Жанр: Фантастика
Рассказы
....
- На своих посмотри, - огрызнулся Хефе.
- Маал-чать! - рыкнул Сподвижник. Мастерски это у него выходило. -
Ты, Эмиль, вообще замри, ты у нас штрафник. А ты давай, работай, по твоей
части дело...
Дан не уследил, как Усатый выбрался из рамы. Мягко ступая прошел к
сейфу, прощупал дверь, приложил ухо, прислушался. Сунул руку в карман
галифе и вытянул неправдоподобно громадную связку гнутых железяк.
- Нарарирара-рарира-аа... Хэйя-хоп...
Очень приятно мурлыкал Усатый, и работал на загляденье, руки словно
ласкали металл, почти без лязга, особенно - правая, левая у него была
слабая, словно даже короче, но все равно, мастерски работал; отмычки
сначала не подходили, но Усатый менял их, комбинировал, и вот наконец
крючковатый штырь вошел в скважину, повернулся раз, еще раз...
Сейф распахнулся. Белое, пахнущее январем помещение оказалось за
дверью, сплошь заложенное штабелем разноцветных ящиков.
Тишина стала почти ощутимой.
- Однако же, - сдавленно выговорил Скуластый, - архиинтересно, не
правда ли?
Все зашевелились, словно проснувшись.
- Пошли! - скомандовал Главный, и Китаец нырнул из рамы на пол,
рисково, ласточкой - только тощие ноги в парусине мелькнули -
перевернулся, встал, вслед за ним спортивно выпрыгнул Хефе, и Сподвижник,
и Скуластый соскочил на пол пружинистым мячиком. Только Усатый, погладив
левую руку, отошел в уголок, присел, сунул под усы короткую трубочку,
раскурил и исчез в сизо-голубом облачке, продолжая тихонько мурлыкать:
- Где же ты... где же ты, моя... нарира-аа...
- Давай-давай, товались, - прожурчал Китаец Дану. И Дан кинулся
помогать. Отцы знают, что делать, они спасут все, они подскажут мне, я -
руки Отцов, работать, работать!
Ох, и много же ящиков было в сейфе, тяжеленные, кило по пятьдесят, да
еще и холодные, как лед; Дан не сразу приноровился, пот сочился, но
передохнуть не было времени, работали все, Китаец задавал темп, он скинул
синий китель, оставшись только в майке-сеточке, почти не прячущей
безволосую грудь, он мелодично командовал, остальные подчинялись, стараясь
только не выбиться из ритма, даже Сподвижник, тяжелые бугры вздувались у
него на спине, на предплечьях, но все-таки и его прошибло потом, а Китаец
был сух и бодр, а Скуластый суетился и что-то приговаривал, он не столько
работал, сколько подбадривал, но делал это здорово, все время, казалось,
что именно он подставляет плечо под самый тяжелый ящик.
Дан споткнулся, упал. И не смог встать. Все, Отцы, сил нет; я же не
вы, я обычный; Сподвижник крикнул было, но присмотрелся и не стал шуметь:
- Довольно, - прогудел Главный. Борода его растрепалась, глаза
азартно сверкали и выглядел он сейчас лет на двадцать моложе. - Как
думаешь, Генерал?
- Полный комплект, - отозвался Сподвижник.
Рамы были завалены до краев, под завязку.
- А не перестарались? - тенорок Скуластого. - Место есть?
- Влезешь, - это уже буркнул Усатый. Не докурил, видно, настроение
хреновое, шипит; однако уважительно. - Извиняюсь, уместитесь. Контре
легавой, что ли, оставлять, в натуре? Западло...
- Цыц, - негромко, но веско сказал Главный. - По местам!
Рядом с виском Дана прошуршала парусиновая туфля. Пересиливая себя.
Дан приподнялся. Отцы уже вернулись в рамы, они ворочались, пристраиваясь
поудобнее на фоне разноцветных штабелей. Уходят... А что же дальше?
- А дальше что, Отцы?
Совсем тихо прошептал Дан, но Отцы услышали.
- Действительно, - сконфуженно сказал Главный, - а его куда?
Ох, какие круг в глазах...
