Жанр: Фантастика
Девушка с жемчужиной
...то ли, сошла?
Я посмотрела на Марию Тинс, что еще больше взбесило Катарину.
- Я сказала - ни в коем случае! Это я решаю, что тебе разрешить, а что запретить.
Ты что, забыла?
- Нет, сударыня, - сказала я, потупив глаза.
- Я тебя и по воскресеньям туда не буду отпускать, пока опасность заразы не
минует. Иди же, чего ты здесь торчишь? У нас дела.
Я вынесла во двор грязное белье и села спиной к двери: мне никого не хотелось
видеть. Я отстирывала платье Мартхе и плакала. Когда я почувствовала запах трубки
Марии Тинс, я вытерла глаза, но не обернулась.
- Не будь дурочкой, милая, - раздался у меня за спиной голос Марии Тинс. - Ты
ничем не можешь им помочь, и тебе надо позаботиться о собственной безопасности. Ты
же умница - неужели ты этого не понимаешь?
Я ничего не ответила. Через некоторое время запах трубки исчез.
На следующее утро хозяин пришел в мастерскую, когда я подметала пол.
- Мне очень жаль, что твою семью постигло такое несчастье, Грета, - сказал он.
Я подняла на него глаза. Его взгляд светился сочувствием, и, набравшись смелости,
я спросила:
- Вы не знаете, сударь, карантин уже объявили?
- Да, вчера утром.
- Спасибо, сударь.
Он кивнул и повернулся идти. Но тут я сказала:
- Можно мне у вас еще что-то спросить, сударь? Про картину.
Он остановился в дверях:
- Что такое?
- Когда вы смотрели в ящик, он сказал вам, что из картины надо убрать карту?
- Да, сказал. - Он впился в меня взглядом, как аист, увидевший зазевавшуюся
рыбешку. - А тебе картина больше нравится без карты?
- Да, она стала лучше.
Вряд ли я осмелилась бы сказать ему такое в другое время, но беда, постигшая моих
родных, прибавила мне дерзости.
Он улыбнулся такой теплой улыбкой, что моя рука судорожно стиснула веник.
Работа валилась у меня из рук. Меня не покидала тревога за мою семью, и мне было
безразлично, чисто ли я вымыла полы и хорошо ли солнце выбелило простыни. Когда я
раньше старалась изо всех сил, никто ни разу меня не похвалил, но все заметили, когда я
стала работать небрежно. Лисбет пожаловалась, что я дала ей фартук с пятнами. Таннеке
ворчала, что я так мету пол, что пыль оседает на посуде. Катарина несколько раз отругала
меня - за то, что я забыла погладить рукава ее рубашки, за то, что вместо селедки я
купила треску, за то, что не уследила за очагом и огонь потух.
Проходя мимо меня в коридоре, Мария Тинс пробормотала:
- Возьми себя в руки, девушка.
Только в мастерской я убиралась так же старательно, как прежде, соблюдая его
приказ ничего не сдвигать с места.
Когда наступило первое воскресенье, в которое мне не позволили пойти домой, я
сначала не знала, что с собой делать. В нашу церковь я пойти тоже не могла - она была в
закрытой зоне. Но и в доме мне оставаться не хотелось. Не зная, что делают католики по
воскресеньям, я все равно не хотела находиться среди них.
Они ушли все вместе на службу в иезуитской церкви. Девочки надели нарядные
платья, и даже Таннеке приоделась: на ней было бежевое шерстяное платье, и на руках
она держала Иоганна. Катарина шла очень медленно, опираясь на руку своего мужа.
Мария Тинс заперла за собой дверь. Я стояла на площадке перед домом, раздумывая, куда
пойти. В стоящей напротив нашего дома Новой церкви колокола пробили время.
В этой церкви меня крестили, подумала я. Неужели меня не пустят туда на службу?
Я прокралась в огромную церковь, ощущая себя мышью, забравшейся в богатый
дом. Внутри был прохладный полумрак. Гладкие белые колонны вздымались ввысь,
подпирая потолок, который, казалось, был почти так же далеко, как небо. За алтарем
стояла величественная мраморная гробница Вильгельма Оранского.
