Жанр: Фантастика
Девушка с жемчужиной
...увидела в комнате какое-то движение и в страхе застыла. Движение прекратилось. Я
увидела, что это - мое отражение в зеркале, которое висело в простенке между окнами. Я
стала себя разглядывать. У меня было встревоженное и виноватое выражение лица, но в
солнечном свете на щеках выступил теплый румянец. Это меня удивило, и я отошла от
зеркала.
Теперь у меня было время оглядеть мастерскую. Это была просторная квадратная
комната, по длине чуть меньше нижнего коридора. Теперь, когда окна открыты,
побеленные стены, белые и серые мраморные плиты на полу с узором из квадратных
крестов как бы наполняли ее светом и воздухом. По низу стены, чтобы защитить побелку
от наших мокрых швабр, выложен ряд делфтских изразцов с купидонами. Это тоже не
работа моего отца.
Хотя комната и большая, мебели в ней очень мало: мольберт со стулом,
установленный перед средним окном, и стол, придвинутый к окну в правом углу. Кроме
того стула, на который я залезала, чтобы открыть окно, у стола стоял еще один кожаный
стул, но без тиснения - просто обитый гвоздями с широкими шляпками и украшенный
поверху резными львиными головами. У задней стены за мольбертом и стулом был
небольшой комод. Его ящики были закрыты, а сверху лежали ромбовидный нож и чистые
палитры. Рядом с комодом стоял письменный стол, заваленный бумагами, книгами и
гравюрами. Еще два стула, украшенные львиными головами, стояли у стены рядом с
дверью.
Комната была очень опрятной. Она сильно отличалась от остальных комнат: можно
было даже подумать, что находишься в совершенно другом доме. При закрытой двери в
ней почти не было слышно детского шума, звона ключей Катарины, шуршания наших
веников.
Я принесла швабру, ведро воды и тряпку и начала прибирать комнату. Начала я с
угла, который должен был попасть в картину и где мне не разрешалось переставлять ни
одного предмета. Я встала на колени на стул, чтобы протереть подоконник окна, которое
открыла с таким трудом, и провела сухой тряпкой по желтой гардине, висевшей слева от
окна в углу, едва касаясь ткани, чтобы не нарушить складки. Стекла окна были грязными,
и их следовало бы помыть. Но я не была уверена, что ему это нужно, и решила как-нибудь
в другой раз спросить Катарину.
Я вытерла пыль со стульев и хорошенько протерла круглые шляпки гвоздей и
львиные головы. Стол, видимо, давно никто не убирал - только проводили тряпкой
вокруг расположенных на нем предметов - пуховки, оловянной миски, письма, черного
керамического горшочка и синей ткани, как бы небрежно брошенной на стол так, что ее
конец свешивался с края. Но чтобы как следует стереть пыль со стола, каждый из этих
предметов надо было убрать с того места, где он находился. Матушка сказала, что мне
придется изобрести способ сдвигать предметы и потом ставить их точно на старое место.
Письмо лежало близко к углу стола. Если я положу большой палец вдоль одного
края письма, а указательный вдоль другого и зацеплюсь мизинцем за край стола, чтобы
нечаянно не сдвинуть руку, я смогу убрать письмо, протереть под ним поверхность стола
и положить его точно на то же место - в угол, образованный моими двумя пальцами.
Я пристроила пальцы к письму, затаила дыхание и одним быстрым движением
убрала письмо, протерла под ним стол и положила его на место: почему-то мне казалось,
что это надо проделать очень быстро. Потом я отступила от стола. Вроде бы письмо
лежало на прежнем месте, но удостоверить это мог только он.
Так или иначе, надо постараться выдержать это первое испытание.
Потом я измерила рукой расстояние от письма до пуховки, расположила пальцы
вокруг пуховки, убрала ее и протерла стол. Положив пуховку на прежнее место, я
измерила расстояние между ней и письмом. То же самое я проделала и с черным
горшочком.
