Жанр: Фантастика
Рассказы
... шокировал.
Вне зависимости от чужих и собственных желаний Арам-бей оказался белой
вороной. Разумеется, господа офицеры не выказывали возникшего холодка...
только майор Вахид Торлак открыто нарывался на скандал, крича о "продажных
псах, грабивших мечеть пророка" - но майор Вахид был дурак, а дураков в
столичном гарнизоне насчитывалось, к счастью, еще меньше, нежели
христиан-орденоносцев. Никто не поддерживал Вахида Торлака, его, напротив,
одергивали, порой достаточно резко. И все же, все же...
...Время в ущелье словно застыло и, хотя солнце почти не продвинулось
к западу с той минуты, когда Арам остался один на тропе, казалось, что
минуло уже много часов. Высоко над клыками скал парил орел, снизу похожий
на крест с непомерно вытянутой перекладиной. Окрещенное небо! Оно не могло
быть иным здесь, где кресты были повсюду - на кладбищах, перекрестках,
стенах домов; даже обычные камни встречали прохожих этой меткой. Кресты не
бросались в глаза, нет, они проникали в сознание, их можно было даже не
замечать, но вскоре их присутствие ощущалось просто с воздухом, с шагом, с
усталостью в растертых ногах. Да, именно так! - кресты были неразрывно
связаны с болью, словно каждый, проходивший по этой земле, оставил ей свои
горести, и они впечатались в камни на обочинах горных троп знаком
искупления.
Дома, а тем более в полку, Арам не слишком часто задумывался о смысле
креста. Это был просто символ, если угодно - знак принадлежности к
конкретной общине. В Дамаске христиан было достаточно, на любой вкус: и
католики, и православные, и грегорианцы, и приверженцы странных сект,
упорно хранящих свои истины (или заблуждения?) уже много веков. Сама
пестрота располагала к сомнениям. Истово верили старики, но они были
людьми ушедшего века и постепенно уходили вслед за ним. В какой-то степени
таким был и парон Ваагн. Но для Арама всегда было странно углубление в
религиозные тонкости. На улице XX век! Довольно было слов, пришло время
действий! Как грибы, росли кружки, иные исчезали, другие становились
партиями. И все они так или иначе поддерживали очистительный огонь
революции, рожденный штыками младотурок.
Впрочем, майор Овсепян не ходил на сходки. Армия должна быть вне
политики, она оплот новой эпохи и лишена права дробиться на фракции и
ячейки. На квартире Арам-бея с портретом отца соседствовал портрет Энвера.
Герой смотрел внимательно и строго; лишь темная челка, спадавшая на лоб,
указывала, что Энвер, в сущности, еще юноша, немногим старше тысяч своих
обожателей. Они с Арамом могли бы стать друзьями, сведи их судьба раньше.
Но теперь майор Овсепян четко сознавал разницу между рядовым армейцем и
Вождем народа, несущим бремя определения его судеб.
Нет, атеистом Арам-бей, разумеется, не был. Кипарисовый - дерево
скорби! - материнский крест под рубахой стал привычным, словно прирос к
коже. И молитву на ночь майор тоже редко когда позволял себе не сотворить
- скорее, из уважения к отцу, заклинавшему не забывать о кресте в далеком
Стамбуле. Но лишь теперь, в настоящей, а не придуманной Армении, крест
открылся сыну Дамаска своей особой, сокровенной, сутью. Люди приходят и
уходят. Их сгибают, ломают, жгут, оставляя выбор: жить, перестав быть
собой, или остаться собою - и умереть. Что есть жизнь? Жители этих скал
нашли ответ в кресте. Знак смерти, принятый, как откровение, делал ее лишь
дверью в иную жизнь. Не потому ли даже небо страны армянской помечено
крылатым крестом?
