Жанр: Фантастика
Рассказы
...и браконьера прищучить нельзя? Ведь в чем штука? Грыбре-то, слава богу,
ни бластер, ни это, как его? - ружье не страшны. Из лука ее тоже не
застрелишь. Только дубина! А дубин на Канопусе - ломай-не хочу. Вот и
проблемка: кто браконьер, а кто нет? Можно, конечно, закрыть въезд всем
чохом, чтобы никому обидно не было. Кстати, так и Служба Контроля
рекомендовала. Но на это Центр не пошел. А как же? У человека свои права,
в том числе - на передвижение. Вот, к примеру, летит себе человек. Куда?
На Канопус. Зачем? А вам какое дело зачем? Нравится ему там. А ежели
запретить въезд на Канопус, завтра, чего доброго, еще что-то запрещать
вздумают. И на тебе - опять запретные зоны. А Грыбр между тем становилось
все меньше и на опушки они уже не совались. Научились и засады обходить, и
следы путать, и вообще, поднаторели в этой самой науке выживания так, что
хоть сейчас в космодесант. Но куда неразумной твари до человека? Били ее и
в нос и по лбу. Вывозили пачками. Потом еще эти хваталки выдумали...
Да вы вообще-то про директиву 332 слыхали? Правильная директива.
Попался - не обессудь, получай прокол в личном талоне. И сиди себе на
своей планете от года до трех, осознавай, как нехорошо жил. Только черта с
два это помогло. Разве что цены на грыбру подскочили. Нет, одиночки-то
быстро смекнули, что себе дороже выходит. Зато концерны прямо взбесились.
Риск, понятное дело, немалый, так ведь эти нелюди не сами лезли. Других
подставляли. На них еще все карикатурки рисовали. Обидеть думали. А они,
правду сказать, плевать на ту прессу хотели. Бандюги, одним словом. Их
только и проймешь, если по талону ударишь.
Ну уж это я так, к слову. Было нас, значит, на весь Канопус четверо
разумных. Фаркаша, правда, разумным назвать трудно. Зато здоровый! С
такого и спрос-то невелик. Моя бы воля, так выпороть такого и пускай
катится. Инженеришко. Его Абай затем и нанял, чтобы на себе хваталку не
тащить.
Простите, вы что-то спросили? Хваталка? Конечно, конечно... Объясню.
Я просто не предполагал... Ах, вы с Ку-Филтру! И давно, позвольте
спросить? Понятно. Так вот, хваталка - это штука нехитрая, зато подлее
некуда. Я, честно скажу, хотел бы повидать того, кто эту мерзость изобрел.
Нет, я б только в глаза глянул - он, гад, у меня потом все бы жизнь
примочки изобретал. Представьте: ящик прозрачный. Кладется туда приманка
повкуснее. Тут главное - угадать, что грыбра в этот сезоне любит. Ежели
угадал, считай, полдела сделано. И бегай себе по кустам, вопи, создавай
тревожную обстановку. Грыбра тебя услышит, туда-сюда помечется и на
хваталку наткнется. А как приманку увидит - все. Ухватит и сама себя
забудет. С места не двинется, пока все не потребит. И по сторонам не
смотрит, дура.
Сложнее всего, значит, с приманкой, Грыбра, она с норовом: с первого
раза ей что не приглянется - и пиши пропало. Тут большой специалист нужен.
Вот, кстати, почему из всех троих мне больше всего не приятен был Валико.
Его еще Ломом для простоты звали. С Абаем все ясно с первого взгляда. Этой
породе что грыбра, что швабра - все едино, лишь бы покупатель подходящий
нашелся. Такому заплати, так он, чего доброго, и законы нарушать не
станет. Через себя перешагнет, а не станет - если, конечно, кто-то больше
не предложит. Хантер его кличка. Хантер и есть. Но Лом-то ведь не из
таких! Он от тех двоих как бы в стороне держится, все говорил, что сам,
конечно, этих дел не одобряет, но невеста - женится он, видите ли, надумал
- собственный дом хочет, чтобы без мамы-папы жить, а домик, ясное дело,
денег стоит, так что вы, Абай Бабаич, мол не рассчитывайте на мои услуги в
дальнейшем. Это, мол, для меня разовая работа.