- Если винтик не нузен, его выбласывают.
О чем это Китаец, какие винтики?
- Простите, но это позиция ультра, я категорически против!
Спасибо, Скуластый...
- Эмиль, - голос Усатого, - кинь фрайерку полковника, и атас!
- Полковника? Рановато...
- Потом поздно будет... - ох, как гортанит Усатый; злится, видно. -
Закон забил? Отлами парню долю, гаварю!
- Полковник Омотолу!
Дан поднялся. Шатаясь, вытянул руки по швам. Пятки вместе, носки
врозь. Смотри прямо, Дан!
- Я снимаю вас с поста, полковник. Родина и Свобода!
Рамы затягивало мутной дымкой, лица Отцов тускнели, снова становясь
плоскими, нарисованными. Что же это? Нет, не уходите, постойте...
- Что же дальше?!! - крик ввинтился в стену; Главный, почти совсем
уже плоский, болезненно поморщился.
- Эмиль, вы же видите... Ну скажите ему что-нибудь, это же
невозможно, в конце концов...
И тогда с горьким и яростным восторгом Дан увидел, как посуровело
растерянное лицо Хефе. Вот что мешало, - мелькнула мысль, - растерянность
на его лице, он не мог быть таким, он только сейчас стал настоящим!
И грянул голос товарища Эмиля, в полную силу, глуша все! - никто так
не может больше, куда там Сподвижнику:
- Смрррр-но!
Где слабость? Нет ее!
- Слушаю!
- Полковник, передаю вам всю полноту власти! Приказ: спасти
Революцию!
- Есть!
Но Хефе уже не слышал...
Под портретами посидел Дан еще несколько минут. Больше позволить себе
не мог. Не имел права. Впервые за эти проклятые тринадцать дней пришло
спокойствие. И еще - уверенность.
Там, наверху, гибнет Революция, но ей не пасть, потому что есть я. У
меня приказ: спасти ее, и я сделаю это, потому что облечен всей полнотой
власти.
Спасибо, Отцы. Я снова на посту и никому этот пост не сдам.
Прощайте.
Полковник Омотолу сунул за пояс два рожка. Еще один.
Поднял автомат. Порядок.
И вышел из бункера в узкий ход, ведущий наверх.
Спасать Революцию.
MAT
Страна выздоравливала медленно, но неуклонно. Кризис миновал. "Волки"
были выбиты, беспощадно и начисто; те, у кого хватило ума задрать рука,
пошли на перевоспитание. Понемногу рассасывались очереди за продуктами.
Комиссии по переделу жилья работали сутками, почти без сна, и метража
оказалось гораздо больше, чем можно предположить.
Но и спустя полгода после того, как на улицах стихла последняя
перестрелка, гигантская очередь с утра до вечера клубилась у дверей Музея
Последней Тирании.
Мир содрогнулся, узнав о подземельях с сейфами-холодильниками, плотно
забитыми снедью; ветчина, сыр, колбасы - все это годами гноилось и
портилось под ногами у истощенных людей, словно в насмешку именовавшихся
гражданами.
Процесс Владо Сьенгуэрры поставил все на свои места окончательно.
Приговор не оспорила даже защита.
А люди все шли и шли в Музей.
Они проходили мимо фотографий расстрелянных, мимо наборов щипцов и
иголок из арсенала спецслужб Железной Гвардии.
Они шли мимо коллекций рубинов и бриллиантов, не обращая внимания на
искристые россыпи бесценных побрякушек.
Шли в центральный зал, где, освещенные юпитерами, висели на стене
портреты Отцов, извлеченные из подземного бункера. И стояли около них
подолгу, шепча проклятия тем, кому еще недавно подчинялись.
Ничего святого не было для оборотней.
Прикрываясь словом и делом Отцов, чьи имена священны, а память
бессмертна, мерзавцы глумились над дорогими образами. Гнусно, на фоне
банок с ветчиной и тушенкой были изображены вожди, на фоне штабелей ящиков
с пивными, колбасными, рыбными наклейками.
Люди сжимали кулаки.
