Жанр: Фантастика
Девушка с жемчужиной
...ню помочь Таннеке с обедом. Она ни разу не посмотрела мне прямо в
лицо, но бросала на меня взгляды искоса, иногда покачивая головой.
За обедом его не было - он куда-то ушел. После того как мы убрали со стола
посуду, я пошла во двор дополаскивать белье. Мне пришлось заново натаскать воды и
нагреть ее. Пока я работала, Катарина спала в большой зале. Мария Тинс курила и писала
письма в комнате с распятием. Таннеке сидела на крыльце и шила. Рядом с ней Алейдис и
Лисбет играли со своими ракушками.
Корнелии не было видно.
Я вешала на веревку фартук, когда услышала голос Марии Тинс:
- Ты куда идешь?
Не столько ее слова, сколько тон заставили меня насторожиться. В нем звучало
беспокойство.
Я зашла в дом и тихонько прошла по коридору. Мария Тинс стояла у подножия
лестницы и смотрела наверх. Таннеке, как и утром, стояла в проеме входной двери, но
смотрела в глубь дома, туда же, куда смотрела ее госпожа. Я услышала скрип лестницы и
тяжелое дыхание. Катарина взбиралась наверх.
В эту минуту я поняла, что сейчас случится - с ней, с ним и со мной.
Корнелия там, подумала я. Она ведет мать к картине.
Я могла бы избавить себя от мучительного ожидания, могла бы тогда же выйти на
улицу, оставив белье недополосканным, и уйти, ни разу не оглянувшись. Но я стояла
окаменев. Так же как Мария Тинс, стоявшая у подножия лестницы. Она тоже знала, что
случится, и не могла этого предотвратить.
Подо мной подломились ноги. Мария Тинс увидела меня, но ничего не сказала. Она
в растерянности смотрела наверх. Потом скрип лестницы прекратился, и мы услышали,
как тяжелые шаги Катарины приближаются к двери в мастерскую. Мария Тинс побежала
вверх по лестнице. Я же осталась стоять на коленях, не имея сил подняться. Таннеке
стояла в дверях, загораживая свет. Она смотрела на меня без всякого выражения, скрестив
руки на груди.
И тут сверху раздался вопль ярости. Затем я услышала громкие голоса, которые
вскоре понизились. Корнелия спустилась по лестнице.
- Мама хочет, чтобы папа вернулся домой, - объявила она Таннеке.
Таннеке, попятившись, вышла на улицу и повернулась к скамейке.
- Мартхе, сходи за отцом. Он пошел в Гильдию, - приказала она. - Скажи, чтобы
шел поскорей. Его требует жена.
Корнелия оглянулась. Увидев меня, она с торжеством улыбнулась. Я встала с колен
и побрела обратно во двор. Мне ничего не оставалось, как развесить белье и ждать.
Когда он пришел, у меня мелькнула надежда, что он найдет меня во дворе среди
развешанных простынь. Но он не пришел. Я слышала, как он поднимался по лестнице -
и больше ничего.
Я прислонилась к теплой кирпичной стене и подняла глаза к небу. День был
солнечный, на небе совсем не было облаков, и оно, словно в издевку, ярко синело.
Это был день, когда дети с криками бегают по улицам, когда молодые пары выходят
через городские ворота и гуляют вдоль каналов и мимо мельниц, когда старухи сидят на
солнышке, закрыв глаза. Мой отец тоже, наверное, сидит на скамейке возле нашего дома,
повернув лицо туда, откуда льется теплый солнечный свет. Ночью вдруг может ударить
мороз, но сегодня было по-весеннему тепло.
За мной прислали Корнелию. Когда она вынырнула из-под простынь и злорадно
посмотрела на меня, мне захотелось дать ей пощечину, как в тот первый день. Но я этого
не сделала. Я просто сидела, ссутулившись и уронив руки на колени, и смотрела на ее
торжествующее лицо. Под лучами солнца в ее рыжих волосах вспыхивали золотые икры
- наследие ее матери.
- Тебя зовут наверх, - сухо сказала она. - Им нужно с тобой поговорить.