...О большой войне заговорили как-то сразу. Еще накануне европейская
грызня была далекой и занимала лишь с точки зрения теории; коллеги
поговаривали, что неплохо бы выхлопотать командировку наблюдателем на
фронт. А потом вдруг стало ясно, что ни партия младотурок, ни
революционное правительство не останутся в стороне от грандиозной битвы,
охватившей почти всю Европу.
Вечером того дня, когда споры прекратились и в частях гарнизона
установилось ровно-напряженное ожидание, в дверь квартиры майора Овсепяна
постучали и через порог, смущенно улыбаясь, шагнул Реджеб-ага, командир
полка. Арам вскочил, задергивая полы халата, но Реджеб-ага не обратил
внимания на одеяние офицера.
- Простите за вторжение. Могу я присесть?
- Разумеется, прошу вас! - Овсепян торопливо сбросил газеты с кресла.
Визит был неожидан, но удивляться не следовало: если полковник счел нужным
навестить майора, значит на то существуют веские основания.
- Чашечку кофе, Реджеб-ага?
- Нет, благодарю вас, Арам-эфенди.
Последнее слово, подчеркнуто штатское, неслужебное, далось командиру
полка с некоторым усилием. Служака до кончиков ногтей, он не употреблял
таких слов годами. Реджеб-ага, хотя и не принадлежал формально к
младотуркам, пользовался в армии авторитетом, и с его мнением, по слухам,
очень и очень считались в окружении самого Энвера. Ночной визит не мог
быть вызван пустяком.
Какое-то время помолчав, командир полка нагнулся и, подняв с ковра
газету, разгладил ее на колене.
- Читали, Арам-эфенди? Похоже, скоро начнется.
- Так точно.
- Вот в связи с этим... - Реджеб-ага смахнул газету и заговорил
быстрее, подгоняя слово к слову, точно подготовленные заранее. -
Выслушайте меня, майор. Я к вам сугубо конфиденциально. Из штаба пришел
приказ о повышенной готовности. Вы понимаете?
- Простите, ага, не совсем...
Майору Овсепяну в самом деле было неясно, чему он обязан ночным
визитом. Сообщение о приказе? Абсурд! Весь гарнизон столицы узнает об этом
не позже завтрашней поверки.
- Арам! - почти шепотом выдохнул вдруг полковник. - Я не вправе
разглашать детали, но поверьте, мне очень хотелось бы... Впрочем, прочтите
и подпишите. Прошение я рассмотрю без проволочек.
...Диск "льюиса" мерно отщелкивал обороты. Арам доставал патроны из
глубокой корзины, протирал рукавом и загонял в лунки. Те, кто вот-вот
появятся на входе в ущелье, получат сюрприз, громкий и долгий - до тех
пор, пока жив Арам Овсепян. Быстро его не убьют: три высоких камня,
прямоугольным треугольником перегородившие тропу, самой природой
предназначены под пулеметную точку. Такого мастерства он не видел и на
учениях. Камни стояли... вернее, два из них стояли, наклонясь друг к
другу, а третий, узкий и длинный, лежал на земле, соединяя основания
стоящих, и на нем удобно умостился тяжелый стол пулемета.
Пулеметы вообще были слабостью Овсепяна. Имелась в них некая
завершенность, полная целесообразность, которой недоставало и аскерским
винтовкам, и личному офицерскому оружию. Еще в училище, курсантом, Арам
получал высшие баллы за сборку и разборку механизма. Хоть с закрытыми
глазами. И - безразлично, какой системы. Но среди не столь уж многоликого
пулеметного племени у курсанта Овсепяна были и любимчики, и золушки. К
примеру, много ли изящества в тяжелом, как зад евнуха, "максиме"? Или в
"гочкисе", худом и голенастом, созданным французами, надо думать, по
образу и подобию их спутниц жизни? "Шош" - это уже лучше. Но все же именно
с "льюисом" добывал Арам-бей капитанские галуны, начиная службу на
немирном пограничье в ливийской пустыне. С ним же заработал нашивки
майора, сражаясь с итальянским десантом под Бенгази. Старый друг не
подведет и сейчас.