Все еще в центре Тхэдонгана собирались на митинг пробудившиеся
граждане, требуя уничтожить глумливые портреты, но, покричав, расходились,
ибо все понимали, что нет и не будет ничего, что грознее обличило бы
тиранию.
Но никто из тысяч посетителей не смог или не захотел, а быть может,
не посмел заметить, что от недели к неделе лица на портретах становятся
румянее, улыбки шире, а штабеля все меньше, и меньше, и меньше...
OCR & spellcheck by HarryFan
Лев Вершинин и Александр Лурье
Войти в Реку
1
...Он понял, что умирает. Мысль была проходной, не особенно интересной, мелькнула на
миг, и сгинула, и понеслись другие, такие же мелкие, смешные, незапоминаемые -
закрутились, замельтешили и вплелись в нескончаемый разноцветный круговорот
предобморочных ощущений.
"А может все же обморок?.."
Впрочем, разницы никакой. Большая сумрачная комната кажется наглухо закупоренной.
И хотя люди все время входят и выходят, воздух все такой же затхлый, безнадежно
задымленный и настолько густой, что в вышине, под потолком, вяло покачиваясь и не думая
падать, висит меч.
Или топор.
Или меч, похожий на топор.
Не это важно. Раз висит - значит так и надо. Не тобой придумано, не тебе и отменять. Да
и не добраться никак до потолка. Да и, опять же, на фига? В конце концов, он же еще ни разу не
падал. В общем, черт с ним...
"А если и вправду - с ним?.."
А на столе - испарина сивухи, под ногами извивается, умащиваясь поудобнее,
зеленоватый гаденыш. В углу, который подальше от двери, сладкий дымок, звон, хруст ампул...
кайф . За столом - игра, не большая и не маленькая. Повседневная. И партнеры знакомые, не
передернуть, не подтасовать. И азарт привычный, вполнакала, и выигрыши средненькие, и
победитель, как водится, получает все. Или - ничего, тут уж как повезет.
Игра, знаете ли...
Конечно, с высоты непредставимого в этой комнате птичьего полета, все происходящее
выглядит наверняка забавно, а то и поучительно. Так это же - с высоты. А так - душно,
тошно, скучно - и завтра игра, и послезавтра игра. А не по нраву - уходи, держать не станут,
все равно до самого конца никому не досидеть. Но не мешай, не то - проводят под белы
руки...
Нет, чего уж тут, надо знать когда уходить.
Встаешь и, пошатываясь, ковыляешь к двери. Прощайся не прощайся - толку никакого.
Плевать все хотели на правила приличия. Да и на тебя. И на меня. Многие даже и не
фигурально, а в полную меру сил своих...
Рукой, что ли, махнуть? Сообразят - вдруг?! - что, мол, уходишь, и придешь ли еще?..
Нет, не стоит. Не поймут. Или не так поймут. Тем паче что прийти уж точно не придется.
Главное, не начудить сдуру на прощание, все равно ведь никто не оценит. Да и дверью
этой пока еще мало кому хлопнуть удалось. Никому в общем-то. Последние скользящие
прикосновения, ноябрьский холод ручки, неслышный, пронзающий визг петель. Луч света
врывается из коридора, но сникает вмиг, окруженный и подавленный. Дверь плавно
возвращается, мягко вырвавшись из рук...
...вот остается лишь щелочка...
...вот щелкают запоры...
Вот ты и один.
Свежо и прохладно. Чувствуешь: рядом много таких же, ушедших - но не докликаться,
да и надо ли? Не лучше ли идти - Бог весть куда - без всякой воли, одному, просто так; назад
дороги нет, дверь захлопнута надежно... идешь, идешь, идешь - и тоска понемногу покидает
тебя, становится спокойно, и нет надежд, и нет разочарований, и ты почти совсем счастлив на
этой ночной равнине. Или даже без почти.
Что лицемерить? - раньше не было и этого.
Но еще через мгновенье вновь что-то затревожит, зашуршит под сердцем... и вот ты
замечаешь впереди полоску света, стремишься к ней, и - врываешься наконец под сумеречный
свод, и все хочешь разобраться: а тут-то, тут, может быть - все не так, как там, где был
раньше?