Я наклонилась и смахнула с башмака пылинку. Потом встала, оправила юбку,
разгладила фартук, натянула поглубже капор и проверила, не выбились ли из-под него
волосы. Потом облизала губы, плотно их сжала, набрала в грудь воздуху и последовала за
Корнелией.
Мне сразу стало ясно, что Катарина недавно плакала - у нее покраснел нос и
припухли глаза. Она сидела на стуле, который хозяин обычно приставлял к мольберту.
Сейчас он стоял у комода, в котором хранил краски и нож для палитры. Когда я вошла,
она с усилием поднялась и выпрямилась во весь рост - огромная и толстая. Она сверлила
меня гневным взглядом, но ничего не говорила. Потом прижала руки к животу и
вздрогнула.
Мария Тинс стояла рядом с мольбертом со строгим и одновременно раздраженным
видом - словно у нее были гораздо более важные дела, чем разбирать склоки между
мужем и женой.
Он стоял рядом с Катариной. Его лицо ничего не выражало, руки были опущены,
глаза прикованы к портрету. Он словно ждал, чтобы кто-нибудь из нас заговорил -
Катарина, Мария Тинс или я.
Я остановилась в дверях. Корнелия осталась позади меня. С того места, где я стояла,
мне не было видно портрета.
Наконец заговорила Мария Тинс:
- Что ж, девушка, моя дочь хочет знать, как у тебя оказались ее серьги.
Она произнесла это так, словно не ожидала от меня ответа.
Я вгляделась ей в лицо. Она ни за что не признается, что помогла мне достать
серьги. И он тоже. Что же мне сказать? И я не стала ничего объяснять.
- Ты украла ключ от моей шкатулки и забрала серьги?
Катарина словно хотела убедить саму себя, что именно так все и было. Ее голос
дрожал.
- Нет, сударыня.
Хотя я знала, что всем будет легче, если я скажу, что украла серьги, я не собиралась
себя оговаривать.
- Не лги! Служанки всегда обкрадывают хозяев. Ты взяла мои серьги.
- Вы смотрели в шкатулке, сударыня? Может быть, они там.
На минуту Катарина смутилась. Она, конечно, не проверяла шкатулку с тех пор, как
увидела портрет, и понятия не имела, там серьги или нет. Но ей не понравилось, что я
задаю вопросы.
- Молчать, воровка! Тебя посадят в тюрьму, и ты много лет не увидишь солнца.
Она опять дернулась. С ней что-то было не в порядке.
- Но, сударыня...
- Катарина, не взвинчивай себя, - перебил меня хозяин. - Как только картина
высохнет, Ван Рейвен ее заберет. И на том дело и кончится.
Он тоже не хотел, чтобы я сказала правду. Никто не хотел. Мне было непонятно,
зачем они позвали меня наверх, если все так боятся услышать, что я скажу.
А я могла бы сказать:
"Знаете, как он смотрел на меня, пока писал портрет?"
Или:
"Ваша мать и муж сговорились между собой и обманули вас".
Или:
"Ваш муж касался меня в этой самой комнате".
Они не знали, чего от меня ожидать.
Катарина была неглупа. Она понимала, что я не крала серег. Она хотела представить
дело именно так, хотела приписать всю вину мне, но этого не получалось. Она
повернулась к мужу:
- Почему ты ни разу не написал мой портрет?
Они молча смотрели друг на друга, и я в первый раз заметила, что она выше его и в
какой-то мере прочнее.
- Ты и дети не имеете отношения к искусству, - сказал он. - Это - другой мир.
- А она имеет? - визгливо закричала Катарина, дернув головой в мою сторону.
Он не ответил. По-настоящему Марии Тинс, Корнелии и мне следовало бы быть на
кухне, или в комнате с распятием, или где-нибудь на рынке. Такие вопросы муж с женой
должны обсуждать наедине.
- И с моими серьгами?
Он опять не ответил, и это взбесило Катарину даже больше, чем его слова. Она
затрясла головой. Ее кудри мотались вокруг ее ушей.
- Я не потерплю такого в собственном доме, - заявила она. - Не потерплю!