Говорит он так, говорит. Фаркаш тем временем хваталку монтирует, а
Бабаич сидит себе на травке, веточку стругает и кивает согласно: верно-де
говоришь, парень, все правильно, о чем речь конечно - разовая, понятно, не
рассчитываю. А я зубами скриплю, чтоб не завопить: "Да ты что ж, Лом,
сдурел? Беги, милый, пока коготок не завяз!" Я ж на этих делах собаку
с'ел, знаю, на чем вот таких Ломов ловят. Вот возьмут они, допустим,
грыбру, увезут. Бабаич ее по своим каналам реализует... Лом домик купит,
невесту в жены разжалует, расплодится-размножится, а потом - не завтра,
так через пять лет - звонок: здравствуй, Ломик, здравствуй, дорогой, а не
желаешь ли посмотреть кой-какие фотокарточки? И все! Снимочки-то эти,
попади они в грыб-контроль, отольются Лому года этак в три без права
выезда, да еще и диплом отнимут, и портрет на доске позора, и еще много
всякого. Сколько я их перевидал, умников! И что обидно: ведь без них
Хантеры давно бы на нет сошли. Где им, Хантерам, мозгов занять, чтобы
приманку правильную выбрать? Эх, люди...
Ну, вот. Возится, значит, Фаркаш с хваталкой, Бабаич веточку мучит,
Лом книжечку листает. А я как я, сижу себе за рацией, аккурат против
хваталки. Простите? А, ничего сложного. Тут ведь, к слову, не все просто.
Грыбр-контролю, ГРЫКу, проще сказать, для оформления протокола улики
нужны. А что хваталка? Пока она пустая, Абай любому может заявить: "Да,
хваталка, ну и что? Покажите мне, офицер, закон, по которому свободный
человек не имеет права поставить хваталку, Что? Какие грыбры? Вы за кого
меня принимаете?!" И так далее, и тому подобное. Другое дело, ежели там
уже грыбра сидит да приманку потребляет. Тут уж не отвертишься.
Потому-то приманка не прямо на донышке лежит, а в специальных
зажимах. Грыбра, положим, клюнула, а потреблять прямо так и приходится. А
ежели что - охотник кнопочку нажмет, зажимы раскроются - и сирена. Грыбра,
понятно, в кусты, вместе с приманкой, а хваталка пустая, как голова
Фаркаша. Попробуй, придерись. И сразу крик: "Я свободный человек, офицер,
и вам не удастся меня опорочить! Это вам не старое время!" Демагоги из
таких Хантеров, надо признать, отменные. И "Кодекс" знают не хуже нашего,
а директиву 332 - так прямо наизусть и шпарят: "Свидетельством состава
преступления признается комплекс трех компонентов: капкан, именуемый
"хваталкой", приманка, вне зависимости от размера, цвета и содержания и
объект браконьерства..." - грыбра то есть. "В случае же отсутствия любого
из таковых, задержанный вправе возбудить встречный иск по факту клеветы."
И ведь возбуждают, подонки!
Ну вот, смонтировал Фаркаш хваталку, Лом приманку наладил. И
началось! До сих пор в ушах звенит, так они по лесу бегали да вопили. Я,
на что уж привычный, так и сам чуть не оглох. Сутки отбегали - в хваталке
никого. Вторые отвопили - то же самое. А третьи-то, между прочим,
последние, космобот придет и уйдет. Мерзавцы мои уже на ультразвук
перешли, с ног валятся. Нет грыбры. Слышу, Лом говорит тихо Абаю, тихонько
так, со злостью: вот и все, добились, дескать, своего, гады, всех выбили.
А Бабаич ему: заткнись, щенок, придушу! - и Фаркашу: не может, кричит,
быть, чтобы не одной, приборы показали, что есть! Шакал! Не рация бы моя,
видит бог - врезал бы, и будь что будет.