Но - дым, и смрад, и хруст в темном углу.
И, не желая падать, висит топор.
Или меч?
Или топор, похожий на меч?
...и ты, постояв у засыпанного перхотью стола, никнешь, бледнеешь, тушуешься и
уходишь на задний план, измазанный липкими ленивыми взглядами игроков...
...уходишь к выходу, к привычному уже пути.
И здесь душно. Господи, как душно!
А в ушах с каждой попыткой все гулче и гулче рокочет то, от чего пытаешься бежать, о
чем стараешься не думать - Река...
Нет, не следовало, конечно не следовало так напиваться. Во всем виноват был
исключительно Петер; они всей лабораторией отмечали завершение очередной серии
экспериментов, и в гости он ввалился уже вполне на бровях, да еще и с двумя сильно початыми
бутылями неплохого коньяка, сосредоточенный и неотвратимо намеренный не ограничиться
поглощенным. И Томас, как всегда, не устоял перед напором, и сдался, и выпил, и еще, и
добавил, а потом они добавляли в "Апельсине", и в "Трех греках", и, кажется, в "Белом Слоне"
- но вот тут уже особой уверенности не было, возможно, что и не в "Белом Слоне", но что
добавляли - это точно; и Петер лез целоваться, и рычал, что Маттиас - сухарь, а Магда -
дура, счастья своего не понимающая, и что тошно все на свете, правда, Томми, а?.. и у Томаса
еще хватило сил, как бывало это всегда, дотащить вяло упирающегося Петера до дому... а вот
дороги к себе домой он уже вспомнить не мог, но, судя по всему, без приключений не
обошлось, потому что скула припухла и кровоточила, а костяшки пальцев левой руки сбиты, и
тьма была такой плотной, что проснуться казалось попросту невозможным...
Но проснулся он сразу.
Не проснуться было куда сложнее: в комнату ворвались быстрые железнорукие тени,
выполненные в черно-красных тонах, материализовались, уплотнились, сорвали одеяло,
рывком поставили на ноги, надавали для острастки пощечин, распахнули окно.
Утренний туман зябко охватил ноги.
Стоять было неудобно, и вообще, о каком удобстве может говорить похмельный, голый,
дрожащий, прикрывающий срам перед чеканными ликами черно-красных, перед их дубинками
из красного дерева, висящими на черненых стальных цепочках? На закругленных толстых
концах дубинок - выпуклые пластмассовые колечки; сходство со срамом дополняет название:
"венерин поясок".
Как ни странно, несмотря на боль и холод, он был спокоен.
Понималось не все, скорее даже все не понималось, но - возможно, спасибо
похмелью? - ничто и не воспринималось как нечто слишком уж из ряда вон выходящее.
"Какое счастье, - подумалось, - что я сирота. Родителей нет, жены, видимо, уже и не
будет. Маттиас? Брат выдержит, он сильный, не чета мне. Да ведь его они и не тронут..."
Вместе с ломкой похмельной дрожью внезапно появилось понимание: все случилось так,
как и должно было случиться. К чему скрывать? - давно уже он не то чтобы предвидел, но и
предчувствовал нечто похожее - по странной пустоте, с некоторых пор возникавшей при
появлении его на улице, в институте, в компаниях, кроме, конечно, самых близких. Но самым
близким, в сущности, был только Петер, ближе не было никого, а Петер всегда оставался самим
собой, немного крикливым, под хмельком - хамоватым, но всегда и везде - Петером, его,
Томаса, половинкой - с самого детства, его вторым "я", так что Петер в счет не шел, а вот
остальные... Его не то чтобы чурались, нет, но отчуждение ощущалось явственно; такое
ощущение, теперь-то наконец Томас понял, было неизбежным предзнаменованием прихода
черно-красных.
Впрочем, ввиду раннего часа, железнорукие не стали очень уж затруднять себя
применением немедленных и праведных пыток, а просто пару раз - так, для острастки -
огрели дубинкой, после чего милостиво дозволили одеться. Обыск был недолог, все
подлежащее описи, было описано, и его, нахлобучив на голову колпак, проштампованный на
лбу клеймом "НН" - "Неисправимый Негодяй", препроводили куда следует, здраво полагая,
что особого интереса он к себе не привлечет.
