Жанр: Фантастика
Девушка с жемчужиной
...аться.
Вместо этого я поднялась в мастерскую и помогла жене Ван Рейвена надеть накидку.
Она красиво облегала ее плечи. Потом она продела петли сережек себе в уши и надела
ожерелье на шею. Я хотела помочь ей завязать его ленточки, но хозяин сказал:
- Не надо надевать ожерелье. Пусть лежит на столе.
Она опять села на стул. А он сидел за мольбертом и вглядывался в нее. Ее это,
казалось, совсем не беспокоило: она смотрела в пространство невидящими глазами, как он
пытался заставить глядеть меня. - Посмотрите на меня, - сказал он. Она посмотрела на
него. У нее были большие темные, почти черные глаза. Он положил на стол скатерть,
потом снял ее и заменил на синюю ткань. Он выложил жемчуга по прямой линии, потом
скомкал их в кучку, потом опять выложил по прямой. Попросил ее встать, потом сесть,
потом откинуться на стуле, потом наклониться вперед.
Я думала, что он забыл про меня, но вдруг он сказал:
- Грета, принеси пуховку Катарины. Он велел ей поднести пуховку к лицу, потом
положить на стол, не выпуская из руки, потом отодвинуть ее в сторону. Потом дал мне
пуховку и сказал: - Отнеси ее назад.
Когда я вернулась, у нее в руке было перо и перед ней лежал лист бумаги. Она
сидела на стуле, слегка наклонившись вперед, и писала. Чернильница стояла справа от
нее. Он открыл верхние ставни, а нижние закрыл. В комнате стало темнее. Но свет из окна
падал на ее высокий лоб, на лежавшую на столе левую руку, на рукав желтой накидки.
- Немного подвиньте левую руку вперед, - сказал он. - Вот так.
Она продолжала писать.
- Посмотрите на меня, - сказал он. Она подняла на него глаза.
Он принес из кладовки карту и повесил ее на стене позади жены Ван Рейвена. Потом
снял. Попробовал повесить небольшой пейзаж, потом морской вид с кораблем, потом все
убрал.
И ушел вниз.
Пока его не было, я внимательно разглядывала жену Ван Рейвена. Наверное, это
было невежливо, но мне хотелось узнать, что она будет делать, сидя одна. Но она не
шевелилась. Даже как будто окончательно утвердилась в принятой позе. К тому времени,
когда он вернулся с натюрмортом, где были изображены музыкальные инструменты, у нее
был такой вид, словно она всю жизнь сидела за этим столом и писала письмо. Я слышала,
что до картины с ожерельем он написал ее портрет с лютней. Она, видимо, уже знала,
какие требования он предъявляет человеку, который ему позирует. А может быть, ей
просто было свойственно так себя вести.
Он повесил натюрморт позади нее. Сел на стул и опять стал ее разглядывать. Они
смотрели друг на друга, и мне стало казаться, что они забыли про мое присутствие. Я
хотела пойти наверх и опять заняться красками, но не посмела нарушить его
сосредоточенность. - Когда придете в следующий раз, вплетите в волосы белые
ленточки, а не розовые, а сзади стяните волосы желтой лентой.
Она едва заметно кивнула. - Можете расслабиться. Он ее отпустил, и я пошла
наверх. На следующий день он приставил к столу еще один стул. На следующий принес
шкатулку Катарины и поставил ее на стол. Ее ящички были инкрустированы маленькими
жемчужинами.
Пришел Ван Левенгук со своей камерой-обскурой. Я в это время работала в
чердачной комнате.
- Придется тебе обзавестись собственной камерой, - услышала я его густой бас.
- Хотя, с другой стороны, так я получаю возможность наблюдать, как ты пишешь. А где
натурщица?
- Она не смогла прийти.
- Как же нам быть?
- Справимся. Грета! - позвал он меня.
Я спустилась по лестнице. Левенгук приветствовал мое появление изумленным
взглядом. У него были ясные карие глаза с тяжелыми веками, отчего казалось, что он
полудремлет. Но на самом деле он совсем не дремал - наоборот, был в недоумении и
некотором беспокойстве. Об этом говорили поджатые уголки губ. Но все же, он смотрел
на меня по-доброму и даже, опомнившись, поклонился.