...Овсепяна взяли на рассвете, два часа спустя после ухода
Реджеб-аги. Теперь-то Арам понимал, что полковник, не имея права
разглашать приказ штаба, пытался все же в меру сил спасти образцового
офицера. Высокое благородство! - пусть даже ага действовал не из личных
симпатий, но исходя из интересов полка накануне войны. Быть может, подпиши
тогда майор прошение о "принятии истинной веры" - и судьба его сложилась
бы иначе. А впрочем, вряд ли. Реджеб-ага, служака старого закала, наивно
полагал, что резать опять будут иноверцев, подогревая перед войной
страсти. Да-а... Арам, разумеется, отказался, но тактично: к чему обижать
немолодого доброжелательного человека? Он просто поблагодарил за честь,
сказал несколько общих фраз о том, что Бог не в форме, а в сути, и
пояснил, что таким наследством, какое ожидает его, пренебрегать не
следует, а отец, узнав об отступничестве - "ну, вы же знаете наших
стариков, Реджеб-ага!".
Уже намного позже, дробя киркой гранит в Дейр-Зоре, меченый крестом
смертника Овсепян понял, как жестоко ошибался благородный Реджеб. Рядом
надрывались, высыхая на глазах, священники, адвокаты, учителя, попадались
даже депутаты парламента, хотя эти не проживали и двух дней. Остальным
везло меньше. Пожилые, солидные, они умирали трудно. Но перед тем, как
лечь под мраморную крошку, успевали в бараках хоть что-то объяснить тем,
кто еще пытался понять случившееся. Эти заживо мертвые старики знали
многое, ведь до ареста это были известные, влиятельные люди... В иные
времена и намека любого из них хватило бы, чтобы решить судьбу не то что
Арам-бея, но и самого аги. К примеру, Хайр-Акоп.
От Хайр-Акопа Арам узнал, что стал сиротой. Он был тогда еще глуп,
хуже Вахида Торлака, и по ночам вслух мечтал написать Энверу, а еще лучше
- бежать и добраться до Стамбула, чтобы Вождь узнал обо всем и пресек, и
наказал изменников, вырубающих под корень армянскую нацию, а с нею и
великую идею единого османского народа. Кретин! Хайр-Акоп, принявший
последний вздох Ваагна Овсепяна в вонючей теплушке на перегоне близ
Кайсери, посмеялся. Тихий, грустный смех человека, уже не имеющего сил
рыдать. "Мой юный друг, ваш Энвер лично подписал приказ о депортации.
Зачем? Ну хотя бы потому, что турецкий торговец не выдерживает
конкуренции. Мы торгуем тысячелетия, а турки еще только учатся...".
Да, это звучало дико. Но чем, кроме дикости, объяснялся ужас,
творящийся вокруг? Ежедневно в Дейр-Зор прибывали новые эшелоны. Трупы
никто не считал; их, вместе с больными, прикладами сбивали с повозок, а не
вставших по приказу скидывали во рвы и забрасывали мрамором и сухой
землей, не обращая внимания на стоны. Арам держался. Так приказал
Хайр-Акоп. "Не смейте, мой друг, жертвовать собою впустую. Два-три негодяя
ничего не изменят. Вы - обученный офицер, ваша жизнь нужна нации. Бегите,
если можете; ваше место на севере... русским выгодно поддерживать борьбу
армян". На следующий день после того, как в ров упало окровавленное тело
Хайр-Акопа, Овсепян бежал. Он не кидался на охранника, не продумывал
детали побега; возможно, именно поэтому ему повезло, миновав посты,
затеряться в степи. Везло и позже. По магометанским землям, прячась от
людских глаз, беглец сумел-таки выйти к предгорьям. Как выжил - разве
вспомнить? Помнил, что нужно выжить. И идти на север. Так велел Хайр-Акоп.