Так я вытерла весь стол, вроде бы не сдвинув с места ни одного предмета. Я
измеряла каждый предмет и расстояние между ними. Делать это было проще с мелкими
предметами на столе, но труднее с мебелью: тут мне приходилось пускать в ход ноги,
колени, иногда даже плечи и подбородок.
Но я не знала, что делать с небрежно брошенной на стол синей тканью. Если я ее
сниму, мне не удастся уложить ее по-старому. Пока что я оставила ее в покое, надеясь, что
день-другой он не обратит на нее внимания, а потом я что-нибудь придумаю.
Все остальное не представляло особой трудности - я протерла стены, окна и
мебель, вымыла пол. Эту комнату действительно давно как следует не убирали. И мне
было приятно навести в ней порядок. В дальнем углу напротив стола и окна была дверь,
которая вела в кладовку, заваленную картинами, холстом, стульями, сундуками, посудой,
ночными горшками. На стене была вешалка и полка с книгами. Там я тоже прибралась и
расставила вещи так, чтобы и в кладовке было какое-то подобие порядка.
Но вокруг мольберта я все еще не убирала. Мне почему-то было страшно взглянуть
на стоящую на нем картину.
Но вот все остальное переделано, я вытерла пыль со стула, стоящего перед
мольбертом, потом стала протирать мольберт, все еще не смея взглянуть на картину.
Но когда я краем глаза увидела желтый атлас, я остановилась.
Так я и стояла, воззрившись на картину, пока не услышала голос Марии Тинс:
- Правда, поражает воображение?
Я не слышала, как она вошла. Она стояла в дверях, слегка сгорбившись. На ней было
красивое черное платье с кружевным воротником.
Я не знала, что ей ответить, и мой взгляд помимо меня опять устремился на картину.
Мария Тинс засмеялась:
- Не ты одна забываешь о правилах вежливости, глядя на его картины, девушка.
Она подошла и встала рядом со мной.
- Да, недурно. Это жена Ван Рейвена.
Я вспомнила, что отец называл это имя, говоря о патроне моего хозяина.
- Она не так уж красива, но он сумел сделать ее красивой, - добавила Мария Тинс.
- За эту картину хорошо заплатят.
Это была первая из увиденных мной его картин, и я запомнила ее лучше остальных,
даже тех, которые на моих глазах прошли путь от грунтовки до завершающих мазков.
Перед столом стояла дама, повернувшись к зеркалу, в профиль к художнику. На ней
была отделанная горностаем атласная накидка густого желтого цвета, а в волосах -
красная лента, завязанная модным пятиконечным бантом. Свет, падавший из окна слева,
высвечивал тонкие очертания ее выпуклого лба и носа. Она примеряла нитку жемчуга,
держа в поднятых руках концы шнурков. Ее так поглощало собственное отражение в
зеркале, что она словно и не подозревала, что на нее кто-нибудь смотрит. Позади нее на
ярко освещенной стене висела старая географическая карта, а на темном фоне стола
виднелись письмо, пуховка и прочие предметы, под которыми я только что вытирала
пыль.
Как мне хотелось надеть эту накидку и этот жемчуг! И узнать поближе человека,
который так ее написал.
Я вспомнила, как сама недавно смотрела в зеркале на свое отражение, и мне стало
стыдно.
Мария Тинс безмолвно стояла рядом со мной и смотрела на картину. Как странно
было смотреть на ее фон, где были изображены уже знакомые мне предметы: письмо на
углу стола, пуховка возле оловянной миски, синяя ткань, оттеняющая горшочек. Все,
казалось бы, было то же самое, но выглядело чище и яснее. Мне, как бы я ни старалась, их
так не отчистить.
И вдруг я заметила разницу и тихонько ахнула.
- В чем дело, девушка?
- На картине стул не украшен львиными головами, - сказала я.
- Это верно. Одно время на нем стояла лютня. Он многое меняет в процессе
работы. Рисует не то, что видит, а то, что больше соответствует его замыслу. Скажи, как
по-твоему - эта картина закончена?
Я посмотрела на нее с удивлением. В ее вопросе была какая-то ловушка, но я не
представляла себе, чтобы картину можно было улучшить.