За всю жизнь мне ни разу не поклонился богатый господин, и я невольно
улыбнулась в ответ. Левенгук рассмеялся:
- Ты что там делала, милая?
- Растирала краски, сударь.
- Завел помощницу? - сказал он, обращаясь к хозяину. - Какие еще сюрпризы ты
мне приготовил? Собираешься учить ее живописи?
Хозяину эти шуточки явно не понравились.
- Грета, - сказал он, - сядь за стол в ту же позу, в которой вчера сидела жена Ван
Рейвена.
Я испуганно подошла к стулу и села, наклонившись вперед, как сидела она.
- Возьми в руку перо.
Я взяла перо, и ему передалась дрожь моих пальцев. Потом положила руки так, как
они лежали у нее. Только бы он не попросил меня что-нибудь написать, как попросил
жену Ван Рейвена. Отец научил меня расписываться, а больше я ничего не умела. Но по
крайней мере я знала, как надо держать перо. Я посмотрела на листки бумаги, лежавшие
на столе: интересно, что жена Ван Рейвена на них написала? Я умела немного читать
знакомые тексты, например, молитвы в моем молитвеннике, но не скоропись
образованной женщины.
- Посмотри на меня.
Я поглядела на него, стараясь подражать жене Ван Рейвена.
- На ней будет желтая накидка, - сказал он Ван Левенгуку, и тот кивнул.
Хозяин встал со стула, и они начали налаживать камеру-обскуру, чтобы глазок был
направлен в мою сторону. Потом по очереди поглядели в нее. Когда они накрывали
голову черным халатом и смотрели на меня, мне было легче сидеть, ни о чем не думая. Я
знала, что ему нужно было именно это.
Он несколько раз попросил Ван Левенгука подвинуть натюрморт на задней стене.
Потом попросил открыть и закрыть ставни, все это время глядя в камеру. Наконец он был
удовлетворен. Встав и бросив халат на спинку стула, он подошел к столу, взял листок
бумаги и протянул его Ван Левенгуку. Они начали обсуждать что-то, касающееся
Гильдии, и проговорили долгое время.
Потом Левенгук взглянул на меня и воскликнул:
- Да пожалей ты девушку, отошли ее заниматься красками!
Хозяин поглядел на меня, как будто удивившись, что я все еще сижу за столом с
пером в руке:
- Можешь идти, Грета.
Уходя, я заметила, как на лице Ван Левенгука промелькнуло выражение жалости.
Камера-обскура оставалась в мастерской несколько дней. Мне не раз удалось в нее
заглянуть, когда рядом никого не было. Вглядываясь в предметы, лежащие на столе, я
подумала, что они расположены как-то не так. У меня было чувство, что я смотрю на
висящую криво картину. Мне хотелось что-то изменить, но я не знала что. Ящик мне
ничего не подсказал.
Пришел день, когда опять появилась жена Ван Рейвена, и он долго смотрел на нее
через камеру. Я проходила мимо, когда он стоял с накрытой головой, ступая как можно
тише, чтобы ему не помешать. На секунду я задержалась позади него, глядя на
позирующую жену Ван Рейвена. Она наверняка заметила это, но у нее не дрогнул ни один
мускул. Спокойный взгляд темных глаз был устремлен прямо на него.
И тут я поняла, что было не так: слишком уж все аккуратно. Хотя я сама выше всего
ценила аккуратность, я уже поняла из других его картин, что на столе должен быть
небольшой беспорядок, за который мог бы зацепиться взгляд. Я по очереди рассмотрела
все предметы на столе - шкатулку с драгоценностями, синюю ткань, жемчуг, письмо,
чернильницу - и поняла, что именно надо изменить. После этого, испугавшись своих
смелых мыслей, тихо вернулась к себе на чердак.
Когда я поняла, что надо изменить, я стала ждать, когда он это сделает.
