Жанр: Фантастика
Девушка с жемчужиной
Трейси Шевалье
Девушка с жемчужиной
Tracy Chevalier. Girl With a Pearl Earring (1999)
Шевалье Т.
Ш37 Девушка с жемчужиной: Роман / Т. Шевалье; Пер. с англ. Р. Бобровой. - М. :
ООО "Издательство ACT": ОАО "ВЗОИ", 2004. - 286, [2] с. - (Bestseller).
ISBN 5-17-025405-9 (ООО "Издательство ACT")
ISBN 5-9602-0507-6 (ОАО "ВЗОИ")
"Девушка с жемчужиной".
Картина, много веков считающаяся одной из загадочнейших работ Вермера
Делфтского. Но... в чем заключена загадка простого, на первый взгляд, портрета?
Возможно - в истории его создания?
Перед вами - история "Девушки с жемчужиной". Вечная - и вечно новая
история Художника и его Модели, история Творчества и Трагедии. Возможно, было и
не так... Но - какое это имеет значение?
Посвящается моему отцу
Матушка не сказала мне, что они придут. Потом объяснила: она не хотела, чтобы я
заранее нервничала. Это меня удивило - я-то думала, она хорошо меня знает.
Посторонние никогда не замечают, что я нервничаю. Я никогда не плачу. Только матушка
заметит, что у меня напряглись скулы и расширились и без того большие глаза.
Я резала на кухне овощи, когда услышала на пороге голоса: женский, блестящий,
как отполированная дверная ручка, и мужской, низкий и темный, как стол, за которым я
работала. Такие голоса редко звучали в нашем доме. Они наводили на мысль о богатых
коврах, книгах, драгоценностях и мехах.
И я порадовалась, что утром как следует вымыла крыльцо.
Потом из комнаты раздался матушкин голос - он наводил на мысль лишь о
кастрюлях и сковородках. Они идут на кухню. Я отодвинула накрошенный сельдерей,
положила нож на стол, вытерла о фартук руки и сжала губы. В дверях появилась матушка,
остерегая меня взглядом, за ней появилась женщина, которой пришлось наклонить голову,
чтобы не удариться о притолоку - она была очень высокая, выше следовавшего за ней
мужчины.
У нас в семье все низкорослые, даже отец и брат.
У женщины такой вид, словно на улице сильный ветер, хотя на самом деле день был
тихий. Ее шляпка съехала набок, и на лоб выбивались белокурые локончики, которые она
несколько раз нетерпеливо откинула рукой, словно отгоняя пчел. Ее воротник тоже сидел
косо и к тому же был не первой свежести. Она скинула с плеч серую накидку, и я увидела,
что под синим платьем сильно выдается живот. Скоро - может быть, до конца года - у
нее будет ребенок.
Лицо женщины напоминало небольшой овальный поднос, который то тускнел, то
отливал серебром. Карие глаза - редкость у блондинок - поблескивали как коричневые
пуговки. Она делала вид, что внимательно меня разглядывает, но поминутно отвлекалась
и рыскала глазами по комнате.
- Значит, это и есть та девушка, - отрывисто сказала она.
- Это моя дочь Грета, - ответила матушка. Я почтительно поклонилась гостям.
- Что-то она росточком не вышла. Она сможет делать тяжелую работу?
Женщина резко повернулась к мужчине и зацепила краем накидки нож, который
лежал на столе. Нож упал на пол и завертелся волчком.
Женщина вскрикнула.
- Катарина, - спокойно сказал мужчина. Он произнес ее имя так, что от него
словно пахнуло корицей. Женщина сделала усилие и овладела собой.
Я шагнула вперед, подняла нож, вытерла его краем фартука и положила обратно на
стол. Нож задел нарезанные овощи. Я подвинула кусочек морковки на место.