- А разве нет? - неуверенно проговорила я. Мария Тинс фыркнула:
- Он над ней работает уже три месяца. И наверное, не скоро закончит. Вот
увидишь, он еще многое в ней изменит. - Она огляделась. - Закончила уборку? Тогда
иди займись своими другими обязанностями. Скоро он придет посмотреть, как у тебя
получилось.
Я в последний раз посмотрела на картину, но, когда я глядела на нее в упор, что-то
как будто исчезало. Так бывает, когда темной ночью смотришь на звезду: если смотришь
в упор, ее едва видно, а если поглядеть из уголка глаза, она становится гораздо ярче.
Я собрала швабру, ведро и тряпку. Когда я уходила, Мария Тинс все еще стояла
перед картиной.
Я принесла с канала два ведра воды и поставила их на огонь. Потом пошла искать
Таннеке. Она была в той комнате, где спали девочки, и помогала Корнелии одеваться.
Мартхе помогала Алейдис, а Лисбет одевалась сама. Таннеке была не в духе. Она бросила
на меня взгляд, но, когда я хотела с ней заговорить, сделала вид, что меня не замечает.
Тогда я подошла и встала прямо перед ней, так что ей пришлось на меня посмотреть.
- Таннеке, я хочу пойти в рыбный ряд. Что мне нужно купить?
- Так рано? Мы всегда ходим позже.
Таннеке опять перевела взгляд на белые банты в виде пятиконечных звезд, которые
она завязывала в волосах Корнелии.
- Я свободна, пока греется вода, и решила сходить туда сейчас, - ответила я. Не
стоит, наверное, ей напоминать, что лучшие доли раскупают с утра, даже если мясник или
торговец рыбой обещал отложить для вас хороший кусок.
- Что-то мне сегодня не хочется рыбы. Сходи к мяснику и купи кусок баранины.
Таннеке закончила с бантами, и Корнелия вскочила со стула и пробежала мимо
меня. Таннеке отвернулась и, нагнувшись, стала искать что-то в ящике комода. Я
смотрела на ее широкую спину, туго обтянутую тускло-коричневым платьем.
Она ревнует. Мне позволили убираться в мастерской, куда ее никогда не пускают,
куда, видимо, можем заходить только я и Мария Тинс.
Таннеке выпрямилась, держа в руке капор, и сказала:
- А знаешь, что хозяин однажды написал мой портрет? Я на нем наливаю в
кастрюлю молоко. Все говорили, что это - его лучшая картина.
- Хотелось бы на нее взглянуть, - сказала я. - Она все еще в доме?
- Нет. Ее купил Ван Рейвен.
Подумав минуту, я сказала:
- Значит, на твое изображение каждый день любуется один из самых богатых
людей Делфта?
Таннеке ухмыльнулась, от чего ее рябое лицо стало еще шире. Я угодила ей этими
словами. Все дело в том, чтобы найти нужные слова.
Я повернулась, чтобы идти, пока она опять не впала в дурное настроение.
- Можно я пойду с тобой? - спросила Мартхе.
- И я, - добавила Лисбет.
- Не сегодня, - твердо сказала я. - Вам надо завтракать, а потом помогите
Таннеке.
Я не хотела, чтобы у девочек вошло в привычку сопровождать меня на рынок. Это
будет им наградой за хорошее поведение.
Кроме того, мне хотелось пройти по знакомым улицам одной, не слушая болтовни,
напоминающей мне о моей новой жизни. Когда я оставила позади Квартал папистов и
оказалась на Рыночной площади, я впервые свободно вздохнула. Оказывается, в этом
доме я ни на минуту не давала себе расслабиться.
Прежде чем пойти к палатке Питера, я остановилась поболтать с нашим бывшим
мясником, который при виде меня расплылся в улыбке.
- Наконец-то ты решила со мной поговорить! А вчера куда как высоко надо мной
вознеслась, - поддразнил он меня.
Я стала объяснять ему, что мои обстоятельства изменились.
- Знаю-знаю, - перебил он меня. - Все только об этом и говорят - дочка
плиточника Яна пошла в услужение к художнику Вермеру. И что я вижу: проработав там
всего один день, она уже так возгордилась, что не замечает старых друзей!