Но он ничего не трогал на столе. Он слегка прикрыл ставни, велел натурщице
наклонить голову налево, немного иначе держать перо. Но того, что я от него ожидала, он
не сделал.
Я думала об этом и когда выжимала белье, и когда крутила для Таннеке вертел, и
когда протирала плитки на кухне, и когда промывала краски. Я думала об этом, лежа в
постели без сна. Иногда я вставала, еще раз посмотреть на фон картины. Нет, я не
ошибаюсь.
Он вернул камеру Ван Левенгуку.
При каждом взгляде в угол у меня давило в груди.
Он поставил на мольберт натянутый на раму холст, загрунтовал его свинцовыми
белилами, а сверху мелом, смешанным с обожженной сиеной и желтой охрой. Я все
ждала, и у меня все больше давило в груди. Он очертил легкими коричневыми мазками
силуэт женщины и наметил каждый предмет. Когда он начал рисовать большие пятна
"неправильных" красок, мне стало казаться, что моя грудь лопнет, как мешок, в который
насыпали слишком много муки.
И вот однажды ночью, лежа без сна, я решила, что мне придется самой поменять то,
что нужно.
На следующее утро я вытерла со стола пыль, подняв шкатулку и аккуратно поставив
ее на место, выложив жемчужины в ряд, протерев и положив на место письмо и
чернильницу. Мне все так же давило грудь, и я сделала глубокий вдох. Потом одним
быстрым движением подтянула синюю ткань спереди кверху, чтобы она как будто
вытекала из густой тени под столом и ложилась наискось перед шкатулкой. Немного
поправив складки ткани, я отступила назад. Ткань словно очерчивала держащую перо
руку жены Ван Рейвена.
Так-то лучше, сказала я себе и плотно сжала губы. Может, он меня за это выгонит из
дому, но так гораздо лучше.
Я не пошла на чердак днем, хотя у меня там было много работы. Я сидела с Таннеке
на скамейке и чинила рубашки. Утром он не поднимался в мастерскую, а ходил в Гильдию
и обедал у Ван Левенгуков, так что пока не видел моего самовольства.
Я сидела как на иголках, и даже Таннеке, которая старалась меня игнорировать,
заметила мое состояние.
- Что это с тобой, девушка? - спросила она. Она теперь, следуя примеру своей
хозяйки, называла меня не по имени, а "девушкой".
- Ничего, - ответила я. - Расскажи мне про тот случай, когда сюда в последний
раз приходил брат Катарины. Я слышала об этом на рынке. Говорят, ты тогда отличилась.
Я надеялась, что лесть отвлечет ее внимание от того, как неуклюже я уклонилась от
ответа на ее вопрос.
На секунду Таннеке гордо выпрямилась, но, вспомнив, кто ее спрашивает, буркнула:
- Не твое дело. Нечего совать нос в чужие дела.
Несколько месяцев назад она бы с наслаждением рассказала мне историю, которая
выставляла ее в таком выгодном свете. Но вопрос задала я, а мне она отказывалась
доверять и не собиралась ничего рассказывать, хотя ей, наверное, было жаль упускать
такую возможность похвастаться.
И тут я увидела его - он шел по Ауде Лангендейк по направлению к нам, опустив
поля шляпы, чтобы защитить глаза от яркого весеннего солнца и сбросив с плеч плащ. Вот
он подошел к нам. Я не смела поднять на него глаза.
- Добрый день, сударь, - совершенно другим тоном пропела Таннеке.
- Здравствуй, Таннеке. Греетесь на солнышке?
- Да, сударь, я люблю, когда солнце светит мне в лицо.
Я сидела, опустив глаза на шитье, но почувствовала, что он смотрит на меня.
Когда он ушел, Таннеке прошипела:
- Что за манеры - не отвечать господину, когда он с тобой здоровается? Стыдись!
- Он разговаривал с тобой.
- Естественно. А ты не смей грубить, а не то быстро вылетишь из этого дома на
улицу.
Наверное, он уже поднялся в мастерскую и увидел, что я натворила.