Ее взгляд упал на нож для палитры. Я вздрогнула и шагнула вперед в ту самую
минуту, как она метнулась к комоду и схватила нож. Что она сделает? Я остановилась в
нерешительности.
Но он знал, что она хочет сделать. Он знал свою жену. Она шагнула к картине, но он
ее опередил и схватил за руку за секунду до того, как нож вонзился в портрет. Оттуда, где
я стояла, мне было видно большой глаз и блеск сережки, которую он нарисовал утром, и
лезвие, сверкнувшее перед самым полотном. Катарина пыталась вырвать руку, но он
держал ее крепко, дожидаясь, когда она бросит нож. Вдруг она застонала, отбросила нож
и схватилась за живот. Нож прокатился по плиткам к моим ногам, затем завертелся
волчком, постепенно замедляя ход. Все глаза были устремлены на него. Когда он
остановился, острие указывало на меня.
Все ждали, что я его подниму - ведь служанки для того и существуют, чтобы
поднимать вещи, оброненные их хозяевами, и класть их на место.
Я подняла голову и встретила его взгляд. Несколько секунд я смотрела в его серые
глаза. Я знала, что вижу их в последний раз. Никого другого я не видела. Мне показалось,
что в его глазах мелькнуло сожаление.
Я не стала поднимать нож. Я повернулась и вышла из мастерской, спустилась по
лестнице и, оттолкнув Таннеке, вышла на улицу. Я даже не посмотрела на детей, которые,
как я знала, сидели на скамейке. Не посмотрела я и на Таннеке, которая наверняка
рассердилась за то, что я ее оттолкнула. Не посмотрела я и на окна второго этажа, откуда
он, может быть, смотрел на улицу. Я побежала по Ауде Лангендейк, потом через мост по
направлению к Рыночной площади. Бегают только воры и дети.
Я добежала до центра площади и остановилась возле выложенного плитками круга с
восьмиконечной звездой посередине. Я могла направиться по любому из восьми
направлений, куда указывали ее лучи. Я могла вернуться к родителям. Я могла отыскать
Питера в мясном ряду и сказать ему, что согласна выйти за него замуж.
Я могла пойти к дому Ван Рейвена - он с радостью примет меня.
Я могла пойти к Ван Левенгуку и воззвать к его снисхождению.
Я могла отправиться в Роттердам на поиски Франса.
Я могла просто уехать куда-нибудь подальше.
Я могла вернуться в Квартал папистов.
Я могла пойти в Новую церковь и просить Бога, чтобы Он меня надоумил.
Я стояла в середине круга и размышляла, снова и снова поворачиваясь вокруг себя.
Затем я приняла решение, то, которое и следовало принять. Я поставила ноги на луч
звезды и твердо пошла в том направлении, куда он указывал.
Когда я подняла глаза, я чуть не выронила из рук нож. Я не видела ее десять лет. Она
почти не изменилась, только еще потолстела, и вдобавок к старым оспинам у нее на одной
щеке были новые шрамы: Мартхе, которая время от времени приходила со мной
повидаться, рассказала, что со сковороды, на которой она жарила баранину, ей в лицо
брызнуло кипящим жиром.
Таннеке никогда не умела жарить мясо.
Она стояла довольно далеко, так что я не была уверена, что она пришла ко мне. Но я
знала, что случайно она здесь оказаться не могла. Целых десять лет она умудрялась
избегать меня в нашем небольшом городе. Я ни разу не встретилась с ней на рынке, или в
мясном ряду, или на дорожках вдоль каналов. А на Ауде Лангендейк я никогда не ходила.
Она неохотно приблизилась ко мне. Я положила нож и вытерла запачканные кровью
руки о фартук.
- Здравствуй, Таннеке, - спокойно сказала я, точно видела ее на прошлой неделе.
- Как у тебя дела?
- Хозяйка хочет тебя видеть, - напрямик сказала Таннеке. - Приходи к нам после
обеда.
Со мной уже много лет никто не говорил в таком повелительном тоне. Покупатели
просили отрезать им тот или иной кусок. Но это было другое дело. Если мне не нравился
их тон, я могла им отказать.