...Внизу горели села. Тяжелый дым, клубясь в стоячем воздухе,
медленно растекался по долине, оседая на землю слоем копоти. Почва
отливала красным, как камни гор: она далеко вглубь пропиталась соком
вытоптанного винограда. Впервые те, кто резал армян на армянской земле,
покушались на лозу. Обычно, казня людей, ее щадили, чтобы выживший делал
солнечное вино. Теперь лозу растирали в ничто, и это значило, что отныне
Армении вообще отказано в праве быть. Люди уходили в горы. Точнее сказать,
те, кто остался. Молодых мужчин увели из сел в самом начале, когда еще
казалось, что происходящее - обычная резня. Теперь, поняв все, люди брели
к перевалу. Там, на севере, лежала граница, за которой позволяли селиться
и не резали. Пропахшие смрадным дымом, по тропам шли толпы, однако до
вершин добирались только самые крепкие. Первыми отставали старики.
Подростки пытались вести их, но седые деды отстраняли участливые руки и
садились на обочинах троп, спокойно и медленно крестя уходящих. А потом не
стало сил у женщин...
Когда Арам встретил одну из таких групп, в ней уже не было ни
стариков, ни слабых. Только молодухи с трудно дышащими детьми и подростки,
измученные и постаревшие; они брели, цепляясь друг за друга. Вел их
священник. Громадные глаза горели под густыми бровями и желто-серая
спутанная борода болталась ниже веревки, подпоясывающей разорванную рясу.
До границы было совсем близко, но люди были обречены и знали об этом:
курды из предгорных деревень шли по пятам. Этих мертвецов следовало
обогнать: у Арама, озлобленного и усталого, сохранялось достаточно сил,
чтобы дойти до перевала. Им это было уже невмочь. Но у каждого в этом
сонме призраков на груди качался крест, такой же, какой сорвал с шеи
майора Овсепяна вместе с клочьями кожи руководивший арестом Вахид Торлак.
И еще у них был пулемет. Откуда? Лишний вопрос. Новенький, блестящий от
смазки, как он обрадовался Арам-бею!
...Курды появились внезапно, словно выпали из легкой дымки,
курившейся на входе в ущелье. Их было около сотни, и они шли торопливо,
спеша нагнать уходящих. Чиновник из города утром похвалил их за
бдительность и выдал бумагу на право владения имуществом мятежных
иноверцев. Радуясь, курды, однако, с крестьянской основательностью не
верили буквам, пока в живых оставался хоть кто-то из законных владельцев.
Поэтому каждая семья выделила по юноше и дала наказ: истребить ушедших,
дабы никто впредь не мог явиться и предъявить права на дом и скотину.
Юноши в цветастых куртках, головных повязках и шароварах с
обтрепанными штанинами пересмеивались. Они вышучивали какого-то Якуба,
который шел среди них и собирался жениться немедленно после возвращения.
Овсепян не вполне понимал суть шуток, но, кажется, все дело было в
какой-то кровати: она стояла в доме, куда вселилась семья Якуба, и
приятели настойчиво выясняли, не получатся ли в результате использования
этой кровати маленькие армяне вместо благородных курдских младенцев. Смех
был неестественно громок, в руках поблескивали ружья; издалека Арам плохо
различал детали, но заметил среди дряхлых кремневок несколько более-менее
новых образцов. Винтовки. Так. Значит, армия тоже не осталась в стороне от
резни.
Очередь остановила курдов в сотне шагов от трех камней. Прежде, чем
они успели понять, что происходит, пятеро или шестеро уже лежали,
уткнувшись лицами в пыль. Остальные, опомнившись, засуетились, затем
бросились наземь, стараясь укрыться за некрупными валунами. Курды не
боялись, их просто не учили бояться. Но они никогда не видели пулеметов! И
необычная, ровно стучащая смерть показалась им злобствованием армянского
бога.