Мужчина наблюдал за мной серыми, как море, глазами. У него было продолговатое,
резко очерченное лицо, его выражение было ровным и спокойным - в отличие от жены, у
которой оно металось, как пламя свечи на сквозняке. У мужчины не было ни бороды, ни
усов, и это мне понравилось: я люблю чисто выбритые лица. На плечах у него был темный
плащ, из-под него виднелась белая рубашка с воротником из дорогого кружева. Шляпа
плотно сидела на волосах цвета омытого дождем кирпича.
- Что ты делала, Грета? - спросил он. Меня удивил его вопрос, но я не подала
виду.
- Резала овощи для супа, сударь.
Я всегда выкладывала кучки нарезанных овощей кольцом, словно слои в пироге.
Всего было пять кучек - красная капуста, лук, сельдерей, морковь и репа. Я подровняла
ножом край кольца и положила в центр кружочек моркови.
Мужчина постучал пальцем по столу.
- Они выложены в той последовательности, как пойдут в суп? - спросил он,
разглядывая мой круг.
Я помедлила, не зная, как объяснить порядок овощей. Я просто выкладывала их так,
как мне казалось правильным, но не посмела растолковывать это богатому господину.
- Я вижу, что две белые кучки лежат отдельно друг от друга, - сказал он,
показывая на репу и лук. - А оранжевый и лиловый цвета плохо сочетаются. Как ты
думаешь - почему?
Он взял пальцами кусочек моркови и полоску капусты и потряс их в сложенных
ладонях, как игральные кости.
Я взглянула на матушку, которая незаметно мне кивнула.
- Эти два цвета режут глаз, когда они рядом, сударь.
Он поднял брови. Казалось, он не ожидал такого ответа.
- И много у тебя уходит времени на то, чтобы выложить овощи, прежде чем
бросить их в суп?
- О нет, сударь! - воскликнула я, опасаясь, что он решит, будто я придумываю
себе развлечения вместо того, чтобы работать.
Уголком глаза я увидела какое-то движение. Моя сестра Агнеса выглянула из-за
двери и покачала головой, услышав мои слова. Она знала, что мне не свойственно лгать. Я
опустила глаза.
Мужчина повернул голову, и Агнеса исчезла. Он положил назад кусочки моркови и
капусты. Полоска капусты зацепила кружок лука. Мне хотелось протянуть руку и
отодвинуть ее на место. Я этого не сделала, но он знал, что мне этого хочется. Он меня
испытывал.
- Ну, хватит попусту болтать, - объявила женщина. Хотя сердилась она на него -
за то, что он уделил мне слишком много внимания - ее хмурый взгляд был направлен на
меня. - Значит, с завтрашнего дня.
Она метнула взгляд на мужчину, резко повернулась и вышла из кухни. Матушка
поспешила за ней. Мужчина еще раз поглядел на то, что должно было превратиться в суп,
кивнул мне и последовал на ними.
Когда матушка вернулась, я сидела рядом с выложенными колесом овощами. Я
молчала, ожидая, чтобы она заговорила первой. Она ежилась, как будто от холода, хотя
стояло лето и на кухне было тепло.
- С завтрашнего дня ты начнешь работать у них служанкой. Если будешь
справляться с работой, тебе будут платить восемь стюверов в день. Жить будешь у них в
доме.
Я поджала губы.
- Не смотри так на меня, Грета, - сказала матушка. - Что делать - отец ведь
ничего не зарабатывает.
- А где они живут?
- На Ауде Лангендейк.
- В Квартале папистов? Они что, католики?
- Тебя будут отпускать домой на воскресенье. Они на это согласились.
Матушка взяла пригоршню репы, прихватив при этом немного капусты и лука, и
бросила их в кипевшую на огне кастрюлю. Старательно выложенные мной овощи
смешались в кучу.
Я поднялась по лестнице к отцу. Он сидел перед окном чердачной комнаты,
подставив лицо солнцу.
Его глаза уже не различали ничего, кроме солнечного света.
Раньше отец был художником по изразцам. И с его пальцев до сих пор не отмылась
въевшаяся в них синева. Он рисовал синей краской на белых плитках купидонов, девушек,
солдат, корабли, детей, рыб и животных, потом глазуровал и обжигал плитки, и они шли
на продажу. Но однажды печь для обжига взорвалась и лишила его и зрения, и средств к
существованию. И ему еще повезло - два человека от взрыва погибли.