- Как Мария Тинс? - вежливо спросила я. - И как Катарина?
- Да не так уж плохо, если учесть, что хозяйка потеряла ребенка.
- Ничего, у них их много.
- Моей хозяйке пришлось продать пару домов, но она умело распорядилась
деньгами. Дети будут обеспечены.
Как и прежде, Таннеке при каждом удобном случае превозносила Марию Тинс -
всем, кто соглашался ее слушать. И не жалела подробностей.
Подошли две покупательницы и встали позади Таннеке, дожидаясь своей очереди.
Меня раздирали противоречивые желания. С одной стороны, я предпочла бы, чтобы за
Таннеке никто не стоял и я могла бы хорошенько порасспросить ее, узнать новые
подробности - ведь меня многое интересовало в их доме. С другой стороны, рассудок
говорил, что мне не стоит иметь с ней никакого дела - а я за прошедшие годы научилась
следовать голосу рассудка. Нет, я ничего не хочу знать. Женщины, стоявшие позади
Таннеке, переминались с ноги на ногу, а та загораживала весь прилавок, хмуро глядя на
меня. Потом она стала рассматривать выложенные на прилавке куски мяса.
- Ты будешь что-нибудь покупать? - спросила я. Она встрепенулась и пробурчала:
- Нет!
Теперь они брали мясо у другого мясника, палатка которого стояла на другом конце
мясного ряда. Как только я стала обслуживать покупателей вместе с Питером, они
поменяли мясника - даже не заплатив по счету. Они все еще были должны нам
пятнадцать гульденов. Питер ни разу им об этом не напомнил.
- Это - выкуп, который я заплатил за тебя, - иногда шутил он. - Теперь я знаю,
сколько стоит невеста.
Мне не очень нравились эти его шуточки.
Кто-то потянул меня за юбку. Это был мой сынишка Франс. Я погладила его по
светлым кудряшкам, так похожим на волосы его отца.
- Пришел? - сказала я. - А где Ян и бабушка?
Он был еще слишком мал, чтобы мне ответить. Но тут я увидела матушку, которая
вела за руку моего старшего сына.
Таннеке посмотрела на моих сыновей тяжелым взглядом. Потом бросила на меня
укоризненный взгляд, но ничего не сказала. Шагнув назад, она наступила на ногу
стоявшей позади нее женщины.
- Не опаздывай, - сказала она и отошла, прежде чем я успела ответить.
У них теперь было одиннадцать детей - я узнавала о каждом новом ребенке от
Мартхе и из рыночных сплетен. Но тот ребенок, который родился в день, когда она
увидела мой портрет и бросилась на него с ножом, не выжил. Она родила его прямо в
мастерской - потому что не могла спуститься по лестнице. Ребенок был недоношен и
очень слаб. Он умер вскоре после того, как они отпраздновали его рождение. Я знала, что
Таннеке винила в его смерти меня.
Иногда я пыталась представить себе мастерскую с лужей крови на полу и
удивлялась, как он мог после этого там работать.
Ян подбежал к брату и повлек его в угол, где валялась кость, которую они начали
перебрасывать ногами.
- Кто это был? - спросила матушка, которая ни разу не видела Таннеке.
- Покупательница, - ответила я. Я старалась оберегать ее от огорчений. После
смерти отца она стала пугаться всего нового и необычного.
- Но она ничего не купила, - сказала матушка.
- У нас нет того, что ей нужно.
Пока матушка не задала еще какой-нибудь вопрос, я повернулась к следующей
покупательнице.
Появились Питер с отцом - они несли половину говяжьей туши. Бросив ее на стол
для разделки, они взяли ножи. Ян и малыш Франс бросили свою кость и побежали
посмотреть. Матушка попятилась - она так и не привыкла к такому изобилию мяса.
- Я пойду, - сказала она, подбирая корзину для покупок.
- Ты сможешь присмотреть за мальчиками после обеда? - спросила я. - Мне
надо кое-куда сходить.
- Куда это?
Я подняла брови. Я уже раньше говорила матушке, что она задает слишком много
вопросов. Постарев, она стала подозрительной, хотя подозревать меня было не в чем.