Кабинет был образцовым: в меру казенным, в меру человечным, выдававшим вкусы
постоянного владельца. И, разумеется, портрет напротив входа - размером вполне средний, не
то чтобы сержантский, но, разумеется, и не генеральского разряда. Обычнейший портрет,
серийного выпуска: челка, усы, благородная седина, обрамляющая высокую лысину, меченную
родимым пятном, естественно, брови и - чуть угадываемо - легкий, почти незаметный дымок
от скрытой где-то за пределами рамы трубки.
Вот, в общем-то, и все. Впрочем, и ждать, озираясь, пришлось недолго. Протопав по
коридору, в кабинет вошел коренастый крепыш в черно-красном мундире с золотыми галунами
и бросил небрежно:
- Привет, Томас!..
Потом промаршировал к портрету, выполнил предписанные манипуляционным
распорядком движения и, повернувшись, спокойно, как формулу, заключил:
- Тебя, грязная свинья Томас, буду заставлять признать истину я...
- Я узнал тебя, Петер... - он слышал себя словно бы со стороны; губы не двигались, но
голос все равно звучал. - Со вчерашнего дня прошла всего ночь.
- Молчать! Утверждать здесь что-либо могу только я. Ты вправе лишь, бесплодно
изворачиваясь, признавать факты своих отвратительных преступлений против сияющей в веках
Национальной Идеи...
- А помнишь, Петер, - не слушая однокашника, мечтательно протянул Томас, - мы
ведь в гимназии за одной партой десять лет сидели. Во втором ряду, третья от доски...
- Именно тогда ты и включился в мерзостный заговор ублюдков, подобных тебе,
направленный на осквернение Классового Идеала и разложение собственного трудового
народа, создавшего тебя из своей крови и плоти...
- Я у тебя всегда списывал литературу и историю... - продолжал Томас.
- О! Тут-то и был главный козырь тех, кто готовил вас себе на смену, кто науськивал вас,
продажные твердолобые скоты! Заразить великий народ, прославленный врожденным
Чувством Демократии и недосягаемым парением духа, ничтожным мелочным прагматизмом,
пропитать все растленным плутократическим душком... С вашей помощью нам хотели
подрезать крылья, заземлить и выхолостить нас. А если бы нам понадобилось что-то из ваших
презренных мыслишек - так ведь вам, по сути, так ничего и не сказали ваши хозяева! Как же!
Они захватили право на истину и выдавали ее порциями, когда заблагорассудится. Ты меня
слышишь, свинья?!
И вдруг все стало ясно.
- Заткнись, Петер, - Томас зевнул. - Заткнись и позови розовых слоников...
А можно и не слоников, можно зеленых чертей, или ни фига себе пельмешку... много
чего можно: белочка она и есть белочка, делириум, клинический случай... дурацкий мультик:
какие-то красно-черные, тени, допросы, "венерины пояски"... нет, совсем не следовало так
напиваться...
Петер же, секунду постояв с открытым в изумлении ртом, резко выдохнул и заорал с
удвоенной силой:
- Да, да! грядет долгожданный миг расплаты, и вы вернете все награбленное у нации, вы
возвратите долги угнетенному классу, все похищенные ценности истинной демократии! Ты
понял, скотина? - ценности!.. Кстати говоря, - Петер мгновенно успокоился и стал
необычайно деловит, - где бриллианты твоего отца?
- Что?!
- Где брил-ли-ан-ты? - внятно выговорил Петер и добавил: - Сука.
- Какие бриллианты? - неподдельно удивился Томас.
- Бриллианты твоего отца-ювелира, спрятанные им и неизъятые во время
Национализации, - с бесконечным терпением пояснил Петер.
- Петер, заткнись! - убежденно повторил Томас.
Уже не стоило ждать и розовых слоников. Бред оказался куда как круче. Отец никогда не
был ювелиром: он был офицером, потом - преподавал, уж кто-кто, а Петер прекрасно знал, он
же помогал выносить гроб, когда папы не стало, они ведь жили на одной площадке до переезда,
а еще раньше Петер бегал к отцу хвастаться новыми марками, сколько себя помнит Томас -
прибегал и хвастался...