Я села рядом с отцом и взяла его за руку.
- Знаю-знаю, - сказал он, прежде чем я успела раскрыть рот. - Я все слышал.
Потеря зрения обострила его слух. Мне не приходило в голову слов, в которых не
звучал бы упрек.
- Прости меня, Грета. Мне хотелось бы обеспечить тебе лучшую жизнь. - Ямы,
где раньше были его глаза и где доктор сшил ему веки, были исполнены печали. - Но он
добрый человек. Он будет с тобой хорошо обращаться.
Про женщину он ничего не сказал.
- Откуда ты это знаешь, отец? Ты с ним знаком?
- А ты разве не узнала его?
- Нет.
- Помнишь картину, которую мы несколько лет назад видели в ратуше? Ее купил
Baн Рейвен и выставил на всеобщее обозрение. Это был вид Делфта со стороны
Роттердамских и Схидамских ворот. Помнишь, там было огромное небо, которое
занимало большую часть картины, а на некоторых домах сверкали отблески солнца?
- И художник добавил в краски песку, чтобы кирпичи и крыши казались
шероховатыми, - подхватила я. - А на воде лежали длинные тени. И на берегу он
нарисовал несколько крошечных человечков.
- Правильно.
Выражение лица было такое, словно у отца все еще были глаза и он опять глядел на
картину.
Я хорошо ее помнила. Помнила, как подумала, что стояла на этом месте столько раз
и никогда не видела Делфт таким, каким его нарисовал художник.
- Так этот человек был Ван Рейвен? Патрон? - Отец усмехнулся.
- Нет, детка, это был не Ван Рейвен. Это был художник - Вермер. Иоганнес
Вермер с женой. Ты будешь убирать его мастерскую.
К тому, что я собрала с собой, матушка прибавила запасной чепец, воротник и
фартук - чтобы я каждый день могла, выстирав один, надеть свежий и всегда выглядела
бы опрятной. Еще она дала мне черепаховый гребень в форме раковины, который
принадлежал еще моей бабушке и который совсем не подобало носить служанке, а также
молитвенник, чтобы я защищалась молитвами от окружающего меня католицизма.
Собирая меня в дорогу, она объяснила, каким образом я получила место у Вермеров.
- Ты ведь знаешь, что твой новый хозяин - глава Гильдии святого Луки.
Я кивнула, пораженная, что попаду в дом такого известного художника.
- Так вот, Гильдия старается заботиться о своих нуждающихся членах. Помнишь,
как к нам каждую неделю приходили со специальным ящичком и твой отец делал взнос?
Эти деньги идут на помощь таким, какими теперь стали мы. Но их не хватает на жизнь,
особенно сейчас, когда Франс проходит курс обучения ремеслу и ничего не зарабатывает.
У нас не было выбора. Пособие на бедность мы принимать не хотим - пока способны
перебиваться без него. Когда отец узнал, что твоему новому хозяину нужна служанка,
которая убиралась бы в его мастерской, ничего не сдвигая с места, он предложил, чтобы
они взяли тебя. Он думал, что Вермер, который как глава Гильдии хорошо знает о нашем
положении, захочет помочь.
Из всего, что она наговорила, я не поняла одного:
- Как же можно убирать комнату, ничего не сдвигая с места?
- Конечно, тебе придется передвигать вещи, но надо будет придумать, как
поставить их на то же самое место, - чтобы казалось, что ничего не трогали. Как ты
делаешь для отца.
После того как отец ослеп, мы научились класть вещи всегда на одно и то же место,
чтобы ему было легко найти то, что ему нужно. Но делать это для слепого человека - это
одно, и совсем другое - для человека с зорким взглядом художника.