- Мне нечем гордиться. Что хорошего в том, чтобы быть служанкой. Отец этого
стыдится.
- Твоему отцу просто не повезло. Его никто не винит. И тебе не надо этого
стыдиться, милая. Разве что того, что больше не покупаешь мясо у меня.
- От меня тут ничего не зависит. Все решает хозяйка.
- Вот как? Значит, ты покупаешь мясо у Питера не потому, что его сын -
красивый парень?
- Я еще не видела его сына, - нахмурившись, ответила я.
Мясник засмеялся:
- Еще увидишь. Ну, иди по своим делам. Когда увидишь мать, скажи, чтобы она ко
мне пришла. Я оставлю для нее кусочек получше.
Я поблагодарила и пошла дальше. Мое появление как будто удивило Питера.
- Пришла с утра пораньше? Видно, язык понравился?
- Сегодня мне нужен кусок баранины.
- Ну признайся, Грета, что вкуснее языка ты не едала?
Но он не получил от меня комплимента, которого добивался.
- Язык съели хозяин с хозяйкой. Не знаю, как он им понравился.
При этих словах на меня обернулся молодой человек, который рубил позади Питера
мясо. Видно, это и был его сын. Он был выше Питера, но у него были такие же яркоголубые
глаза. Светлые густые волосы вились по плечам, окаймляя лицо, которое
показалось мне похожим цветом на абрикос. Единственное, что мне в нем не понравилось,
- это забрызганный кровью фартук.
Его глаза остановились на мне, точно бабочка, опустившаяся на цветок, и я невольно
покраснела. Глядя только на его отца, я повторила заказ: хороший кусок баранины. Питер
стал перебирать куски на прилавке. Потом положил один из них передо мной. На меня
внимательно глядели две пары глаз.
Кусок был серый по краям. Я понюхала его.
- Это не свежее мясо, - прямиком сказала я. - Хозяйка будет недовольна, что вы
прислали им такой кусок.
В моем тоне сквозило высокомерие. Впрочем, они этого заслужили.
Отец с сыном молча смотрели на меня. Я выдержала взгляд отца, стараясь не
обращать внимания на сына.
Наконец Питер повернулся к сыну:
- Питер, дай тот кусок, что мы отложили в сторону.
- Но он же предназначался... - Сын Питера оборвал себя и ушел, вскоре
вернувшись с другим, гораздо более свежим куском.
Я кивнула:
- Так-то лучше.
Сын Питера завернул кусок и положил мне его в корзину. Я поблагодарила его и,
уже уходя, заметила взгляд, которым обменялись отец с сыном. Даже в тот первый день я
поняла, что они имеют в виду и чем это для меня обернется.
Когда я вернулась, Катарина сидела на скамейке и кормила Иоганна. Я показала ей
баранину, и она кивнула. И после паузы добавила тихим голосом:
- Муж осмотрел мастерскую и решил, что его устраивает твоя уборка.
Она сказала это, не глядя на меня.
- Спасибо, сударыня.
Я зашла в прихожую, посмотрела на натюрморт с фруктами и омаром и подумала:
значит, я и в самом деле принята на работу.
Остаток дня прошел примерно так же, как и первый день и как будут проходить
последующие. Закончив уборку в мастерской и сходив на рынок за мясом или рыбой, я
опять принималась за стирку. Один день я сортировала и замачивала белье и выводила
пятна, другой - кипятила, стирала, полоскала, выжимала и вешала белье на веревку,
чтобы его выбелило солнце; в третий день я гладила, чинила и укладывала белье в комод.
Посреди дня я делала перерыв и шла помогать Таннеке готовить обед. Потом мы убирали
со стола и мыли посуду, и у меня оставалось немного свободного времени, чтобы заняться
шитьем - на скамейке или во дворике. После этого я заканчивала стирку или глажку и
помогала Таннеке готовить ужин. Напоследок мы еще раз мыли пол, чтобы он был
чистым и свежим на следующее утро.