Дело, однако, к полудню идет. Охрипли, гады, сели, обед затеяли. И
тут рев, облака в огне, г-р-р-ром и молния! Угадайте, кто является?
Правилььно, патрульный катер ГРЫКа. Уж на что я не слюнтяй, а слезы не
сдержал: трап на траву, сами - по трапу и прямиком к нашему бивуаку! Эх,
любо-дорого посмотреть: орлы-соколики, один к одному, а впереди, верьте-не
верьте, майор грыб-контроля шагает! Смотрю, троица моя готова: Лом
невестиного платья белей, Фаркаш трясется, да и Абай, на что тертый, а
занервничал. Ясное дело, майоры ГРЫКа за так не являются. Однако,
держится. Ухмыляется этак, похабненько и говорит: какая честь, начальник,
ума не приложу, чем обязан. И вправду, ежели по директиве, так чего ему
бояться: два компонента в наличии, а объект где?
И тут такое зло меня взяло, что оставил я рацию свою и - прыг! В
хваталку. Абай, как увидел меня, весь перекосился, кнопку в кармане жмет.
Сирена как завоет! Но я-то не глупая грыбра. Полез в кузов, так держись
груздем! Сижу. Как схватил приманку, как прижал ее к груди, так и
держусь...
Бабаич вопит: гниды, гиены позорные, такие гнилые штучки вам даром не
пройдут, все же видели, не было его тут, бобика вашего. Бобиком он меня
обозвал, потому как я на врага привык ходить с открытым забралом, в форме
то бишь. А майор наш на Абаевы вопли внимания ноль, даже не оглянулся, как
их там всех под локотки берут. Прямо ко мне: "Лейтенант, Ваша информация
получена вовремя. Служба ГРЫК благодарит Вас за исполнение долга!" Тут я
приманку наконец, выпустил, встал. Хочу по всей форме рапорт отдать, а он
рукой махнул, отец родной, и погладил меня по щеке, просто вот так вот -
взял и погладил. И слов уже как-то не стало, только глаза щиплет и в горле
комок. Если с поличным взяли, какие тут формальности. Одно нужно: чтобы
свидетель опознал. Подводят их ко мне по одному. Я показываю: вот этот -
Абай, по кличку Хантер, главарь, а этот - Фаркаш, инженер, а этот... И вот
тут глянул на меня Лом, а глаза у него в этот момент были, скажу я вам,
такие - ну, раненая грыбра, а не человек. Дрогнул я было, думаю: молодой
же, может пожалеть? Ведь позор-то какой! Однако - не раскис. Шалишь,
гаденыш, умел воровать, умей и ответ держать, у нас талоны зря не колют.
Лом это, говорю, он же Валико Ломидзе, библиотекарь. Как подрубило парня.
Глянул он на меня укоризненно - и к трапу. Ребята со мной потрепались
маленько о том, о сем, а когда отбывать собрались, майор и говорит: тебе,
малыш, все равно здесь торчать, так возьми-ка вещдок себе, - и на приманку
показывает. У нас, мол, бумаги оформлены, так что можно....
Стоит теперь приманка за у меня в шкафу. "Айвенго" называется.
Читана-перечитана. И как открою я ее, так вспоминается мне эта история.
Все вроде было верно: и гады были гадами, и долг долгом, и майор отцом
родным. А только вспомню я глаза Валико - и тускнеет на душе. Ведь молодой
был, глупый, кто не ошибается? Я ему жизнь покалечил. Однако, если
подумать, каждый выбирает свой путь. Чужим умом не проживешь. Чем, в
сущности. Лом лучше Фаркаша или Абая? Ничем. И нет для него прощения.
А мне, вы думаете, легко быть последней грыброй на планете?
Лев ВЕРШИНИН
ПОСЛЕДНЯЯ ПАРТИЯ
ДЕБЮТ
К вечеру второго дня беспорядков армейские грузовики вывезли мусор и
захоронили его в окрестностях Тынгу-Темеша. Отбросам счета не вели. Они
падали в глубокие квадратные ямы, глухо шлепаясь о дно. Прямые лучи фар
выхватывали перекошенные жуткими ухмылками лица. Незадолго до полуночи
солдаты получили приказ закапывать. Они споро закидали набитые ямы землей,
утрамбовали катками и наложили слой дерна, приготовленного заранее.