Я не увидела ни одного знакомого лица. На скамьях сидели люди в темной одежде,
которая была гораздо более модно скроена и сшита из более дорогого сукна, чем мне
когда-нибудь придется носить. Я присела в укромном местечке за колонной, но,
поминутно ожидая, что кто-нибудь спросит, что я здесь делаю, почти не слышала службы.
Когда она кончилась, я поспешила уйти, пока ко мне никто не подошел. Я обошла кругом
церкви и посмотрела на наш дом, стоявший по другую сторону канала. Дверь все еще
была заперта. Видно, католические службы продолжаются дольше наших, подумала я.
Я пошла в направлении своего родного дома и остановилась, только дойдя до
ограждения, у которого дежурил солдат. Улицы с другой стороны ограждения были
пустынны.
- Как там дела? - спросила я солдата.
Он пожал плечами и ничего не ответил. Ему было явно жарко в шляпе и плаще,
потому что, хотя солнце скрывалось за облаками, было тепло и даже душно.
- А список умерших где-нибудь есть? - с трудом выговорила я.
- Пока нет.
Это меня не удивило - списки всегда вывешивались с опозданием, и к тому же
были неполными. Куда точнее были слухи.
- Вы не знаете... не слышали про старого мастера Яна?..
Подошли еще люди и стали задавать те же вопросы.
- Я ничего не знаю, - сказал солдат. - Ждите, когда вывесят списки.
Я попыталась расспросить солдата, караулившего у шлагбаума на другой улице.
Этот говорил со мной дружески, но тоже ничего не знал о моих родных.
- Могу порасспрашивать кругом, - сказал он с улыбкой, - но только не даром...
Он окинул меня жадным взглядом, и я поняла, что речь идет не о деньгах.
- Как тебе не стыдно! - вспыхнула я. - Хочешь воспользоваться горем людей?
Но солдат беспечно улыбнулся - ему не было стыдно. Я забыла, что при виде
молодой женщины у солдат возникает только одна мысль.
Вернувшись на Ауде Лангендейк, я с облегчением увидела, что дверь открыта. Я
проскользнула внутрь и провела остаток дня во дворике, читая свой молитвенник.
Вечером я легла спать без ужина, сказав Таннеке, что у меня болит живот.
В мясной лавке Питер-младший отвел меня в сторону, пока его отец занимался с
другой покупательницей, и спросил:
- Вы что-нибудь знаете о своих родных?
Я покачала головой:
- Пробовала узнать, но никто ничего не говорит.
Я не смотрела ему в лицо. Меня смущала его забота. У меня было такое ощущение,
будто я ступила с лодки на землю, а земля закачалась у меня под ногами.
- Я постараюсь узнать, - сказал Питер не терпящим возражений тоном.
- Спасибо, - помолчав, сказала я. Что я буду делать, если он действительно чтонибудь
узнает? Он ничего от меня не требовал, как тот солдат, но я буду ему обязана. А я
не хотела быть обязанной никому.
- На это может уйти несколько дней, - тихо сказал Питер. Потом передал отцу
говяжью печень и вытер руки о фартук.
Я кивнула, глядя на его руки - лунки ногтей были заполнены кровью.
Придется, наверное, к этому привыкать, подумала я.
Теперь я каждый день ждала похода на рынок с еще большим нетерпением, чем
уборки мастерской. И страшилась его тоже. Особенно я боялась того момента, когда
Питер-младший поднимал на меня глаза. Я вглядывалась в них - узнал ли он чтонибудь?
Мне хотелось узнать о своих родителях и сестре, но пока я не знала, я могла
надеяться.
Прошло несколько дней. Каждый день я или покупала мясо у них в палатке, или
проходила мимо после того, как побывала в рыбном ряду. Питер каждый раз просто качал
головой. Но вот наступил день, когда он глянул на меня и отвел глаза. Я знала, что он мне
скажет. Я только не знала, кто из них троих заболел.
Мне пришлось подождать, пока Питер не кончил обслуживать нескольких
покупателей. У мня кружилась голова, и я даже хотела сесть на пол, но он был забрызган
кровью.