Притихшие юнцы распластались на тропе. За несколько минут тишины они
поняли, что перед ними - просто человек с волшебным ружьем. Чары отгонит
молитва. Тихое заунывное пение донеслось до Овсепяна, и несколько пуль
злобно цвиркнули, смявшись о гранитный треугольник. "Льюис" молчал, пока
комки свинца плющились об алую твердь, молчал, пока у подножья камней
взвихрялись смерчики. Новая очередь резанула по проходу лишь тогда, когда
ободренные молитвой стрелки приподняли головы. По серой пыли поползли
струйки - сначала красные, под цвет преграды, но быстро темнеющие,
превращающиеся в густую глинистую массу.
Арам Овсепян смеялся, забыв о резкой боли в потрескавшихся губах. Он
думал, это будет сложнее. Армейская выучка готовила его к отражению иных
атак, и проснувшийся в грязном беглеце майор Его Величества четко
просчитал все возможные варианты обороны. На поверку же дело оказалось
простым, как разворот налево кругом. Мальчишки, полудикари! И часа не
прошло, а десяток уже валяется головами к перевалу. Сколько их? Будем
считать, сотня. Если и меньше, то ненамного, так что для круглого счета
пусть будет сто. Вернее, уже девяносто. Умения воевать у них нет. Терпения
тоже немного. Зато отваги - хоть отбавляй. Сейчас они поднимутся снова. И
лягут. И так будет до вечера. К вечеру же, Бог даст, их останется десятка
два, так что, возможно, Арам сумеет уйти.
Еще очередь. Еще несколько уткнувшихся в черную пыль голов. Игра была
не вполне честной: майор Овсепян расстреливал туземцев, как мишени на
стрельбище. Еще больше это напоминало отражение атак бедуинской конницы,
когда синелицые туареги, завывая, мчались на турецкие окопы и, вскинув
руки, падали в песок. Правда, тогда на лейтенанте Овсепяне были не
истертые бесформенные лохмотья, а щегольской, шитый говорливым евреем в
бенгазийском ателье, мундир, впрочем, изрядно перепачканный и потный.
Из-за валунов послышались проклятия. Обещали сдирать с колдуна шкуру
сто лет, но сулили ускорить процедуру, если он сдастся немедленно и
добровольно. Парням в шароварах было неуютно. Но им очень хотелось
исполнить приказ большого эфенди, пьющего кофе вместе с их отцами и
получить за это цветную материю для невест, новые ружья, много бус и
зеркал. Для обладания всеми этими сокровищами надлежало всего лишь
предъявить армянские уши. Но сначала, как выяснилось, придется встать в
полный рост и заставить замолчать волшебное ружье...
Совсем рядом, на волос разминувшись с виском, взвизгнула пуля. После
четырех очередей, изрядно проредивших толпу, курды уже не спешили:
вжавшись в пыль, они беспорядочно стреляли на звук. Будь на их месте
аскеры, Арам был бы уже мертв. Но, даже не имея понятия о методическом
огне, курды знали толк в охоте: удачливые добытчики, снимающие с отрогов
горных козлов, они понимали, что рано или поздно одна из пуль найдет-таки
проклятого армянина. Камни звенели. И в тот момент, когда над тропой вновь
приподнялись цветастые фигурки, вынуждая Арама, забыв об осторожности,
припасть к прицелу, это случилось. Резко обожгло шею и, проваливаясь в
красно-черную мглу, Арам Овсепян ясно увидел, как падает на утесы из
багряной высоты армянского неба громадный орел, крестообразно раскинувший
крылья.
...Сын Ваагна обтер о кожаный панцирь окровавленную ладонь. Стрела
шла верно. Но - хвала Тейшебе Могучему! - в последний миг, уже спуская
тетиву, рука лучника дрогнула и бритвенно-острая бронза лишь чиркнула по
шее, вспоров кожу. Из горячей раны на грудь текла кровь и мгновенно
высыхала под жаркими лучами, стягивая тугие кольца бороды в безобразные
комки. Но сын Ваагна был жив, и по-прежнему руки набухали мощью. А у
стоящих перед ним уже не осталось стрел! Щит, истыканный жалящими
тростинками, валялся у ног, он походил на ежа и был бесполезен. Но теперь
те, которые нападают, уже не могут убивать издалека. Чтобы пройти через
ущелье, им придется подойти и убить урарта, закрывающего собою узенький
проход.