Я ждала, едва держа в руке иголку. Не знаю, чего я ожидала. Что он станет ругать
меня на глазах у Таннеке? Что он впервые повысит на меня голос? Скажет, что я погубила
картину?
А может, просто стянет синюю ткань книзу, как она была раньше. И ничего мне не
скажет.
Вечером я мельком видела его, когда он спускался к ужину. Вид у него был ни
сердитый, ни веселый, ни озабоченный, ни спокойный. Не то чтобы он меня игнорировал,
но и не повернул головы.
Перед тем как лечь спать, я посмотрела, сдернул ли он синюю ткань на прежне
место.
Нет, не сдернул. Я поднесла свечу к мольберту. Красно-коричневой краской он
наметил на холсте новые складки ткани. Он согласился со мной!
Я легла спать, улыбаясь.
На следующее утро он вошел, когда я вытирала пыль вокруг шкатулки. Он никогда
раньше не видел, как я измеряю расстояние между предметами. Я положила руку вдоль
края шкатулки и подвинула шкатулку вдоль нее, чтобы вытереть под ней пыль. Когда я
посмотрела через плечо, он стоял и наблюдал за мной. Он ничего не сказал, я тоже - мне
надо было вернуть шкатулку точно на то же место. Затем я стала прикладывать мокрую
тряпку к синей ткани, чтобы собрать с нее пыль, стараясь не помять новые складки - те,
что сама же и уложила. Мои руки немного дрожали.
Закончив уборку стола, я посмотрела на него.
- Скажи, Грета, почему ты передвинула ткань?
Он говорил тем же тоном, каким у нас дома спрашивал про овощи.
Я подумала минуту.
- Женщина так безмятежно спокойна, что хочется внести какой-нибудь беспорядок
в ее окружение, - объяснила я. - Что-то такое, на чем остановился бы взгляд, но что
одновременно было бы приятным для глаз. Вот я и решила, что ткань должна как бы
повторять положение ее руки.
Он долго молчал, глядя на стол. Я ждала, вытирая руки о фартук.
- Вот уж не думал, что научусь чему-то от служанки, - наконец проговорил он.
В воскресенье матушка подошла послушать, как я описываю отцу новую картину.
Питер, который пришел к нам обедать, сидел на стуле, уставившись на солнечный зайчик
на полу. Когда мы говорили о картинах моего хозяина, он никогда не участвовал в
разговоре. Я не сказала им, как поменяла расположение предметов на столе и заслужила
этим одобрение хозяина.
- По-моему, эти картины не возвышают душу, - вдруг хмуро заявила матушка.
Раньше она никогда не высказывала мнения о его картинах.
Отец удивленно повернул к ней лицо.
- Зато набивают кошелек, - сострил Франс, пришедший навестить родителей, что
не так-то часто с ним случалось. В последнее время он всякий разговор сводил на деньги.
Допрашивал меня, дорогой ли мебелью обставлен дом на Ауде Лангендейк, просил
описать накидку и жемчуг, в которых позировала жена Ван Рейвена, инкрустированную
шкатулку и ее содержимое, размер и количество картин в доме. Но я обо всем этом
особенно не распространялась: мне было стыдно плохо думать о собственном брате, но я
боялась, не подумывает ли он о более быстрых способах обогащения, чем тяжелый труд
на фабрике. Конечно, пока что он мог об этом только мечтать, но мне не хотелось
подогревать эти мечты, рассказывая о дорогих вещах, недоступных ему - или его сестре.
- Что ты имеешь в виду, матушка? - спросила я, игнорируя выпад Франса.
- Мне не нравится, как ты описываешь эти картины. С твоих слов можно подумать,
что на них изображены религиозные сцены. Что эта женщина на картине - Святая Дева
Мария. А на самом деле это просто женщина, которая пишет письмо. Ты вкладываешь в
эти картины смысл, которого у них нет и которого они не заслуживают. В Делфте тысячи
картин. Они висят повсюду - не только в богатых домах, но и в харчевнях. На рынке
можно купить такую картину за твое двухнедельное жалованье.
- Если бы я это сделала, - отрезала я, - вы с отцом две недели сидели бы без
хлеба и умерли бы с голоду, так и не увидев купленной мной картины.