На лицах первогодков не отражалось никаких эмоций: особые команды
комплектовались из деревенских ребят, работящих и нерассуждающих. Впрочем,
кое-кто из похоронщиков крестился - втихомолку, словно стряхивая пот.
Таковые были взяты на заметку политзамом и имена сведены в проект
рапортички на предмет подготовки приказа об углублении агитационной работы
в частях. Готовя справку, политзам не знал еще, что ей суждено остаться
черновиком.
Потому что вслед за Тынгу-Темешем началось в Корриенте, поползло
вдоль железной дороги, проникло на улицы Тхэдонгана, просочилось в
столичные дома, сначала шепотом, затем гулом остервенелых очередей под
хлебными лавками. Телефон и телеграф были отключены, журналисты заперты в
номерах, но гул не стихал.
И вдруг на площади Правды появились люди. Их было поначалу не так уж
много, но наверняка больше трех. А потом стало еще больше. И еще. И
наконец целая толпа заревела на чеканном шестиугольнике бетона и гранита.
Жители Тхэдонгана, тихие и опытные, плюнули на возможные последствия и
вышли на улицы; они жались друг к другу, смелея от собственной
многочисленности, вопили, свистели, выкрикивали что-то невнятное. Но
постепенно во всем этом сумбуре родилось и стало различимым одно только
слово:
- Долой!
А по шести лучам-магистралям, стекающим с площади к окраинам,
подходили все новые и новые орущие тысячи, сжимая в тугой комок тех, кто
пришел раньше. Было душно. И где-то уже кричала придавленная женщина, и по
кому-то прошлись, вовсе того не желая, соседи, захваченные людской
воронкой.
И толпа испугалась сама себя. Еще секунду - и она озверела бы, став
единой жуткой массой. Но люди пока еще сознавали, что нужно найти
свободное место, где не топчут и можно вдохнуть хотя бы глоток свежего
воздуха. А место это оставалось лишь перед самым Домом Правды.
Там стояли автоматчики в оливковых куртках. Полускрытые козырьками
глаза железногвардейцев были спокойны и на лицах тоже не было особой
злобы. Но люди знали, что шагни хоть один за красную линию, оливковые
начнут без предупреждения. И толпа сминалась, зверея все больше и больше,
а шесть магистралей, словно свихнувшиеся артерии, гнали в сердце столицы
новые, новые, новые сгустки кричащих мужчин и женщин.
Никакое сердце не выдержало бы такой перегрузки...
- До-лой! До-лой!
Толпа качнулась к ступеням.
Оливковая цепь открыла огонь, от бедра, веером, как третьего дня в
Тынгу-Темеше и позавчера в Корриенте.
И кто мог, кинулся было обратно, но куда? - сзади давили, клапан
лопнул, лавина хлынула вверх, на шеренгу железногвардейцев, на штыки, на
приклады.
И смяла. И, размазав тех, кто не успел увернуться, заполнила крыльцо,
пятная светлый, в благородных разводах камень красными отпечатками подошв.
- Долоооой!
Сбив двери, толпа обрела разум. Люди очнулись. Очень быстро среди
ворвавшихся выделились горластые вожаки, окруженные плечистым молодняком.
Группки по семь-десять добровольцев рассыпались по кабинетам. Невесть
откуда появились знамена нации, словно черно-красно-белые цветы расцвели
над площадью, только звезда в середине полотнищ была вырезана.
И не было времени жечь архивы.
Сотрудникам Дома Правды, замешкавшимся в кабинетах, не повезло. Их
выбрасывали в окна, в руки тем, кому не удалось прорваться в здание, и на
землю толпа сбрасывала уже окровавленные лохмотья только что еще
строго-темных костюмов.