Выиграть бы еще немного времени! Малыш Гнэл уже скрылся за поворотом,
сейчас он мчится наверх, к перевалу, держа дыхание на бегу, как учили
старшие. Сын Ваагна с насмешкой смотрел в глаза не решающимся приблизиться
ассирийцам. Псы! На них, против обыкновения, нет доспехов - тела прикрыты
только войлочными безрукавками. Ха! Легкость нужна была им, легкость и
быстрота бега, чтобы с ходу ворваться в сторожевую крепостцу и перебить
порубежников. Тогда не встанет над перевалом сигнальный дым, и войско
Ашшура хлынет сквозь ущелье к беззаботной столице. Тейшеба Могучий не
допустил! Случай ли, воля ли Владыки, но сын Ваагна и Гнэл вместо горных
коз встретили здесь лазутчиков врага - и теперь им не пройти раньше, чем
над крепостцой поднимется черный столб.
Ассирийцы скалили зубы, ослепительно белеющие в обрамлении
кроваво-красных ртов и смоляных завитков бород. Они выкрикивали мерзкие
ругательства, но подходить не спешили, ибо стрелы иссякли, а метательные
копья, грозные молнии страны Ашшур, остались в лагере ради легкости хода.
Для убийства врасплох десятка стражей с лихвой хватило бы стрел и коротких
кинжалов. Но урарт, стоящий посреди тропы, сжимал в правой руке длинный,
кованый в горах меч, рядом с которым смешными казались ассирийские клинки.
Урарт улыбался невыносимо оскорбительно, он вызывал на бой, один - всех
скопом. Сыны Ашшура кусали губы, давя страх, они ждали момента, чтобы
кинуться по-волчьи, стаей... и в тот миг, когда первый из них, визжа,
рванулся вперед, сын Ваагна, забыв о боли в рассеченной шее, взметнул
навстречу смельчаку тяжелый синеватый клинок.
- Тейшеба!
Рассеченное наискось, тело еще визжало, падая, а в проходе уже
кружился, взметая клубы пыли, сплетенный комок. Ассирийцы окружили урарта,
пытаясь достать его короткими, до сизо-желтого сияния заточенными
кинжалами. Но длинный меч описывал круги, и тот, кого касалась жужжащая
полоса, застывал, роняя оружие, резко глотал воздух и заваливался вверх
лицом на мелкие камешки, изобильно валяющиеся в пыли. Порой, словно по
команде, ассирийцы отскакивали, злобно щерясь. О, будь за спиной камень!
Но чиста тропа - и лишь в мече защита... И вновь, выставив лезвия
кинжалов, кидались в атаку кровавогубые воины - до тех пор, пока над
перевалом, необычайно ясная в прозрачном воздухе, не поднялась струйка
серого дыма, на глазах превращающаяся в плотно скрученный черный жгут.
Ассирийцы взвыли. Отныне они были мертвы, хотя еще и живы: приказ не
исполнен и секира погасит свет в глазах не позже возвращения в лагерь. А
всему виной - урарт с длинным мечом. И они бросились, не раздумывая, и еще
трое упали под ударами, но четвертый исхитрился проскочить под гудящей
сталью - и, уже не чувствуя боли, сын Ваагна медленно опустился на колени
в алую пыль, и в стекленеющих глазах его отпечаталось последнее, что дал
ему увидеть Тейшеба Могучий: в синем небе гор плыли клочья дыма, похожие
на победно распростерших крылья орлов...