Ночью я закрывала висевшую у меня в ногах картину распятия фартуком, который я
носила в тот день. Тогда я легче засыпала. На следующий день я клала фартук в грязное
белье, которое намечала стирать.
Когда на второе утро Катарина отперла для меня дверь мастерской, я спросила ее,
можно ли вымыть окна.
- А почему бы и нет? - раздраженно отозвалась она. - Что ты меня спрашиваешь
о разных пустяках?
- Но ведь от этого изменится освещение, сударыня, - объяснила я. - Вдруг это
повлияет на картину.
Она не поняла, о чем я говорю. Она не могла - или не хотела - зайти в мастерскую
и поглядеть на картину. По-видимому, она никогда здесь не бывала. Когда Таннеке
перестанет злиться, надо будет спросить, почему он ее туда не пускает. Катарина пошла
вниз спросить его про окна и крикнула мне оттуда не трогать их.
Убираясь, я не заметила никаких признаков того, что он там был. Ничто не было
сдвинуто с места. Палитры оставались чистыми, в картине как будто не произошло
никаких изменений. Но что-то говорило мне, что он все же был в мастерской.
Первые два дня после того, как я начала работать на Ауде Лангендейк, я почти
совсем его не видела. Иногда я слышала его голос на лестнице или в прихожей: он шутил
с детьми или тихо обсуждал что-то с Катариной. В эти минуты у меня возникало
ощущение, что я иду по самому краю канала и вот-вот в него упаду. Я не знала, как он
будет обращаться со мной в своем собственном доме, обратит ли он внимание на овощи,
нарезанные мной у него на кухне.
Никогда прежде ни один важный господин не проявлял ко мне такого интереса.
На третий день моего пребывания в его доме мы встретились лицом к лицу. Перед
самым обедом я пошла за тарелкой, которую Лисбет оставила на улице, и чуть не
натолкнулась на него в коридоре. Он нес на руках Алейдис.
Я попятилась. Он и его дочь смотрели на меня одинаковыми серыми глазами. Он
мне ни улыбнулся, ни не улыбнулся. Мне было трудно встретиться с ним взглядом. Я
вспомнила женщину на картине, которая смотрит на себя в зеркало, я вспомнила жемчуг и
желтую атласную накидку. Ей не было бы трудно встретиться взглядом с важным
господином. Когда я наконец сумела поднять глаза, он на меня уже не смотрел.
На следующий день я увидела эту женщину. Когда я возвращалась от мясника,
впереди меня по Ауде Лангендейк шли мужчина и женщина. Поравнявшись с нашим
домом, мужчина повернулся к ней, поклонился и пошел дальше. На нем была шляпа с
большим белым пером. Это, наверное, тот самый человек, который несколько дней назад
был у хозяина в гостях. Я мельком увидела его профиль: у него были усы и толстое - под
стать телу - лицо. Он улыбался, словно намереваясь сделать даме лестный, но
неискренний комплимент. Женщина вошла в наш дом. Я не увидела ее лица, в волосах у
нее был красный пятиконечный бант. Я задержалась у входа, пока не услышала, как она
поднимается по лестнице.
Позднее я увидела ее опять: я укладывала в комод белье - в большой зале, а она
спустилась по лестнице. Я встала, когда она вошла. Она несла на руке желтую накидку.
Пятиконечный бант все еще был у нее в волосах.
- А где Катарина? - спросила она.
- Она ушла с матерью в ратушу, сударыня. По делам.
- А... Ну, не важно. Повидаюсь с ней в другой раз. А это я оставлю для нее здесь.
Она положила накидку на кровать и сверху бросила жемчужное ожерелье.
- Хорошо, сударыня.
Я не могла отвести от нее глаз. У меня было странное ощущение, что я вижу ее как
бы не наяву. Как сказала Мария Тинс, она не была красивой, не такой красивой, как на
картине, где свет падал ей на лицо. И все-таки она была красива, хотя бы потому, что
такой осталась в моей памяти. Она смотрела на меня с каким-то недоумением, словно
силясь вспомнить, знает ли она меня, раз я так бесцеремонно на нее пялюсь. Я сделала над
собой усилие и опустила глаза.