Уже не слышалось стрельбы в коридорах. Люди с трехцветными повязками
на рукавах метались по этажам, лица их были безумны. Искали Хефе, еще не
зная, что ему удалось уйти потайным ходом. Что около полуночи казармы
Железной Гвардии поднимутся по приказу и раскаленным кинжалом вспорют
пляшущие, позабывшие об осторожности улицы.
И было утро. И был день. И был вечер.
А потом ночь. Длинная и кровавая.
На исходе вторых суток боев армия сказала наконец свое слово. По
горящим кварталам, фыркая и отдавая душноватым чадом солярки, прошли
танки, сплющивая легкие самоходки железногвардейцев. Генералы давно
обижались на Хефе: он слишком распустил оливковых, а в прошлом году еще и
расстрелял пару трехзвездных, заявив, что не потерпит контрабандистов.
Анализ ситуации занял меньше суток, несколько часов ушло на тактические
разработки. Потом военные вступили в игру.
Телеграфные агентства разносили по миру сообщения о беспорядках,
"омраченных элементами насилия", но беспорядки уже кончились, это уже не
было ни бунтом, ни мятежом, но и на путч это не походило, потому что
генералы очень быстро исчезли, незаметно и непонятно куда, уступив места
никому не ведомым капитанам и майорам.
Оливковые отступали, отдавая квартал за кварталом.
Взлетели на воздух арсеналы.
В полдень третьего дня Революции казармы Железной Гвардии,
блокированные со всех сторон народными ополченцами, научно расстрелянные
методическими залпами, капитулировали.
Тех, кто сдался, выводили по одному, наскоро охлопывали и
сортировали: рядовых - налево, сержантов, скрутив потуже, - направо, к
урчащим, затянутым брезентом грузовикам. Приняв десятка два оливковых,
машины отъезжали. Вслед им свистели, требовали вернуться поскорее. Шоферы
отругивались на ходу. До пустыря было не меньше получаса хода, не считая
пробок, бензина оставалось мало, а каждому хотелось сделать не менее
десяти ходок во имя Свободы.
Последним из ворот казармы вывели Хефе.
Он не трясся, как многие сержанты, он вел себя достойно. Не сбрей он
бороду, настроение толпы вполне могло бы переломиться: его бы пожалели, а
там, глядишь, и пощадили, потому что, куда ни кинь, а этот человек
тридцать лот олицетворял нацию и - черт побери! - умел делать это совсем
неплохо.
Но, как назло, Хефе сбрил знаменитую бороду и был говеем не похож на
себя в юности, а если толпа и могла пожалеть, то только за сходство с тем,
давно исчезнувшим. Старого человека в испачканном пальто с воротником из
каракуля пихнули в машину и увезли.
Город успокоился. Но ненадолго.
Появились "волки"...
ПЕШКА
Никогда раньше Дан не видел таких телевизоров: плоский экран,
вмурованный в стену, не меньше метра по диагонали, да еще и цветной. Его
собственный аппарат подслеповато примаргивал тусклым стеклышком,
похрипывал, пришепетывал, да и разогревался с превеликой натугой, словно
делая одолжение. Но все равно, соседи завидовали им с Ильдой, просились по
вечерам на телевизор, сидели на полу, благоговейно всматриваясь. И они же
назавтра шушукались в кухне о привилегиях и о том, что кое-кто заелся, и,
мол, стоило бы кое-кого прижать, да покрепче. Впрочем, что взять с
соседей...
- ...проклято и будет забыто!
Заводился этот аппарат с полуоборота. Дан не сразу и привык. Ровно
девятнадцать. Новости. Пропускать нельзя. Тем более, что на гладком
мерцающем стекле творилось невозможное. Вернее, оно уже произошло, это
невозможное, оно сбылось непоправимо. И Дан, замерев, смотрел, как под
мерный говорок диктора солдаты одновременно, слаженно-неживым единым
рывком вздернули короткие автоматы на плечо, дулами вверх.
Измученно-равнодушные лица серели под касками, возможно, парни не поняли
даже, что сделали. Скорее всего, так. Но от них и не требовалось понимать.