После ухода Вермеров Агнеса не сказала ни слова. Она молчала и когда мы легли с
ней спать, хотя и не повернулась ко мне спиной. Она лежала, глядя на потолок. Когда я
задула свечу, стало совсем темно и мне не было ее видно. Я повернулась к ней:
- Ты же знаешь, что я не хочу уходить из дома. Но приходится.
Молчание.
- Нам нужны деньги. Отец не может работать, и им неоткуда взяться.
- Подумаешь, деньги - восемь стюверов в день.
У Агнесы был сиплый голос, словно ей заплело паутиной горло.
- Хоть на хлеб хватит. И еще можно будет купить кусочек сыра. Это не так уж
мало.
- Я останусь совсем одна. Сначала Франс ушел, теперь ты.
Когда в прошлом году Франс поступил в ученье на керамическую фабрику, Агнеса
расстроилась больше всех, хотя раньше они непрерывно ссорились. После его ухода она
долго ходила скучная, словно на всех обидевшись. Она была младшим ребенком в семье и
не помнила времени, когда бы в доме не было нас с Франсом. Теперь ей было десять лет.
- Но у тебя останутся матушка с отцом. И по воскресеньям буду приходить я. Да и
уход Франса не был неожиданным.
Мы задолго знали, что, когда Франсу исполнится тринадцать лет, он поступит на
фабрику. Отец давно копил деньги на его обучение. Он без конца говорил о том, как
Франс выучится ремеслу и как они вместе откроют фабрику.
Теперь отец сидел у окна и никогда не говорил о будущем.
После несчастного случая с отцом Франс пришел домой на два дня. И больше не
приходил. Я видела его только однажды - когда сама пошла к нему на фабрику на другой
конец города. У него был усталый вид и на руках виднелись следы ожогов: ему
приходилось вытаскивать плитки из печей после обжига. Он рассказал мне, что работать
приходится от зари до позднего вечера и иногда он так устает, что у него даже не остается
сил поесть. "Отец не говорил, что мне придется так туго, - сердито пробормотал он. -
Он всегда рассказывал, как много узнал во время обучения".
- Наверное, так оно и было, - отозвалась я. - Он стал мастером.
Когда я на следующее утро собралась уходить, отец вышел на порог, держась рукой
за стену. Я обняла матушку и Агнесу.
- Ты и не заметишь, как придет воскресенье, - сказала матушка.
А отец вручил мне что-то завернутое в носовой платок.
- Это тебе в память о доме, - сказал он. - И о нас.
Я развернула платок. Это был его самый любимый изразец. Большинство плиток,
которые он приносил домой, были бракованными - с отколотым уголком или криво
обрубленными краями. Или с нечеткой картинкой из-за перегрева. Но эту отец сделал
специально для нас. На ней была незатейливая картинка - мальчик и девочка. Они не
играли, как обычно изображали детей на изразцах. Они просто шли рядом - как мы,
бывало, гуляли с Франсом. Отец явно имел в виду нас, когда разрисовывал эту плитку.
Мальчик, шедший немного впереди девочки, обернулся что-то ей сказать. У него было
озорное лицо и встрепанные волосы. У девочки на голове был капор, надетый, по-моему,
не так, как носили капор девушки постарше - завязав его концы под подбородком или
позади на шее. Я носила белый капор с широкими полями, который полностью закрывал
волосы и концы которого свисали по обе стороны лица, скрывая его выражение от всех,
кто смотрел на меня сбоку. Капор был жестко накрахмален, потому что я кипятила его с
картофельными очистками.
Я пошла по улице, держа в руке передник, в который были завязаны мои вещи. Было
еще рано - соседи поливали из ведер крыльцо и тротуар перед своими домами и
старательно отдраивали грязь. Теперь это придется делать Агнесе. И ей достанется много
другой работы по дому - той, которую делала я. У нее будет меньше времени для игр на
улице и возле каналов. Так что ее жизнь тоже изменится.
Соседи здоровались со мной и с любопытством смотрели мне вслед. Ни один не
спросил, куда я направляюсь, и не сказал утешительного слова. Им незачем было
спрашивать - они знали, что происходит в семье, когда отец становится инвалидом.