Странным образом сейчас, когда мне действительно было что скрывать, ее вопрос не
вызвал у меня раздражения. Я просто на него не ответила.
С Питером все было проще. Когда он вопросительно поглядел на меня, я просто
кивнула ему. Он давно уже дал зарок не задавать мне вопросов, хотя и знал, что у меня
иногда появляются мысли, о которых я ему не говорю. Когда в нашу первую брачную
ночь он снял у меня с головы капор и увидел, что у меня проткнуты уши, он ничего не
сказал.
Ранки на ушах давно заросли - от них остались всего лишь крошечные затвердения,
которые я ощущала, только если зажимала мочки между пальцами.
Прошло два месяца с тех пор, как я узнала о его смерти. Вот уже два месяца я могла
ходить по Делфту, не опасаясь его встретить. До этого я иногда видела его издалека -
когда он шел в Гильдию или обратно, или около харчевни его матери, или рядом с домом
Ван Левенгука, расположенным недалеко от мясного ряда. Я ни разу к нему не подошла и
даже не уверена, видел ли он меня. Он решительным шагом шел по улице или через
площадь, глядя куда-то в пространство. В этом не было нарочитой грубости; казалось, что
он просто находится в другом мире.
Поначалу встречи с ним потрясали меня до глубины души. Увидев его, я застывала
на месте, мне сжимало грудь, и я не могла вздохнуть. Мне приходилось скрывать это от
Питера-младшего и старшего, от матушки и от рыночных сплетниц.
Я еще долго надеялась, что что-то для него значу.
Но с течением времени я убедилась, что его больше интересовал мой портрет, чем я
сама.
Когда родился Ян, мне стало легче с этим мириться. Сын заставил меня
сосредоточить внимание на семье - как это было, когда я была ребенком и прежде чем
поступила в услужение. Я была так занята сыном, что мне стало некогда глядеть по
сторонам. Теперь, когда у меня на руках был ребенок, я перестала ходить вокруг
восьмиконечной звезды посреди площади и ломать голову, куда меня завели бы
остальные семь лучей. Когда я видела на другой стороне площади своего прежнего
хозяина, мое сердце больше не сжималось, как кулак. Я больше не думала о жемчугах и
мехах. И мне больше не хотелось увидеть хотя бы одну из его картин.
Иногда я встречала на улицах других обитателей дома на Ауде Лангендейк -
Катарину, детей или Марию Тинс. Мы с Катариной отворачивались друг от друга. Так нам
было проще. Корнелия смотрела как бы сквозь меня, и у нее был разочарованный вид.
Мне кажется, что она раньше надеялась окончательно меня извести. Лисбет была занята с
мальчиками, которые меня не помнили. А Алейдис походила на отца: ее серые глаза
смотрели по сторонам, не останавливаясь на ближних предметах. Потом появились дети,
которых я не знала или узнавала лишь по глазам отца или волосам матери.
Из всех них только Мария Тинс и Мартхе признавали меня. Мария Тинс,
встретившись со мной, слегка кивала головой. Мартхе втайне от всех приходила в мясной
ряд поговорить со мной. Это она принесла мне мои пожитки - разбитый изразец,
молитвенник, воротнички и капоры. Это она сообщила мне о смерти его матери, о том,
что он сам занимается харчевней, о том, что у них растут долги и что Таннеке попало в
лицо кипящее масло.
Однажды Мартхе с восторгом воскликнула:
- Папа пишет мой портрет в той же манере, как и твой. На картине больше никого
нет, и я смотрю на него через левое плечо. Ты ведь знаешь, что больше он никого так не
рисовал.
Не совсем в той же манере, подумала я. Не совсем. Однако я удивилась, что она
знает о моем портрете. Интересно, видела ли она его?
В разговорах с ней я не забывала, что она все еще ребенок и что ее нельзя чересчур
уж подробно расспрашивать о ее семье. Мне приходилось довольствоваться тем
немногим, что она сама рассказывала. К тому времени, когда она повзрослела и могла
быть со мной более откровенной, у меня были свои дети и я не так интересовалась
Вермерами.