Наконец Питер-младший снял фартук и подошел ко мне.
- Заболела ваша сестра Агнеса, - тихо сказал он. - Ей очень худо.
- А мои родители?
- Они пока здоровы.
Я не стала спрашивать, какой ценой ему удалось это узнать.
- Спасибо, Питер, - прошептала я, впервые назвав его по имени.
В его глазах я увидела сочувствие. И то, чего я боялась, - надежду.
В воскресенье я решила навестить брата. Я не знала, известно ли ему о карантине и о
болезни Агнесы. Я рано вышла из дому и прошла пешком до его фабрики, которая стояла
за городской стеной недалеко от Роттердамских ворот. Когда я пришла, Франс еще спал.
Женщина, которая открыла мне калитку, засмеялась, когда я спросила, могу ли я повидать
брата.
- Он еще не скоро встанет, - сказала она. - Подмастерья в воскресенье спят чуть
не до вечера. Это у них выходной.
Мне не понравилось то, что она сказала и каким тоном она это сказала.
- Пожалуйста, разбудите его. Скажите, что к нему пришла сестра.
Мой требовательный тон напомнил то, как говорила со мной Катарина.
Женщина подняла брови:
- Вот уж не думала, что Франс происходит из семьи, так высоко сидящей на троне,
что им можно заглянуть в ноздри.
Она ушла. Мне было неясно, собирается она будить Франса или нет. Я присела на
низкую ограду и стала ждать. Мимо меня прошла собравшаяся в церковь семья. Дети -
две девочки и два мальчика - бежали впереди родителей, как, бывало, делали и мы. Я
смотрела им вслед, пока они не исчезли из виду.
Наконец появился Франс, протирая заспанные глаза.
- Грета, это ты? - воскликнул он. - Я не понял, кто пришел - ты или Агнеса. Но
Агнесу, наверное, так далеко одну не отпустили бы.
Он ничего не знает. Скрывать бесполезно. Я даже не смогу смягчить удар.
- Агнеса заболела чумой, - выпалила я. - Ее жизнь и жизни наших родителей в
руках Господа Бога.
Франс перестал протирать глаза.
- Агнеса? - переспросил он, словно не понимая. - Откуда ты это знаешь?
- Мне помогли узнать.
- Ты их не видела?
- Там объявлен карантин.
- Карантин? И как давно?
- Дней десять.
Франс сердито покачал головой:
- А я ничего и не знал. На этой фабрике вкалываешь с утра до вечера и, кроме
белых плиток, ничего не видишь. Я тут с ума сойду.
- Сейчас надо думать не о себе, а об Агнесе.
Франс понуро опустил голову. Я не видела его несколько месяцев, и за это время он
сильно вырос. И у него стал ниже голос.
- Франс, ты ходишь в церковь?
Он пожал плечами. Больше говорить на эту тему я не решилась и вместо этого
сказала:
- Я хочу за них помолиться. Пойдешь со мной?
Он не хотел идти в церковь, но я его уговорила - мне была невыносима мысль, что
я опять окажусь одна в незнакомой церкви. Мы нашли церковь недалеко от фабрики, и
хотя служба не принесла мне особого утешения, я молила Бога уберечь нашу семью.
После службы мы с Франсом погуляли по берегу реки Схи. Мы почти не
разговаривали, но каждый из нас знал, о чем думает другой. На людской памяти от чумы
еще никто не выздоравливал.
Однажды утром, отпирая для меня дверь мастерской, Мария Тинс сказала:
- Ладно, девушка. Можешь сегодня расчистить этот угол. - Она показала на тот
угол, в котором позировала миссис Рейвен. - Все вещи со стола сложи в сундуки в
кладовке - кроме миски и пуховки Катарины. Я заберу их с собой.
Она прошла через комнату и сняла со стола два предмета, которые я столько недель
аккуратно ставила на место.
Увидев мое лицо, Мария Тинс рассмеялась:
- Не удивляйся - он закончил картину. Все это ему больше не нужно. Когда
закончишь уборку, вытри пыль со всех стульев и поставь их у среднего окна. И открой все
ставни.
Она ушла, держа в руках миску.