Потом они посудачат между собой: Грета нанялась в служанки, дела у них плохи. Но они
не будут злорадствовать. Такое может случиться с любым.
Я ходила по этой улице всю свою жизнь, но впервые почувствовала, что ухожу из
отцовского дома навсегда. Когда я завернула за угол и моим родным больше не было меня
видно, мне стало немного полегче: я шла более твердым шагом и смотрела по сторонам.
Утро было прохладное, небо лежало над Делфтом как серо-белая простыня. Летнее солнце
еще не успело ее разорвать. Канал, вдоль которого я шла, был как чуть тронутое
прозеленью зеркало. Когда солнце поднимется выше, вода в канале потемнеет и примет
цвет мха.
Мы с Франсом и Агнесой часто сидели на берегу канала и бросали туда камешки и
палочки, однажды бросили разбитую плитку, воображая, как они опускаются на дно,
задевая не рыб, а созданных нашим воображением тварей с множеством глаз, плавников и
щупалец. Самых интересных чудовищ придумывал Франс. Агнеса же больше всех
пугалась его выдумкам. Обычно игру останавливала я, потому что мне было свойственно
видеть жизнь, как она есть, и трудно было придумывать что-то, чего быть не могло.
По каналу плыло несколько баркасов, направляющихся на Рыночную площадь. Но
это было совсем не то, что в воскресенье, когда канал кишел разными судами, так что не
было видно воды. Один из баркасов вез рыбу на рыбные ряды возле Иеронимова моста. У
другого борта опустились почти вровень с водой - на нем везли кирпичи. Человек,
управлявший этим баркасом, поздоровался со мной. В ответ я только кивнула и наклонила
голову, чтобы скрыть лицо оборками чепца. Я перешла через канал по мосту и повернула
на широкую Рыночную площадь, где было уже полно народу. Одни шли в мясной ряд за
мясом, другие - в булочную за хлебом, третьи несли вязанки дров взвешивать в весовую.
Было много детей, которых прислали за покупками родители, подмастерьев,
выполняющих поручения хозяев, служанок, покупающих продукты для дома. По камням
грохотали колеса телег. Справа виднелась городская ратуша. У нее был позолоченный
фасад и арки над окнами, с которых смотрели вниз белые мраморные лица. Слева стояла
Новая церковь, где меня крестили шестнадцать лет назад. Ее высокая и узкая башня
напоминала мне птичью клетку. Отец однажды повел нас, детей, на смотровую площадку.
Я никогда не забуду открывшуюся мне сверху панораму Делфта. Каждый узкий домик с
крутой красной крышей, каждый зеленый канал и городские ворота, крошечные, но
отчетливые, навсегда запечатлелись в моей памяти. Помню, я спросила отца, все ли
голландские города выглядят одинаково, но он этого не знал. Он никогда не бывал в
другом городе, даже в Гааге, до которой можно было дойти пешком за два часа.
Я пошла через площадь. В ее центре булыжники были выложены в виде
заключенной в круг восьмиконечной звезды. Каждый ее луч указывал на разные районы
Делфта. Мне эта звезда представлялась центром города и центром моей жизни. Мы с
Франсом и Агнесой играли внутри этой звезды с тех пор, как достаточно подросли, чтобы
бегать на Рыночную площадь. Нашей любимой игрой было выбрать луч звезды и назвать
какой-нибудь предмет - аиста, церковь, тачку, цветок - и бежать в направлении луча в
поисках этого предмета. Таким образом мы познакомились почти со всем Делфтом.
Но в одном направлении мы не ходили никогда - в Квартал папистов, где жили
католики. Дом, в котором мне предстояло работать, был всего в десяти минутах от моего
родного дома - на дорогу ушло бы не больше времени, чем требуется, чтобы вскипятить
чайник. Но я там никогда не бывала.
Я не знала ни одного католика. Их вообще в Делфте было мало. И они никогда не
ходили по нашей улице и не заходили в наши магазины. Не то чтобы мы их избегали -
просто они держались особняком. Их терпели в Делфте, но им не рекомендовалось
выставлять свою веру напоказ. Так что католики отправляли свои службы незаметно, в
зданиях, которые снаружи и не были похожи на церкви.