...Молитва не шла на ум, слова путались, но мальчишка, спрятавшийся
за большим красноватым камнем, нависшим над тропой, повторял их снова и
снова. Тяжелая сумка оттягивала пояс; за плечами остался перевал и много
тысяч шагов. Сколько? Он не считал. Главное - не бояться. Там, в долине, к
северу от перевала, стоит войско Вардана. Вьются на ветру серебряные и
синие знамена с тяжелыми правильными крестами. Их пока еще немного. Их
будет больше, когда подойдут нахарары. Уже по всем армянским крепостям
разнесли гонцы весть о приходе беды. В равнинах и на отрогах гор
голубоглазые светло-курчавые люди седлают коней, пристегивают к поясам
длинные прямые мечи и в последний раз обнимают плачущих женщин. Они идут
на север. Но нужно время! И если те, кто сейчас поднимается по тропе,
пройдут через ущелье, идти будет некуда.
Высоко, выше самых крутых скал, пылает белое солнце. На него
невозможно смотреть, оно рвет кожу, выжигая жгучие волдыри. Солнце - враг.
И некуда спрятаться от него. Старый Овсеп, прощаясь, поцеловал внука и
сказал: "Иди. Я не сумею. А взрослые нужны здесь". И сам Вардан-Спарапет,
обнажив голову, склонил ее перед мальчишкой, уходящим на юг. По щекам
Овсепа текли слезы, застывая в глубоких ямках, оставленных черной
болезнью. А спарапет стоял твердо, и только руки его слегка дрожали,
пристегивая к поясу мальчишки тяжелую сумку. "Молись!" - сказал Вардан. Но
молитва не утишает боль. Как горят под солнцем волдыри! Крик рвется сквозь
губы. Не кричать! Они уже идут. Они не должны заметить сжавшегося под
камнем подростка. И он молчит, даже когда к дикой боли добавляется белый,
как солнечный огонь, ужас.
Горы! Серые горы, укутанные в яркие накидки! Они неспешно бредут,
гуськом выходя из-за поворота и загромождая вход в ущелье. Бьется о скалы
низкий зловещий рев - это завывают живые скалы, взметая к небу длинные
гибкие носы. Впервые внук Овсепа видит слонов. От деда, от бывалых людей
слышал - но вот они идут прямо на камень, и это ужас, равного которому
нет. На цветных попонах - рисунок, один и тот же: рваный крючковатый круг,
алый на желтом и желтый на красном. Знак ариев, знак Солнечной Веры. На
спинах у слонов - погонщики и стрелки; персы весело перекликаются, с
вершины одной из шагающих гор вдруг раздается песня - красивая песня,
лихая и почти понятная. Но внук Овсепа не слушает. Он убивает в себе
страх, потому что пришло время исполнить волю спарапета.
Первая глыба, пахнув на странный, словно коленопреклоненный, красный
камень спертым дыханием, проплыла мимо. "Обязательно пропусти одного,
лучше даже двух", - сказал Вардан. Так, прошел второй. Теперь - пора.
Мальчишка расстегивает сумку и выскакивает на тропу. О Боже, сила твоя со
мной! Из распахнутой сумки летят, рассыпаясь, под серые морщинистые
колонны колючки-ежи. Взмах руки, другой, третий! Лучники, вопя, мечут
стрелы с высоты в крутящегося под ногами слонов мальчишку. Но попасть
трудно, он маленький и верткий. А слоны уже ревут от боли: в подошвы
впились сотни ядовитых жал, ступни горят, боль затмевает разум животных
быстрее дурманного напитка. Цепь распадается, слоны поворачивают назад, к
проходу, сминая выходящую из-за поворота пехоту; они сталкиваются лбами,
опрокидывают один другого. Ущелье запечатано: погонщик третьего в цепи
слона ударом молота убил зверя, спасая свою никчемную жизнь.
Лопаются подпруги, переворачиваются башенки, увлекая за собою
лучников. В суматохе можно уйти - самое время, им не до него! Но внук
Овсепа продолжает швырять колючки, их еще немало в сумке. И разбрасывает
их до тех пор, пока гибкая серая змея, окольцованная медными браслетами -
сверху,
...Закладка в соц.сетях
