договоримся.
Из-под тумбочки выглянул обрывок сна; он шевельнул сине-зелеными усами, и меня
передернуло от омерзения.
- Ликвидатор, - сказал я зеркалу. - Поздравляю. Привет боссу.
Опять свело. Всего, от холки до копчика, как собаку. Сон снова выглянул и зашипел и
шипел до тех пор, пока я не прогнал его, сунув голову под холодную воду.
А потом я насухо обтерся полотенцем, и еще раз облился мокрым холодом,
захлебнулся запахом хлорки, и опять обтерся, и поставил чайник, и заварил свежий чай, не
пожалев заварки.
Желтое солнце скакало по кухонной стене, янтарный кипяток светился в чашке,
свежая булка и свежая пресса тихо спорили, за что я примусь раньше.
Булка была одна, а прессы много. Я уже рассортировал ее, отложив толстые
журналы на угол. Это потом. "Новое время", "Комсомолку" и "Литературку" - поближе. Их - с
чаем.
А вот "Аргументы" можно прямо сейчас, пока не остыло.
Я быстро пролистал газетку. Все нормально. Только странно, что еще существуем. А
так - ничего особенного. Разве что запоздавшая лет на семь статья о некоем Абдуллятифе
(Ицике) Шнеерзоне, из _когорты_. Два кандидата наук из Средней Азии степенно выясняли,
кто же таков есть А. Шнеерзон, если по приказу Николая Иваныча собственноручно
расстрелял генерала И. с женой и тремя детьми, а годом позже был собственноручно же
расстрелян Лаврентий Палычем за попытку сообщить вождю народов о своих угрызениях
совести.
"Такие люди, как Абдуллятиф Шнеерзон, строили фундамент нашей суверенной
демократической государственности! ", - с невинным оптимизмом резюмировали азиаты.
Еще не успел я покончить со Шнеерзоном, как позвонила Люда. Или Таня? Я их
всегда путаю. И осведомилась, найду ли я время написать ей курсовую.
- Найду, - ответил я. - Но, дитя мое, теперь это будет стоить гораздо дороже.
Дитя торопливо согласилось.
Я повесил трубку, добавил заварки, отложил в сторонку "Аргументы" и взял "Новое
время".
Но я не прочитал его и даже просмотреть не успел, потому что из недр журнала
выскочило и с мягким шлепком рухнуло на пол что-то блестящее, яркое и глянцевопраздничное.
И еще только нагибаясь, еще не видя подробностей, я уже знал и понимал
все...
...морозные иголки вонзились под ногти, и футболка прилипла к спине.
Большой, цветастый, почти объемный буклет.
Синее небо, зелень, застывшие изумленно люди.
Минимум текста.
И Аннушка.
Но она не похожа на себя, она вообще не похожа на человека. Перекошенное
кошачье лицо потеряло всю миловидность; рот - кривая черная дырка; в глазах -
застывший, выматывающий ужас.
А огромный зеленый жук, прижав ее к кирпичной стене, взметнул над коротко
стриженной головой гибкие щупальца, на которых сияют в солнечных лучах длинные, слегка
искривленные когти, похожие на золингенские лезвия...
Но я ошибся, сказав, что картинки были почти объемными; нет! они жили; они словно
бы даже шевелились... жук хрипло сипел, а Аннушка сжималась в комочек... а я смотрел - и
никак не мог оторваться... и наконец прямо в глаза мне плеснуло красно-соленым, и очень
захотелось проснуться, но как же можно проснуться, если не спишь?..
...и я торопливо, боясь о чем-то подумать, вскочил на подоконник, рывком распахнул
окно и шагнул в синюю пустоту, вниз, навстречу людям, веткам и асфальту, но...
совершенно зря, потому что не оказалось под ногами никакой пустоты, и никакой
зелени, и никаких, никаких, никаких людей...
...совсем никого...
и вокруг сомкнулись намертво вымытые резким неоновым светом, исступленнобелые
кафельные стены.
-------------------------------------------------------------------"Книжная полка", http: //www.rusf.ru/books/:
09.11.2001 16: 03
OCR & spellcheck by HarryFan
Лев Вершинин и Александр Лурье
От героев былых времен...
Еще года два назад никто в Антверпене не поверил бы, что Виллем ван Моондооте может
оказаться в столь глупой ситуации, да еще и по собственной вине. В темной и сырой камере,
сидя на охапке прелой соломы, ван Моондооте еще и еще раз перебирал в уме события
последних дней, пытаясь понять, что же привело его сюда, а поняв - рассчитать путь к
спасению. Он умел рассчитывать и прежде никогда не ошибался в расчетах
...Закладка в соц.сетях