Капитаны посовещались с майорами, потом со штатскими - и
невыспавшееся отделение подняли на рассвете, сунули в подпрыгивающий,
гулко дребезжащий грузовичок и привезли на окраинное стрельбище, недалеко
от танкодрома. Каждому велели расписаться под листком бумаги, дали по
глотку из бутылки с яркой наклейкой, а после построили и вывели во двор.
Всего этого, конечно, не показывали в новостях, но Дан чувствовал:
именно так это было, никак иначе. Слишком пусты и послушны были замершие в
отупелом испуге солдатские глаза.
Они выполнили приказ. Подчинились безотказно. А теперь уходят с
плаца, без строя, вразвалку, не оглядываясь на седого, скверно выбритого
человека в темном, сильно попачканном пальто, который все еще стоит у
стены, перегнувшись пополам. Он стоит, зажимая руками живот, а сквозь
пальцы плывет красное, еще больше пачкая пальто и выбившийся клетчатый
шарф. Ему очень больно, он морщится и кричит что-то громкое и невнятное, а
потом, наконец, сгибает колени и утыкается лбом в кирпичную крошку,
дергается, словно пытаясь встать, перекатывается на спину и судорожно
изгибается, царапая пальцами бетон.
На все это было невыносимо глядеть, но и закрыть глаза Дан не имел
права, он обязан был все видеть и все запомнить, особенно лица; и он,
кроша зубы, смотрел, как молодец в серо-стальном кителе с узкими
офицерскими погонами идет к хрипящему, как, нагнувшись, направляет под ухо
дуло револьвера.
И крика не стало. Лишь пальцы после хлесткого щелчка раз или два
согнулись, взрыхляя дорожки в белесой пыли.
Вот теперь можно и зажмуриться. Ненадолго, но можно. Дан откинулся на
спинку стула, чувствуя мерзкую липкость взмокшей рубахи. Как же так? Они
все-таки посмели...
А Отцы над экраном улыбались. Им легко, они нарисованные. Даже сам
Хефе, последний в ряду, улыбался. Как же так? Посмели...
Гулкий, слегка рокочущий баритон лился из-за стекла:
- Казнь тирана - вынужденная мера, она ставит точку на кровавой
карьере монстра. Всякие попытки дальнейшего террора бессмысленны и вдвойне
преступны. Хватит братоубийств! Те, кто сдаст оружие до полудня
завтрашнего дня...
В краткие мгновения пауз чеканное лицо диктора словно раскисало,
становясь жалким, по-детски перепуганным. Ему было чего бояться. Вчера
вечером "волки" прорвались в телецентр и, порезав _п_р_е_д_а_т_е_л_е_й_ на
первом этаже, были отброшены лишь после прибытия на площадь дополнительных
танкеток.
- Продолжаем сводку новостей...
Дан приглушил звук. Пошепчи, скотина. Разорался... Что дальше
скажешь, сам знаю. Начнешь заливать про гуманитарную помощь. Помогают вам,
как же не помочь. А я лягу. Ткнусь в подушку и, если повезет, выключусь.
Минут на двадцать хотя бы, а лучше на полчаса...
Он прилег, медленно вытянул ноги, расслабился. Хорошо. Только все же
ноет. И голова звенит. Словно это я стою под стенкой. А лучше бы я, таких
много, бабы нарожают. Эх, Хефе, как же ты...
Резко укололо в груди, отдалось в затылке, словно горячей иглой
исподтишка ткнули. Скоты. Они убили Хефе; а теперь получают гонорар.
Богато вам платят, не спорю, полный аэропорт коробок. Родину дешево не
продают. А народ? С народом поделятся, он тупой.
А армия? Что - армия? С офицерья и мелочи хватит; дешевки.
А оливковые? Нет больше оливковых, повязаны; шавки драные.
- Стоп, - сказал Дан вслух. - Не скулить. Ничего не кончилось. Жрать
хочется, это да, а так все нормально.
Но это была неправда.
Все кончилось ветреным днем, две недели назад.