Питер терпел ее посещения, но я знала, что они его тревожили. Он почувствовал
большое облегчение, когда Мартхе вышла замуж за торговца шелковыми тканями, стала
реже к нам приходить и покупала мясо у другого мясника.
И вот сейчас, по прошествии десяти лет, меня опять позвали в дом на Ауде
Лангендейк; из которого я так внезапно убежала.
За два месяца до этого я разрезала на прилавке язык, когда вдруг услышала, что одна
из женщин, дожидающихся своей очереди, сказала другой:
- Подумать только: умереть, оставив вдове одиннадцать детей и кучу долгов!
Я дернулась и порезала ладонь. Но боли не почувствовала.
- О ком вы говорите? - спросила я, и женщина ответила:
- Умер художник Вермер.
Покончив с делами в палатке, я тщательно вымыла руки и почистила ногти. Я давно
уже перестала отчищать их в конце каждого дня, что очень веселило Питера-старшего.
- Ну вот ты и привыкла к следам крови на руках, и к мухам тоже, - говорил он. -
Теперь, когда ты получше узнала жизнь, ты понимаешь, что без конца мыть руки нет
никакого смысла. Они все равно пачкаются опять. Чистота - не главное, как ты думала в
девушках. Верно ведь?
Однако иногда я засовывала себе под рубашку истолченные листья и лепестки
лаванды - чтобы отбить запах мяса, который преследовал меня, даже когда я была
далеко от мясного ряда.
Мне много к чему пришлось привыкнуть.
Я переменила платье, повязал чистый фартук и надела на голову
свеженакрахмаленный капор. Я все еще носила капор так, как раньше, и, наверное,
внешне мало отличалась от той Греты, что десять лет назад впервые отправилась на
работу. Только глаза у меня были уже не такие большие и не такие невинные.
Хотя был февраль, на улице не очень холодно. На Рыночной площади толпилось
много народу - наши покупатели, наши соседи, люди, которые нас знали и заметят, что я
пошла в сторону Ауде Лангендейк впервые за десять лет. Придется со временем
рассказать Питеру, что я там была. Я пока не знала, придется ли мне солгать ему, зачем я
туда ходила.
Я пересекла площадь, потом прошла по мосту, который вел к началу Ауде
Лангендейк. Я ни на минуту не замедлила шаг, не желая привлекать к себе слишком много
внимания. Потом быстро пошла по улице. Идти было недалеко - через полминуты я уже
подошла к их парадной двери. Но это небольшое расстояние показалось мне долгим -
словно я шла по полузабытому городу, где не была много лет.
Как я уже сказала, день был теплый, и парадная дверь была открыта. На скамейке
сидело четверо детей - два мальчика и две девочки, - расположившись по возрасту, как
десять лет назад, когда я впервые пришла в этот дом. Старший мальчик пускал мыльные
пузыри, как в тот день делала Мартхе, но, увидев меня, сразу положил трубку. Ему было
лет десять-одиннадцать, подумав, я решила, что это Франциск, хотя он совсем не был
похож на того младенца, которого я знала. Но тогда, будучи молодой девушкой, я не
особенно задумывалась о младенцах. Других детей я не узнала, хотя и видела их иногда на
рынке в сопровождении старших девочек. Все четверо таращили на меня глаза. Я
обратилась к Франциску:
- Пожалуйста, скажи бабушке, что пришла Грета.
Франциск повернулся к одной из младших девочек:
- Беатриса, сходи за Марией Тинс.
Девочка послушно вскочила и пошла в дом. Я вспомнила, как десять лет назад
Мартхе и Корнелия наперегонки бросились сообщать о моем появлении, и улыбнулась
про себя.
Дети продолжали на меня таращиться.
- Я знаю, кто вы, - объявил Франциск.
- Вряд ли ты можешь меня помнить, Франциск. Ты был совсем маленьким.
- Вы та дама на картине, - продолжал он, игнорируя мои слова.
Я вздрогнула, и Франциск торжествующе улыбнулся:
- Я вас узнал, хотя на картине на вас не капор, а затейливая желто-голубая повязка.