У отца дрогнуло лицо. Франс, который крутил в руках бечевку, завязывая на ней
узлы, застыл без движения. Питер поднял на меня глаза.
Матушка ничего не возразила. Она редко высказывала свои мысли вслух. И каждая
такая мысль дорогого стоила.
- Прости, матушка, - пробормотала я. - Я вовсе не хотела сказать, что...
- Ты, вижу, совсем там вознеслась, - перебила она меня. - Забыла, кто ты и кто
твои родители. У нас честная протестантская семья, которой нет дела, что там принято в
мире богатых людей.
Ее слова были как удар хлыстом. Я опустила глаза. Она говорила как мать, и я в свое
время скажу то же самое своей дочери, если у меня возникнут опасения, что она может
сбиться с пути. Хотя ее слова меня обидели - так же как и пренебрежительный отзыв о
его картинах, - я понимала, что в них была большая доля правды.
В этот вечер Питер не стал меня задерживать в темном закоулке.
На следующее утро мне было тяжело смотреть на картину. Он уже выписал ее глаза
и высокий лоб, а также складки на рукаве. Я смотрела на сочный желтый цвет с особым
удовольствием и одновременно с чувством вины, которое во мне породили слова
матушки. Я попробовала представить себе, что законченная картина окажется на стене
палатки Питера-старшего, что эту простую картину, изображающую женщину, которая
пишет письмо, можно будет купить за десять гульденов.
Нет, такое не укладывалось у меня в голове.
В тот день он был в хорошем настроении - иначе я не обратилась бы к нему за
разъяснениями. Я научилась угадывать его настроение - не из его немногочисленных
слов и не по выражению его лица (это лицо не так уж много выражало), а по его манере
ходить по мастерской и чердаку. Когда у него было легко на душе и работа шла хорошо,
он ходил быстро и решительно, не делая ни одного лишнего движения. Казалось, что он
вот-вот замурлычет или начнет насвистывать мотив - только у него не было склонности
к музыке. Если же дело не ладилось, он время от времени останавливался, глядел в окно,
переступал с ноги на ногу, вдруг шел к лестнице и, поднявшись до половины,
возвращался назад.
- Сударь, - начала я, когда он поднялся на чердак, чтобы смешать натертые мной
белила с льняным маслом. В это время он писал меховую оторочку на рукаве. В этот день
жена Ван Рейвена не пришла, но, оказывается, он мог писать отдельные части картины и
без нее.
- Что, Грета? - спросил он.
Только он и Мартхе всегда звали меня по имени.
- Эти картины, что вы пишете, - они католические?
Бутылка с льняным маслом застыла над раковиной, в которой был белый свинец.
- Католические? - переспросил он. Опустив руку, он постучал бутылкой по столу.
- В каком смысле?
Я задала вопрос, не подумав, и теперь не знала, что сказать. Тогда я попробовала
спросить иначе:
- Почему в католических церквах висят картины?
- А ты когда-нибудь была в католической церкви, Грета?
- Нет, сударь.
- Значит, ты не видела, какие там висят картины, какие там стоят статуи, не видела
витражей?
- Нет.
- Ты видела картины только в домах, лавках или, харчевнях?
- Еще на рынке.
- Верно, на рынке. Ты любишь смотреть на картины?
- Люблю, сударь.
Кажется, он не собирается отвечать на мой вопрос, а просто сам будет задавать
вопросы.
- И что ты видишь, когда смотришь на картину?
- То, что художник на ней нарисовал.
Он кивнул, но я почувствовала, что он ожидал другого ответа.
- В таком случае что ты видишь на картине, которую я пишу сейчас?
- Во всяком случае, я не вижу Деву Марию, - выпалила я, скорее вопреки тому,
что говорила матушка, чем отвечая на его вопрос.
Он посмотрел на меня с изумлением:
- А ты ожидала увидеть Деву Марию?
- О нет, сударь, - совсем смутившись, ответила я.
- Ты считаешь мою картину католической?
- Я не знаю. Матушка говорит...