Без миски и пуховки стол неузнаваемо изменился. Письмо, синяя ткань и глиняный
фарфоровый горшочек потеряли всякий смысл - словно их случайно бросили на стол. И
все равно мне не хотелось убирать их с прежнего места.
Я оттягивала эту минуту всеми способами: открыла ставни, от чего комната стала
светлей и непохожей на себя. Потом я вымыла пол и стерла пыль со всех предметов,
кроме стола. Некоторое время я смотрела на картину, стараясь понять, что в ней означало
завершение работы. Я уже несколько дней не видела в ней никаких изменений.
Так я и стояла, ломая голову, когда вошел он.
- Ты еще не закончила уборку, Грета? Поспеши. Я пришел, чтобы помочь тебе
передвинуть стол.
- Извините, что я замешкалась, сударь. Просто... - его, казалось, удивило, что я
хотела что-то возразить, - только я так привыкла к этим предметам, что просто нет могу
заставить себя сдвинуть их с места.
- Вот что? Тогда я тебе помогу.
Он взял со стола синюю ткань и передал ее мне. У него были очень чистые руки. Я
взяла ткань, не касаясь его рук, и подошла к окну, чтобы ее вытряхнуть. Потом я сложила
ее и положила в сундук в кладовке. Когда я вернулась, он уже убрал со стола конверт и
черный горшочек. Мы переставили стол к боковой стене, и я выстроила стулья возле
среднего окна. Он тем временем передвинул мольберт с картиной в угол, который раньше
служил фоном для картины.
Как странно было видеть картину на месте декорации. Все было странно - эти
внезапные перемены и передвижения после многих недель неподвижности и покоя. Это
было совсем на него не похоже. Но я его ни о чем не спросила. Мне хотелось посмотреть
на него, попробовать догадаться, что он думает, но я смотрела только на веник, которым
подметала скопившуюся в углу пыль.
Он ушел, и я быстро закончила уборку - у меня пропало всякое желание
задерживаться в мастерской. Мне тут стало не по себе.
Вечером пришли Ван Рейвен с женой. Мы с Таннеке сидели на скамейке, и она
показывала мне, как чинить кружевные манжеты. Девочки ушли на Рыночную площадь и
запускали змея возле Новой церкви. Нам их было видно со скамейки. Мартхе держала
конец хвоста, а Корнелия тянула за бечевку, чтобы поднять змея в воздух.
Я увидела чету Ван Рейвенов издалека. Когда они подошли поближе, я узнала ее по
портрету и моей единственной встрече с ней, а ее мужем оказался тот самый усатый
мужчина с белым пером в шляпе и угодливой улыбкой, который однажды проводил ее до
нашей двери.
- Посмотри, Таннеке, - прошептала я, - это тот самый господин, который
каждый день наслаждается твоим изображением.
- Что?
Таннеке вспыхнула. Поправила капор и фартук и прошипела мне:
- Поди скажи хозяйке, что они пришли.
Я побежала в дом и нашла Марию Тинс и Катарину в комнате с распятием.
- Пришли Ван Рейвены, - объявила я.
Катарина и Мария Тинс сняли капоры и расправили свои воротники. Катарина,
ухватившись за стол, поднялась на ноги. Когда они выходили из комнаты, Мария Тинс
поправила в волосах Катарины один из черепаховых гребней, которые та надевала только
в особых случаях.
Они поздоровались с гостями в прихожей, а я в нерешительности стояла в коридоре.
Когда они пошли к лестнице, Ван Рейвен увидел меня и остановился:
- А это кто у вас?
Катарина бросила на меня сердитый взгляд:
- Одна из служанок. Таннеке, принеси нам, пожалуйста, вина.
- Пусть вино принесет служанка с большими глазами, - распорядился Ван Рейвен.
- Иду, дорогая, - сказал он жене, которая уже поднималась по лестнице.
Мы с Таннеке стояли рядом - она в раздражении, я в растерянности. Что это ему
вздумалось?
- Ну чего стоишь? - крикнула Катарина. - Ты слышала, что он сказал. Неси
вино!