- Я скажу госпоже, сударыня.
Она кивнула, но с беспокойным видом поглядела на жемчужное ожерелье, которое
положила поверх накидки.
- Пожалуй, я оставлю это у него в мастерской, - заявила она и взяла в руки
ожерелье. Она не взглянула на меня, но я знала, что она думает - служанкам нельзя
доверять жемчуг. Она ушла, а я все еще ощущала ее лицо как едва уловимый запах духов.
В субботу Катарина и Мария Тинс взяли Таннеке и Мартхе с собой на рынок, где
они собирались покупать овощи на неделю и прочие продукты для дома. Мне очень
хотелось пойти с ними - я надеялась встретить там матушку и сестру, но мне велели
оставаться дома и присматривать за младшими девочками и Иоганном. Мне едва удалось
удержать детей от побега на Рыночную площадь. Я и сама с удовольствием их туда отвела
бы, но не осмелилась оставить дом пустым. Вместо этого мы смотрели, как по каналу в
направлении рынка плывут баркасы, тяжело нагруженные капустой, свиными тушами,
цветами, дровами, мукой, клубникой и подковами. На обратном пути они были уже
пустые. Хозяева баркасов считали деньги или выпивали. Я научила девочек играм, в
которые играла с Франсом и Агнесой, а они научили меня играм, придуманным ими
самими. Они надували мыльные пузыри, играли с куклами, катали обручи. Я же сидела на
скамейке с Иоганном на коленях.
Корнелия как будто забыла про оплеуху. Она была веселой, дружески разговаривала
со мной, помогала мне с Иоганном и ни разу не ослушалась. "Помоги мне", - попросила
она, пытаясь вскарабкаться на бочку, которую соседи оставили на улице. Она смотрела на
меня широко открытыми карими глазами с самым невинным выражением. Ее хорошее
поведение расположило меня к ней, хотя я и знала, что ей нельзя доверять. Она была
самой интересной из девочек и самой непредсказуемой - и плохой, и хорошей в одно и
то же время.
Девочки перебирали свою коллекцию раковин, которые они принесли из дома,
раскладывая их кучками по цветам. И тут из дома вышел он. Я стиснула Иоганна так, что
он закричал, и сунула нос ему в ухо, чтобы спрятать лицо.
- Папа, можно я пойду с тобой? - крикнула Корнелия, подпрыгивая и хватая его за
руку.
Я не видела выражения его лица. Лисбет и Алейдис бросили свои ракушки.
- Я тоже хочу, - хором крикнули они, хватая его за другую руку.
Он покачал головой, и тогда я увидела, что у него озадаченный вид.
- Нет, не сегодня. Я иду в аптеку.
- Ты там будешь покупать краски? - спросила Корнелия, все еще держась за его
руку.
- И краски тоже.
Иоганн заплакал, и он посмотрел вниз на меня. Я подбрасывала ребенка, не смея
посмотреть на него.
Он как будто хотел что-то сказать, но вместо этого стряхнул висящих на нем девочек
и решительно зашагал по улице.
С тех пор как мы обсуждали с ним цвет и форму овощей, он не сказал мне ни одного
слова.
В воскресенье я проснулась рано - сегодня мой выходной день и я пойду домой!
Мне надо было дождаться, пока Катарина отопрет парадную дверь, но, когда я услышала,
что дверь отворилась, и вышла в прихожую, я увидела с ключом Марию Тинс.
- Дочь неважно себя чувствует, - сказала она, пропуская меня наружу. - Ей
придется несколько дней полежать в постели. Ты без нее справишься?
- Конечно, сударыня, - ответила я и добавила: - А если мне надо будет чтонибудь
спросить, я спрошу вас.
- Ну и хитрюга ты, - с улыбкой сказала Мария Тинс. - Знаешь, к кому надо
подлизываться. Ну, ничего, умниц у нас в доме не так-то много. - Она дала мне
несколько монет - мое жалованье за проработанные дни. - Беги домой. Небось будешь
рассказывать матери про все, что у нас тут творится.