- Кто ж тебе поверит, дрянь? - в прищуре Петера бесконечное презрение, усталая
этакая брезгливость. - Розовые слоники, зеленые чертики! Твой боров-папашка, между нами
говоря, визжал то же самое, пока не окочурился. Но ведь не мог же он все отдать?! Наверняка
где-то припрятал! И тебе, небось, все показал и рассказал, и братишке твоему, ублюдку...
Петер порылся в ящике, добыл пухлую папку, шмякнул ею об стол и бросил Томасу
несколько листков, покрытых черными строчками.
- Тебя уличает даже собственная родня!
Томаса передернуло. Что ж это? Дядя Йожеф и тетя Мари мертвы, давно уже мертвы;
авиакатастрофа, еще до папиной смерти... Но почерки!.. Он же прекрасно помнит, видел
открытки, видел тетины детские дневники, дядины убористые рукописи - почерки те же, а
чернила совсем свежие, проведи пальцем - и размажутся.
- И братец твой, мерзость, недолго в бегах будет гулять...
Господи, да это же он про Маттиаса! Матти - в бегах?
- Я ничего не понимаю, - обреченно сказал Томас.
Петер побледнел, затем кровь вновь прилила к лицу. Тонко, со всхлипом в голосе, он
выкрикнул:
- За что же вы нас так ненавидите, сволочи?! - и начал избивать Томаса невесть откуда
возникшей дубинкой.
После первых же ударов стало ясно, что пощады не дождешься, здесь забивают сразу до
смерти. Петер лупил методично, умело, целясь в пах; Томасу достаточно было упасть, чтобы не
встать уже никогда.
И когда лучший друг несколько подустал и, упарившись, пошел к столу, на ходу стягивая
китель, Томас, собрав все силы, бросился на него сзади. Удар скованными руками пришелся в
левую часть затылка. Браслет наручника разорвал Петеру ухо, брызнула кровь, он, тихо охнув,
осел; не раздумывая, Томас ударил еще раз, теперь - сбоку, наискось. Даже не целясь, попал
точно в висок.
Кажется, нечто хрустнуло - не громче чем цыпленок, раскалывающий скорлупу. Петер
дернулся, всхлипнул и затих. Глаза его начали стекленеть.
Мгновение или два Томас стоял молча. С его рук на труп крупными каплями капала
кровь. Труп друга детства. Труп детства. Томас обыскал тело: на брелке, бронзовой львиной
голове, подаренной некогда ("Томми и Матти - дорогому Петеру") к шестнадцатилетию,
болтался ключ от наручников.
Умывшись под краном и кое-как приведя себя в порядок, Томас достал из шкафа
штатский костюм убитого и переоделся. Брюки оказались чуть коротковаты, зато пиджак сидел
как влитой. Тщательно оглядев себя в зеркале, Томас остался доволен. Он даже улыбнулся
отражению; оно не ответило, но не было времени обращать внимание на такие мелочи. Главное,
что никто, кажется, не услышал возни в кабинете. А еще главнее, что в столе обнаружилась
целая куча повесток-пропусков с уже заполненной графой "подпись".
Важнее этого не было ничего. Впрочем...
Достав из того же ящика пистолет, Томас сунул его за пояс. Прикрыл Петеру глаза и
пошел было к дверям, когда внезапно взгляд его упал на недоуменно улыбающийся портрет.
Скривившись, Томас плюнул прямо в блекло-голубые, исполненные заботы о народе глазки.
Портрет поморщился, но не более того - ни дать сдачи, ни стереть плевок он был не в
состоянии, так как руки находились где-то за рамками картины. Потому, осознавая свою
полную беспомощность, портрет и вел себя смирно. Впрочем, не помогло. Не ограничиваясь
плевком, Томас, нехорошо улыбнувшись, подобрал валяющуюся на кафельном полу дубинку и,
тщательно прицелившись, метнул ее в портрет. Дубинка угодила прямо в лоб, что-то охнуло, и,
вполне удовлетворенный, Томас, насвистывая, вышел из кабинета.