И она принялась карабкаться по лестнице вслед за Марией Тинс, подтягивая грузное
тело за перила.
Я пошла в комнату девочек, нашла там бокалы, протерла пять бокалов фартуком и
поставила на поднос. Затем я стала искать в кухне вино. Я не знала, где его держат, - в
доме редко пили вино. Оскорбленная Таннеке куда-то исчезла. Я боялась, что вино
находится в одном из шкафов под замком и что мне придется идти к Катарине за ключом.
К счастью, Мария Тинс это, по-видимому, предвидела. В комнате с распятием на
столе стоял полный вина кувшин с оловянной крышкой. Я поставила кувшин на поднос и
понесла вино наверх, предварительно поправив капор, воротник и фартук, как сделали
мои хозяйки.
Когда я вошла в мастерскую, они все стояли перед картиной.
- Ты опять превзошел себя, - сказал Ван Рейвен. - Тебе нравится, дорогая? -
спросил он жену.
- Конечно, - ответила она. Свет из окна падал ей на лицо, делая ее почти
красивой.
Когда я поставила поднос на стол, который мы с хозяином подвинули к стене утром,
ко мне подошла Мария Тинс.
- Я этим займусь, - прошептала она. - А ты быстрей уходи.
Уже на лестнице я услышала слова Ван Рейвена:
- Где эта большеглазая служанка? Уже ушла? А я хотел хорошенько ее
рассмотреть.
- Ну при чем тут какая-то служанка? - веселым голосом воскликнула Катарина. -
Рассматривайте лучше картину.
Я вышла наружу и села на скамейку рядом с Таннеке, которая не произнесла ни
слова. Мы молча занялись манжетами, прислушиваясь к доносившимся сверху голосам.
Когда они спустились, я ушла за угол дома и так стояла, прижавшись к теплой
кирпичной стене, пока они не ушли.
Позже пришел слуга Ван Рейвенов и поднялся в мастерскую. Я не видела, как он
уходил, потому что пришли девочки и попросили меня развести в очаге огонь - они
собирались печь яблоки.
На следующее утро картины в мастерской не было. Мне так и не удалось взглянуть
на нее в последний раз.
Придя в то утро в мясной ряд, я услышала, как какой-то мужчина сказал, что
карантин сняли. Я поспешила к палатке Питера. Оба, отец и сын, были там, и несколько
человек стояли в очереди. Не обращая на них внимания, я подошла к Питеру-младшему и
спросила:
- Вы можете меня быстро обслужить? Мне надо пойти узнать, что делается дома.
Три фунта языка и три фунта сосисок.
Несмотря на негодование пожилой женщины, которую он обслуживал, Питер стал
взвешивать мне язык. Когда он протянул мне пакеты, она сердито сказала:
- Небось если бы я была молода и улыбнулась тебе, ты и меня обслужил бы без
очереди.
- Она мне не улыбалась, - ответил Питер.
Он глянул на отца и вручил мне еще один пакет - поменьше.
- Подарок вашим родным, - тихо сказал он. Даже не поблагодарив его, я схватила
пакет и пустилась бежать.
Говорят, что бегают только дети и воры. Я бежала всю дорогу до дому. Мои
родители сидели на скамейке с опущенными головами. Подбежав, я взяла руку отца и
прижала ее к своим мокрым щекам. Потом села рядом. Мы молчали. Что можно было
сказать?
После этого мне все стало безразлично. Все, что придавало жизни интерес -
чистота белья, каждодневные походы за продуктами, тихая мастерская, - все утратило
смысл, хотя и не исчезло, как синяки на теле, которые, светлея, не исчезают, но оставляют
на своем месте болезненное затвердение.
Сестра умерла в конце лета. Осенью непрерывно шли дожди. У меня уходила уйма
времени на просушку белья в кухне. Я перевешивала сырые вещи поближе к огню, пока
они не заплесневели, но приходилось все время следить, чтобы их и не подпалило пламя.