- Но ведь твоя мать не видела картину?
- Нет.
- В таком случае она не может сказать тебе, что ты на ней видишь, а чего нет.
- Нет.
Он был прав, но мне не понравилось пренебрежение, с которым он отвергал
матушкины слова.
- Картина не может быть католической или протестантской, - сказал он. - Но
католики и протестанты, которые на нее смотрят, видят разные вещи. Картина в церкви
подобна свече в темной комнате - она существует для того, чтобы лучше видеть. Это как
бы мост между нами и Богом. Но это не протестантская и не католическая свеча - это
просто свеча.
- Нам не нужны картины, чтобы видеть Бога, - возразила я. - У нас есть Его
Слово, и этого достаточно.
Он улыбнулся:
- А знаешь, Грета, я ведь воспитан в протестантской семье и принял католичество,
когда женился. Так что не надо читать мне проповедей. Я все это уже слышал.
Я воззрилась на него. Вот уж никогда не слышала, чтобы кто-нибудь отказался от
протестантской веры и принял другую. Я даже не знала, что такое возможно. А он,
оказывается, это сделал.
Он как будто ждал, что я скажу.
- Хотя я никогда не была в католической церкви, - медленно проговорила я, -
мне кажется, что, если бы я там увидела картину, она была бы похожа на вашу. Хотя на
ней не изображены сцены из Библии, или Божья матерь с младенцем, или распятие.
При воспоминании о картине, которая висела в ногах моей постели в подвальной
комнатке, у меня по коже пробежали мурашки.
Он опять взял бутылку и осторожно накапал из нее в раковину. Потом начал
осторожно перемешивать краску и масло ножом, пока масса не стала похожа на сливочное
масло, которое оставили в теплой кухне. Я завороженно следила за движением
серебряного ножа в мягкой белой краске.
- Католики и протестанты по-разному относятся к картинам, - объяснял он,
продолжая размешивать краску, - но эта разница не так велика, как ты думаешь. Для
католиков картины могут иметь религиозное значение, но не забывай, что протестанты
видят Бога во всем и везде. Рисуя каждодневные предметы - столы и стулья, миски и
кувшины, солдат и девушек, - разве они тоже не прославляют Творца?
Как жаль, что матушка не слышала этих слов. Тогда бы она поняла.
Катарине не нравилось оставлять свою шкатулку с драгоценностями в мастерской,
где до нее мог добраться всякий. Она не доверяла мне - отчасти потому, что я ей не
нравилась, но главным образом потому, что наслушалась рассказов, как служанки воруют
серебряные ложки. Воровство и совращение хозяина - это были главные грехи, в
которых подозревались служанки.
Однако, как мне пришлось убедиться на собственном опыте, совратителем чаще был
мужчина, а не девушка - так по крайней мере обстояло дело с Ван Рейвеном.
Хотя Катарина не имела обыкновения советоваться с мужем по домашним делам, на
этот раз она обратилась к нему за помощью. Сама я их разговора не слышала, но мне о
нем рассказала Мартхе. В то время у нас с Мартхе были хорошие отношения. Она вдруг
повзрослела, потеряла интерес к детским играм и предпочитала быть рядом, когда я
занималась своими делами. Я научила ее сбрызгивать белье, чтобы оно лучше
отбеливалось на солнце, выводить жирные пятна смесью соли и вина, протирать днище
утюга крупной солью, чтобы оно не приставало к белью и не оставляло горелых пятен. У
нее были нежные руки, и от воды они загрубели бы. Так что я позволяла ей наблюдать за
мной, но не позволяла мочить руки. К этому времени мои собственные руки были
окончательно загублены: никакие матушкины мази не смогли уберечь их от трещин и
цыпок. У меня были натруженные загрубевшие руки, хотя мне еще не исполнилось
восемнадцати лет.
Мартхе была немного похожа на мою сестру Агнесу - такой же любопытный
живой ум, такая же быстрота в принятии решений. Но она была не младшей сестрой, а
старшей, и это воспитало в ней чувство ответственности. Ей поручали присматривать за
сестрами и братом - так же как я присматривала за Франсом и Агнесой. И потому и у нее
выработалось осторожное отношение к жизни и нелюбовь к переменам.