Моему отцу приходилось работать с католиками, и он говорил, что они ничем не
отличаются от нас. Они любят выпить и закусить, петь песни и играть в карты. Можно
было подумать, что он им завидовал.
Теперь я пошла в направлении, куда указывал луч звезды, которого мы всегда
избегали. Я шла медленнее всех - так мне не хотелось идти в незнакомое место. Я
перешла по мосту через канал и повернула налево по улице Ауде Лангендейк. Канал шел
слева параллельно улице, отделяя ее от Рыночной площади.
Около дома, стоявшего на пересечении Ауде Лангендейк с Моленпортом, на
скамейке рядом с раскрытой дверью сидели четыре девочки. Они сидели по росту,
начиная со старшей, которая, видимо, была ровесницей Агнесы, и кончая малышкой лет
четырех. Одна из девочек, сидевших посредине, держала на руках младенца месяцев
десяти, который, наверное, уже умел ползать и скоро начнет учиться ходить.
Пятеро детей! - подумала я. И еще один на подходе. Старшая сестренка выдувала
мыльные пузыри через створчатую раковину, пристроенную к концу полой трубочки -
примерно такой же, какую для нас сделал отец.
Остальные девочки вскакивали и хлопали ладошками по пузырям. Девочке, на
коленях которой сидел ребенок, было трудно подпрыгивать, и она редко попадала по
пузырю, хотя и сидела рядом со старшей. Малышка на краю была дальше всех, и ей не
доставалось вообще ни одного пузыря. Та, что сидела рядом с ней, была самой быстрой:
она носилась за пузырями и почти всегда успевала их прихлопнуть. У нее были самые
яркие волосы изо всех четырех сестер, похожие на кирпичную стену, возле которой они
сидели. У младшей и у той, что держала на коленях ребенка, волосы были светлые и
кудрявые, как у их матери, а старшая пошла в отца и была шатенкой.
Я смотрела, как ярко-рыжая девочка прихлопывала пузыри, прежде чем они
успевали опуститься на диагонально уложенные перед домом серые и белые плитки. Да,
на тебя будет нелегко найти управу, подумала я.
- Старайся прихлопнуть их до того, как они опустятся на плитки, - сказала я, - а
то их придется мыть еще раз.
Старшая девочка опустила трубку. Четыре пары глаз уставились на меня с одним и
тем же выражением, не оставлявшим сомнения, что глаза принадлежат сестрам. В
девочках легко можно было заметить черты сходства с родителями - у одной серые
глаза; у другой карие, продолговатые лица, резкие нетерпеливые движения.
- Ты новая служанка? - спросила старшая.
- Нам велели тебя выглядывать, - вмешалась рыжая, прежде чем я успела
ответить.
- Корнелия, пойди позови Таннеке, - сказала ей старшая.
- Сходи ты, Алейдис, - приказала Корнелия младшей, которая смотрела на меня
широко открытыми серыми глазами, но не сдвинулась с места.
- Ладно, я сама схожу.
Старшая, видимо, решила, что мой приход - достаточно важное событие.
- Нет, я! - закричала Корнелия, вскочила с места и побежала впереди старшей
сестры, оставив меня с двумя более спокойными девочками.
Я посмотрела на ребенка, который крутился на коленях девочки.
- Это твой братик или сестренка?
- Братик, - ответила она мягким, как пуховая подушка, голосом. - Его зовут
Иоганн. Никогда не зови его Яном.
Последние слова, видимо, без конца повторяли у них в семье.
- Ясно. А тебя как зовут?
- Лисбет. А ее Алейдис.
Младшая девочка улыбнулась мне. Они обе были чистенько одеты в коричневые
платья, белые фартучки и белые капоры.
- А как зовут твою старшую сестру?
- Мартхе. И никогда не называй ее Мария. Это имя нашей бабушки. И дом тоже
бабушкин.