Узнав о смерти Агнесы, Таннеке и Мария Тинс отнеслись ко мне с сочувствием. В
течение нескольких дней Таннеке старалась сдерживать раздражение, но вскоре опять
начала прикрикивать на меня и подолгу дуться. И мне же приходилось к ней
подольщаться. Мария Тинс выражала свое сочувствие главным образом тем, что
одергивала Катарину, когда та принималась меня бранить. Сама Катарина словно и не
слыхивала о смерти моей сестры - во всяком случае, делала такой вид. Срок родов
приближался, и, как предсказала Таннеке, она большую часть времени проводила в
постели, поручив Иоганна заботам Мартхе. Малыш уже научился ходить, и за ним
требовался глаз да глаз.
Девочки вообще не знали, что у меня была сестра, и я не считала нужным говорить
им, что она умерла. Только Алейдис как будто заметила, что со мной что-то творится. Она
иногда садилась рядом и плотно прижималась ко мне, как щенок, который хочет согреться
у теплого бока матери. И эта безыскусная ласка согревала мне душу.
Как-то Корнелия вышла во дворик, когда я там развешивала белье, и протянула мне
старую куклу.
- Мы больше с ней не играем, - заявила она. - Даже Алейдис не играет. Хочешь,
отдай ее своей сестре.
Она смотрела на меня широко открытыми невинными глазами, и я поняла, что она
прослышала о смерти Агнесы.
У меня сжалось горло.
- Спасибо, не надо, - с трудом выговорила я. Корнелия улыбнулась довольной
улыбкой и убежала.
Мастерская оставалась пустой. Хозяин не начинал работу над новой картиной.
Большей частью его не было дома. Он или уходил в Гильдию, или сидел в харчевне своей
матери по другую сторону площади. Я по-прежнему убиралась в мастерской, но мне это
больше не доставляло радости - просто еще одна комната, в которой надо протереть
пыль и вымыть пол.
Когда я бывала в мясном ряду, мне было трудно встречать взгляд Питера-младшего.
Его доброе отношение меня тяготило. Я должна была бы платить ему тем же, но не могла.
Я должна была бы чувствовать себя польщенной, но не чувствовала. Я не нуждалась в его
внимании. Я теперь предпочитала, чтобы меня обслуживал его отец, который меня
поддразнивал, но ничего от меня не требовал, кроме похвалы его мясу. В ту осень мы ели
очень хорошее мясо.
Иногда по воскресеньям я ходила к Франсу на фабрику и звала его пойти со мной
навестить родителей. Дважды он внял моим просьбам. И его приход немного отвлек отца
и матушку от горьких воспоминаний. Еще год назад у них в доме было трое детей -
теперь не было ни одного. Когда приходили мы с Франсом, это напоминало им прежние
лучшие времена. Однажды матушка даже засмеялась. Хотя тут же осуждающе покачала
головой.
- Господь наказал нас за то, что мы не ценили свое счастье, - сказала она. - Мы
не должны об этом забывать.
Мне становилось трудно навещать родителей. За те недели, что мы были разделены
карантином, их дом стал мне почти чужим. Я начала забывать, где у матушки лежало что,
какой плиткой был отделан очаг, как освещались комнаты в разное время дня. Прошло
всего несколько месяцев, и я уже лучше знала дом на Ауде Лангендейк, чем свой
собственный.
Франсу визиты домой давались особенно тяжело. После долгой и тяжелой рабочей
недели ему хотелось развлечься, хотелось смеяться и шутить. Или хотя бы выспаться.
Наверное, я уговаривала его ходить к родителям в надежде, что у нас все станет как
прежде. Но это была тщетная надежда. После несчастного случая с отцом радость
покинула нашу семью.
В одно из воскресений, вернувшись от родителей, я услышала стоны Катарины: у
нее начались роды. Я заглянула в большую залу. Там было темнее, чем обычно: нижние
ставни были закрыты, чтобы ей было спокойнее. С Катариной были Мария Тинс, Таннеке
и акушерка. Увидев меня, Мария Тинс сказала:
- Поди найди девочек - я отослала их играть на площадь. Осталось недолго.
Возвращайтесь через час.
Я с радостью ушла из дома. Катарина стонала и кричала, и мне было неловко ее
подслушивать. К тому же она и не захотела бы, чтобы я была рядом.