- Мама хочет забрать шкатулку с драгоценностями, - сказала она, когда мы шли
по Рыночной площади. - Она говорила об этом с папой.
- И что она сказала? - с показным равнодушием спросила я, разглядывая
восьмиконечную звезду. Я заметила, что, отпирая по утрам дверь мастерской, Катарина
всегда бросала взгляд на стол, где лежали ее драгоценности.
Мартхе ответила не сразу.
- Маме не нравится, что ты заперта по ночам вместе с ее украшениями, - наконец
выговорила она. Она не объяснила, чего опасалась Катарина - видимо, того, что я возьму
со стола ожерелье, засуну шкатулку под мышку, вылезу в окно - и поминай как звали.
По сути дела, Мартхе пыталась меня предостеречь.
- Она хочет, чтобы ты опять спала внизу, - продолжала она. - Кормилицу скоро
рассчитают, и тебе незачем будет спать на чердаке. Она сказала: "Или она, или шкатулка".
- А что ответил твой отец?
- Ничего. Сказал, что подумает.
У меня сдавило сердце. Катарина велела ему выбирать между мной и шкатулкой.
Ему не удастся сохранить и то и другое. Но я знала, что он не станет убирать из картины
жемчуг. Он уберет с чердака меня. И я больше не смогу ему помогать.
К ногам у меня словно привязали гири. Годы и годы таскания воды, выжимания
мокрого белья, мытья полов, выливания ночных горшков - без просвета, без красоты -
простирались передо мной, словно пейзаж голландской равнины, где далеко-далеко
виднеется море, достичь которого нет никакой возможности... Если мне нельзя будет
заниматься красками, нельзя будет находиться рядом с ним, я не смогу здесь оставаться.
Когда мы дошли до палатки мясника и я увидела, что Питера-младшего там нет, мои
глаза вдруг наполнились слезами. Я и не знала, что мне так необходимо увидеть его
красивое доброе лицо. Хотя я не могла разобраться в своих чувствах к нему, он напоминал
мне, что выход есть, что я могу войти в другой мир. Может быть, я не так уж отличалась
от родителей, которые надеялись, что с ним придет спасение и у них на столе появится
мясо. Увидев мои слезы, Питер-старший пришел в восторг.
- Скажу сыну, что ты расплакалась, не найдя его здесь, - сказал он, соскребая
ножом кровь с колоды для разделки туш.
- Нет уж, не вздумайте, - пробурчала я и спросила Мартхе: - Что нам сегодня
надо купить?
- Мясо для рагу, - с готовностью ответила она. - Четыре фунта.
Я вытерла глаза уголком фартука.
- Мне просто в глаз попала соринка, - деловито объяснила я. - У вас тут не так
уж чисто - вот и слетаются мухи.
Питер-старший захохотал:
- Нет, вы послушайте ее - соринка в глаз попала! Грязно тут! Конечно, мухи есть
- но они летят на кровь, а не на грязь. Хорошее мясо больше кровит. И на него летит
больше всего мух. Ты когда-нибудь сама в этом убедишься. И нечего перед нами
задаваться, сударыня.
Он подмигнул Мартхе:
- А вы как думаете, барышня? Стоит ли Грете ругать то место, где она сама скоро
будет хозяйкой?
Мартхе ошеломленно смотрела на него. Ее явно потрясло предположение, что я не
останусь у них в доме до конца своих дней. Но у нее хватило ума ему не отвечать -
вместо этого она вдруг подошла к ребенку, которого держала на руках женщина, стоявшая
у соседней палатки.
- Пожалуйста, - тихим голосом сказала я Питеру, - не говорите такого ни ей, ни
кому-нибудь еще из их семьи. Не надо даже на эту тему шутить. Я их служанка - и
ничего больше. Намекать, что я от них уйду, - это неуважение к ним.
Питер-старший молча глядел на меня. Цвет его глаз менялся с каждым изменением
осв
...Закладка в соц.сетях