Он вел себя как ни в чем не бывало, спокойно и продуманно: не медлил, но и не
торопился, и пропуск на входе предъявил со сдержанным достоинством вызванного по ошибке
лояльного гражданина; в общем, никто не то чтобы ничего не заподозрил, но даже и подумать
не посмел, что он, Томас, хоть в чем-нибудь виноват.
Какое-то время следовало отсидеться, дождаться темноты и - бежать. Домой идти,
естественно, нельзя, хотя хватятся его минут через тридцать-сорок, если не через час, не
раньше. К Матти? Брат принял бы, конечно, и спрятал, и подкинул деньжат - но он в бегах,
так сказал Петер. Осторожный, взвешенный, разумный Маттиас - в бегах? Это никак не
укладывалось в голове, это было круче всяких розовых слоников, но и Петер не мог лгать:
слишком теплая кровь капала с пальцев Томаса там, в кабинете...
Значит, к Матти нельзя. К Магде, скорее всего, тоже - Петер наверняка внес ее в досье, в
первую очередь - ее. Да и чем она сможет помочь? Разве что увидеться на прощанье...
Стоя на мраморном крыльце Учреждения, около черно-красной двери, Томас еще
колебался, когда вспомнил вдруг, что в кармане брюк до сих пор бултыхается брелок Петера.
"Можно ведь пересидеть и у него на квартире; там уж точно никто не станет искать".
Когда через двадцать минут Томас поднимался по знакомой лестнице, его не покидало
чувство невосполнимой потери. Так уже бывало, когда не вернулась из онкологии мать, когда в
одночасье скончался отец. Теперь Петер...
Томас шел, ощущая некоторое отупение, и был благодарен ему; каждый спасается от
невыносимого ужаса как умеет - Матти обычно ревел и колотил ногами по полу, а он, хоть и
младший, не плакал никогда, только отстранялся от всего мира, словно бы прятался в глухом
темном чулане, куда не вползти никому чужому...
Что происходит вокруг? - он уже перестал задумываться, странное спокойствие, вроде
как в час прихода черно-красных, опутывало сознание; возможно, именно потому на него и не
обращали внимания - своего рода человек-невидимка; а улицы, которыми шел, были знакомы,
но зыбки, подернуты невнятным серовато-лиловым туманом, и лица прохожих неясно дрожали
в мареве.
Не дойдя этаж до нужного, Томас остановился - со следующего марша лестницы на
него, прижав палец к губам, смотрела девушка. Синие вельветовые, немного мешковатые -
последняя мода! - брюки, выгодно подчеркивавшие невероятную стройность длиннющих ног;
изящные кроссовки и полосатая водолазка дополняли (а может и составляли) костюм. Гладкие
темно-русые волосы, волной переброшенные через плечо, удивительные зеленые, чуть
раскосые глаза, нежные чувственные губы и маленькая светлая родинка на щеке, над ямочкой.
"Магда?" - полуподумал-полупроизнес Томас.
- Том, милый! - девушка отняла палец от губ и бессильно ухватилась за перила. - Ты
здесь... о Господи...
- Откуда ты? - прошептал Томас.
- Ох, Том... тебя не было три дня... и Маттиаса нет нигде, даже у Клары, а Петеру не
дозвониться ни сюда, ни в институт... а я же в командировке, ты ж знаешь; приехала - у тебя
пусто, у Матти заперто, и здесь тоже...
- Пойдем в квартиру, Магда, у меня есть ключ.
...Больше всего Томаса удивило, как Магда слушала его. Нет, она не поверила сразу, это
было бы не в ее стиле, хотя он рассказал ей все, без утайки. Но не перебивала, лишь
всхлипывала и изредка вытирала глаза. Потом села к телефону - и почти сразу, с третьего
набора, связалась с какой-то неизвестной Томасу Натали.
"Да. Да. Конечно, милая, конечно. Ах, вот как! Ну, спасибо... да, конечно, обязательно
зайду... а в институте в курсе?.. мы тут, понимаешь, с ума с
...Закладка в соц.сетях