Утром он вышел из дому, ни о чем еще не догадываясь, как обычно,
ровно в шесть по общему гудку. Полчаса от общаги до Дома Правды, если
пешком; на трамвае быстрее. Но тратить поездки ни к чему, лимит жесткий,
лучше уж пусть Ильда ездит, ей нужнее, роды прошли гнусно, девочка никак
не оправится. Ела бы плотнее... Дан оставлял ей от своей пайки, но
глупенькая упиралась, не хотела, приходилось прикрикивать.
Конечно, как служащий Дома Дан получал повышенный рацион за
трудность, но этого не хватало, ведь Ильда три месяца не ходила на фабрику
и, естественно, паек ей урезали до иждивенческого, а трамвайные сняли
совсем. Впрочем, рассуждали они по вечерам, ничего. Выдержим. Младший
регистратор Омотолу на хорошем счету, пашет, как вол, на заметке у
завотделом, так что под Новый Год вполне можно ожидать, что повысят
статус, руководство уже намекало. А обер-регистратор - это уже ого-го, это
не сявка. Двойной рацион все-таки, а не полуторный. И проезд в трамвае
трижды в день. И даже, говорят, сухие польские супы. Не часто, конечно, но
бывают: Ильда сама видела пачку из-под такого супа: обер-регистраторша
товарищ Тулу из восьмого коридора обронила ее однажды из мусорного ведра.
Да, совсем обычным было то утро; Дан поцеловал Ильду и пошел вниз, а
Ильда стояла на площадке и махала рукой. Во всей общаге одного Дана жена
провожает вот так. Я везучий, подумалось тогда, у меня есть она и
маленький. Ничего больше не нужно.
А ведь могла быть и не Ильда. Впрочем, нет. С какой стати? Разве не
Дан был отличником боевой и политической? И на сверхсрочную остался. Все
это указывалось в характеристике из части, иначе сержанту запаса Омотолу
не предложили бы три фотокарточки на выбор, ему, как положено, сунули бы
одну и сказали бы, когда приходить оформляться. А так выбрал он сам, никто
другой. Ребята из кадрового знали даже то, что Ильда ему нравится. Дан
приглядел ее еще до армии, на митинге, когда их ремеслуха и школа девочек
шли в одной колонне.
А потом его вызвали в отдел труда Дома Правды. "Дан Омотолу?" -
спросил человек за столом. Отвечать не полагалось, следовало кивнуть. И он
кивнул, коротко, по-армейски. Вся его жизнь лежала на столе, увязанная в
серую нетолстую папку; к первый и последний раз Дан видел эту папку.
Кадровик улыбнулся. "Готовы ли вы отдать все силы?" Дан снова кивнул, хотя
и не понял, зачем спрашивают. Разве кто-то отменял присягу?
Через два дня им с Ильдой дали комнату в общаге седьмого класса.
Очень хорошая комната, огромная, светлая. И общага отличная, всего шесть
семей на кухне. Дома было совсем не так: тринадцатый класс есть
тринадцатый класс; длиннющий коридор, два десятка обшарпанных дверей,
туалет вечно забит, комната девять метров и душ тоже девять. Мама, папа,
Дан, сестренка с мужем и близнецами, парализованная тетка и бабушка. Тетка
не была обузой, она покалечилась на фабрике, комиссия доказала, что
виноват мастер, и негодяя примерно наказали, так что тетка имела право на
полный паек, даже не инвалидный; не шутка, четыреста граммов, а ела совсем
мало, оставалась корка и почти полпорция супа, это было здорово, соседи
завидовали, а мама ухаживала за теткой, как могла, почти что жила на
антресолях.
Но по ночам было трудно. Тетка наверху стонала и плакала, это мешало,
папа не высыпался и кричал на всех. Правда, когда умерла бабушка, стало
просторнее, но старшая по коридору, мразь, настучала, что появился излишек
метража, и Омотолу переселили в восьмиметровку старший, хотя, по правде,
не имели права; троих - в девять метров, это не по закону, Хефе так не
велит, мы ж не в
...Закладка в соц.сетях