Ребенок захныкал. Лисбет посадила его верхом на колено и стала подбрасывать, как
на лошадке.
Я посмотрела на дом. Он, несомненно, был роскошнее нашего, но не такой
роскошный, как я опасалась. В нем было два этажа и мезонин, а в нашем - только один
этаж и крошечная чердачная каморка. Это был последний дом на улице, и с одной
стороны от него шел Моленпорт, так что он был немного шире других домов на этой
улице и не так сдавлен, как большинство домов в Делфте, которые жались друг к другу
узкими фасадами, выходившими на каналы, и чьи трубы и крутые крыши отражались в
зеленой воде. В этом доме окна первого этажа были расположены очень высоко, а на
втором этаже на улицу смотрели тесно прижатые друг к другу три окна, тогда как в
других домах их было по два.
От входа в дом была видна башня Новой церкви, стоявшей прямо напротив на
другой стороне канала. Странно, что католики выбрали дом с видом на церковь, в
которую никогда не заходят, подумала я.
- Значит, это ты и есть новая служанка? - услышала я голос у себя за спиной.
В дверях стояла женщина с широким лицом, испещренным рябинами оспы. У нее
был большой нос картошкой и толстые губы, которые она так плотно поджимала, что рот
казался маленьким. Глаза у нее были светло-голубые, как летнее небо. На ней было серокоричневое
платье поверх белой блузки, капор, завязанный сзади, и фартук - не такой
чистый, как мой. Она загораживала собой всю дверь, так что Мартхе и Корнелии с трудом
удалось протиснуться мимо нее. Руки у нее были сложены на груди и в глазах была
опаска.
"Она боится, что я подорву ее авторитет, - подумала я. - И будет мной помыкать,
если я позволю".
- Меня зовут Грета, - сказала я, спокойно встречая ее взгляд. - Да, я буду
работать здесь служанкой.
Женщина переступила с одной ноги на другую.
- Тогда заходи, - помедлив, сказала она и отступила от двери, открыв доступ в
дом.
Я переступила порог.
У меня в памяти навсегда осталось первое впечатление, которое на меня произвела
прихожая: какое множество картин! Я остановилась в дверях, вцепившись в свой узелок и
изумленно вытаращив глаза. Картины мне приходилось видеть и раньше - но не в таком
количестве и не в одной комнате. На самой большой картине были изображены двое
почти обнаженных борющихся мужчин. Я не помнила такой истории в Библии и
подумала, что это, наверное, католический сюжет. Другие картины были на более
знакомые темы: натюрморты с фруктами, пейзажи, корабли на море, портреты. Казалось,
что их написали разные художники. Которые же из них принадлежат кисти моего нового
хозяина? Как-то я представляла его картины иначе.
Впоследствии я узнала, что картины были написаны другими художниками -
хозяин редко оставлял в доме законченные картины. Он был не только художником, но и
торговцем картинами, и картины висели на стенах почти во всех комнатах, даже там, где
спала я. Всего их было около пятидесяти, но их число менялось - некоторые он
продавал.
- Иди-иди, нечего таращиться.
Женщина зашагала по длинному коридору, который шел по одной стороне дома до
самой задней стены. Я следовала за ней. Вдруг она свернула в комнату слева. На
противоположной двери стене висела картина размером больше меня. На ней был
изображен Христос, распятый на кресте, а внизу стояли Божья Матерь, Мария Магдалина
и святой Иоанн. Я постаралась не показать своего изумления, но была поражена
размерами картины и ее сюжетом. "Католики не так уж отличаются от нас", - сказал
отец. Но в домах протестантов не было таких картин, их даже не было в церквах. Я
вообще такого нигде не видела. А теперь мне придется смотреть на эту картину каждый
день.
В уме я называла эту комнату "комнатой с распятием" и всегда чувствовала себя в
ней неуютно.
Картина так меня поразила, что я заметила сидящую в углу женщину, только когда
она заговорила:
- Что ж, девушка, вот
...Поділитися у соцмережах