Я стала искать девочек в их любимом месте - на Скотном рынке за углом нашей
улицы. Они играли в камушки и гонялись друг за другом. Малыш Иоганн то ковылял за
ними на своих неустойчивых ножках, то полз на коленях. Нам бы в воскресенье не
позволили таких игр, но у католиков свои взгляды.
Устав, Алейдис подошла и села рядом со мной.
- Скоро у мамы родится ребеночек? - спросила она.
- Твоя бабушка сказала, что скоро. Вот еще немного подождем и пойдем на него
посмотреть.
- А папа обрадуется?
- Наверно.
- Может быть, он теперь станет рисовать быстрее?
На это я не ответила. Девочка повторяла слова матери. Мне не хотелось поощрять
этот разговор.
Когда мы вернулись домой, хозяин стоял в дверях.
- Папа! - закричала Корнелия. - Какая у тебя шляпа!
Девочки подбежали к отцу и стали подпрыгивать, пытаясь сдернуть с него за
свисающие ленточки ватную шляпу отцовства. У него был одновременно гордый и
смущенный вид. Это меня удивило: он уже пять раз становился отцом и должен был бы к
этому привыкнуть. Чего ему смущаться?
Ведь это Катарина хочет, чтобы у них было много детей, догадалась я. А он
предпочел бы быть один у себя в мастерской.
Но, наверное, это не совсем так. Я знала, откуда берутся дети. У него была своя
роль, и он, наверное, выполнял ее достаточно охотно. Как ни вздорна была Катарина, я
часто видела, как он смотрит на нее, трогает за плечо, говорит с ней ласковым голосом.
Мне не нравилось представлять его мужем и отцом. Мне больше нравилось думать о
том, как он работает один в мастерской. И не совсем один - тут же была и я.
- У вас появился еще один братишка, девочки, - сказал он. - Его зовут
Франциск. Хотите на него посмотреть?
И он повел их в дом, а я осталась на улице с Иоганном на руках.
Таннеке открыла нижние ставни в окнах большой залы и высунулась наружу.
- С госпожой все в порядке? - спросила я.
- Само собой. Все эти стоны и крики - одна видимость. Она выщелкивает детей,
как горох из стручка. Поднимайся сюда - хозяин хочет вознести благодарственную
молитву.
Мне не очень хотелось, но не могла же я отказаться помолиться вместе с ними. То
же самое сделали бы и протестанты после благополучного разрешения от бремени. Я
пришла с Иоганном в большую залу, где было теперь гораздо светлее и полно народу. Я
опустила Иоганна на пол, и он заковылял к сестрам, которые стояли вокруг постели.
Гардины были отдернуты, и Катарина лежала в постели, держа на руках новорожденного.
У нее был утомленный вид, но лицо лучилось счастьем - что с ней случалось очень
редко. Хозяин стоял возле нее и смотрел на своего новорожденного сына. Алейдис
держалась за его руку. Таннеке и акушерка убирали тазы и окровавленные простыни, а
новая няня уже дожидалась у постели.
Мария Тинс пришла из кухни с подносом, на котором стояло вино и три бокала, и
поставила поднос на столик. Хозяин отпустил руку Алейдис, отошел от постели, и они с
Марией Тинс встали на колени. Таннеке и акушерка бросили свои дела и тоже встали на
колени. Затем на колени встали няня, дети и я. Лисбет заставляла Иоганна сесть на пол, но
он вырывался и плакал. Хозяин произнес молитву, благодаря Бога за благополучное
рождение Франциска и за то, что он сохранил здоровье Катарины. Он добавил еще
несколько католических фраз на латыни, которых я не поняла. Но это было не важно -
мне было приятно слушать его тихий спокойный голос.
Когда молитва закончилась, Мария Тинс налила вино в три бокала и они втроем
выпили за здоровье младенца. После этого Катарина отдала младенца кормилице, которая
тут же приложила его к груди.
Таннеке махнула мне рукой, и мы пошли на кухню приготовить ужин для девочек и
акушерки - копченую селедку с хлебом.
- Теперь начнем готовиться справлять праздник рождения ребенка, - сказала
Т
...Закладка в соц.сетях