- А где сейчас эта картина?
Он словно бы удивился такому вопросу:
- У дочери Ван Рейвена - где же еще?
Он умер в прошлом году.
Весть о смерти Ван Рейвена, которую я услышала на рынке, принесла мне большое
облегчение. После того как я ушла от Вермеров, он ни разу не пытался меня найти, но
меня преследовал страх, что он опять как-нибудь появится со своей масляной улыбкой и
начнет распускать руки прямо при Питере.
- Где же ты видел картину, если она у Ван Рейвенов?
- Папа попросил, чтобы они на несколько дней вернули ему картину, - объяснил
Франциск. - На другой день после папиной смерти мама отослала картину назад дочери
Ван Рейвена.
Трясущимися руками я поправила накидку.
- Ему захотелось увидеть картину еще раз? - с трудом проговорила я.
- Да, - раздался голос Марии Тинс, которая появилась в дверях. - И, уверяю
тебя, от этого обстановка в доме не улучшилась. Но к этому времени он был так плох, что
мы не осмелились ему отказать, даже Катарина не осмелилась.
Мария Тинс совсем не изменилась. Она никогда не станет дряхлой старухой,
подумала я. Просто как-нибудь заснет и не проснется.
- Примите мои соболезнования, сударыня, - сказала я.
- Что ж, жизнь - это сплошная глупость. Если долго живешь, перестаешь чемунибудь
удивляться.
Я не знала, что ответить на эти слова, и поэтому сказала то, в чем была уверена:
- Вы хотели меня видеть, сударыня?
- Нет, тебя хочет видеть Катарина.
- Катарина? - спросила я, не сумев скрыть удивления.
Мария Тинс криво усмехнулась:
- Я вижу, ты так и не научилась держать свои мысли при себе, девушка. Ну ничего,
полагаю, что ты живешь в мире со своим мясником, если он с тебя не слишком много
спрашивает.
Я открыла рот, но тут же захлопнула его, ничего не сказав.
- Так-то лучше. Кое-чему ты все-таки научилась. Так вот, Катарина и Ван Левенгук
ждут тебя в большой зале. Ты знаешь, что он назначен душеприказчиком?
Я этого не знала и хотела спросить, что это значит и почему Ван Левенгук ждет меня
вместе с Катариной, но не посмела.
- Да, сударыня.
Мария Тинс хохотнула:
- У нас никогда не было столько неприятностей из-за прислуги.
Она покачала головой и ушла в дом.
Я вошла в прихожую. На стенах, как и раньше, висели картины. Некоторые я узнала,
другие - нет. Мне даже подумалось, не висит ли мой портрет тоже здесь, среди
натюрмортов и морских видов, но, конечно, его не было.
Я посмотрела на лестницу, ведущую к его мастерской, и у меня сжалось сердце.
Опять оказаться у него в доме, опять стоять у лестницы, ведущей к нему в мастерскую,
было для меня более мучительным испытанием, чем я предполагала, хотя я и знала, что
его там больше нет. Я столько лет запрещала себе вспоминать часы, когда я толкла краски
за одним столом с ним или сидела в кресле и смотрела на то, как он смотрит на меня.
Впервые за два месяца я полностью осознала, что он умер. Он умер и больше не будет
писать картин. Он написал их так мало - до меня доходили разговоры, что он так и не
стал рисовать быстрее, как ни настаивали на этом Мария Тинс и Катарина.
Только когда открылась дверь в комнату с распятием и оттуда высунулась девичья
голова, я заставила себя глубоко вдохнуть и пойти по коридору навстречу ей, Корнелии
сейчас было приблизительно столько же лет, сколько было мне, когда я поступила к ним в
услужение. Ее рыжие волосы потемнели и были причесаны просто, без лент или косичек.
Сейчас я уже не так ее боялась - скорее жалела, потому что каверзная гримаса не
украшала ее девичье лицо.
Что с ней теперь будет? - подумала я. Что станется со всеми ними? Хотя Таннеке и
была убеждена, что ее хозяйка найдет выход из затруднен
Поділитися у соцмережах