Не дожидаясь, пока она подпустит еще какую-нибудь шпильку, я вышла за дверь.
Навстречу мне по Рыночной площади шли прихожане к ранней службе в Новой церкви.
Оставив площадь позади, я поспешила вдоль каналов к дому. Завернув на свою улицу, я
подумала: как странно, я не была дома всего несколько дней, и все уже кажется другим,
солнечный свет словно бы ярче, канал - шире. Платаны, растущие вдоль канала, стоят
неподвижно, как часовые, словно дожидаясь меня. Агнеса сидела на скамейке у нашего
дома. Увидев меня, она крикнула в дом: "Пришла!" - побежала мне навстречу и взяла за
руку.
- Ну как тебе там? - спросила она, позабыв поздороваться. - Они хорошо к тебе
относятся? А работы много? Другие девочки там есть? А дом роскошный, наверное? Где
ты спишь? А ешь небось на фарфоровой посуде.
Я рассмеялась, но отвечать на ее вопросы не стала. Сначала надо было поцеловать
матушку и поздороваться с отцом. Я с гордостью отдала матушке заработанные мной
деньги, хотя сумма была и небольшая. В конце концов, я для этого и пошла в услужение.
Отец вышел из дому - он тоже хотел послушать, как мне живется на новом месте. Я
подала ему руку, чтобы помочь переступить через порог. Сев на скамейку, он потер
большим пальцем мою ладонь.
- Руки у тебя загрубели, - сказал он. - Мозоли, трещины. Тяжелая работа уже
оставила свой след.
- Не беспокойся, - утешила я его. - Просто там скопилось очень много
нестиранного белья - одна Таннеке со всем не могла управиться. Скоро станет легче.
Матушка принялась разглядывать мои ладони.
- Я сделаю настойку бергамота на масле, - сказала она, - будешь этим натирать
ладони. Тогда будут мягкими. Мы с Агнесой сходим за ним за город.
- Ну расскажи же нам про них, - воскликнула Агнеса.
Я рассказала - почти все. Не упомянула только того, как я устаю к вечеру, как у
меня в ногах висит картина, изображающая распятие, как я дала оплеуху Корнелии. Не
сказала я и того, что Мартхе - ровесница Агнесе. А все остальное рассказала.
Я также передала матушке приглашение мясника.
- Очень любезно с его стороны, - сказала она. - Но он знает, что у нас нет денег
на мясо, а милостыню мы не возьмем.
- По-моему, он не думал о милостыне, - возразила я. - Просто дружеский
подарок.
Она помолчала, но я поняла, что к мяснику она не пойдет.
Узнав, что я беру мясо у Питера и его сына, она подняла брови, но ничего не сказала.
Потом мы пошли в нашу церковь, где кругом были знакомые лица и звучали
знакомые слова. Сидя между матушкой и Агнесой, я с облегчением почувствовала, как,
опираясь о спинку скамьи, расслабляется спина, которую я всю неделю держала прямо, и
как с лица сходит застывшая маска. И мне захотелось плакать.
Когда мы вернулись домой, матушка с Агнесой не позволили мне помогать им
готовить обед. Я сидела с отцом на скамейке. Он поднял лицо к солнцу и так и держал его,
пока мы разговаривали.
- Расскажи мне о своем новом хозяине, Грета. Ты о нем не обмолвилась ни словом.
- Я его почти не видела, - сказала я, не кривя душой. - Он или сидит в
мастерской, где никому не позволено его беспокоить, или уходит из дому.
- Наверное, по делам Гильдии. Но ты ведь была у него в мастерской - ты
рассказывала, как вымеряла расстояние, чтобы ничего не сдвинуть с места при уборке. Но
ни слова о картине, над которой он работает. Опиши ее мне.
- Не знаю, получится ли у меня так, чтобы ты смог ее представить.
- Попробуй. Мне теперь не о чем думать - только и остается, что предаваться
воспоминаниям. Мне будет приятно представить себе картину мастера, даже если в моем
воображении возникнет лишь жалкое ее подобие.
Я попыталась описать даму, примеря
...Поділитися у соцмережах
