Жанр: Фантастика
Девушка с жемчужиной
...тебе и пришлось увидеть что-то новое.
Она сидела в мягком кресле и курила трубку. Сжимавшие мундштук зубы были
коричневыми, а пальцы запачканы чернилами. В остальном она была безукоризненно
опрятна - и черное платье, и кружевной воротник, и накрахмаленный белый капор. Хотя
ее морщинистое лицо казалось суровым, в глазах притаилась улыбка.
Она была из тех старух, которые, представляется переживут всех своих детей.
Это мать Катарины, вдруг подумала я. И дело не в том, что у нее тот же цвет глаз и
что из-под капора у нее, так же как у ее дочери, выбивается кудрявый локон - только
совсем седой. Она держится как человек, привыкший руководить уступающими ей в уме
людьми - такими, как Катарина. Я поняла, почему меня привели к ней, а не к ее дочери.
Она, казалось, смотрела на меня не очень внимательно, но ее глаза явно замечали
все. Когда она прищурилась, я почувствовала, что она прочитала мои мысли. И я
повернула голову так, чтобы оборки капора закрыли мое лицо.
Мария Тинс с усмешкой затянулась.
- Правильно, девушка. Держи свои мысли при себе. Значит, ты будешь служить у
моей дочери. Она пошла по магазинам. Таннеке покажет тебе дом и объяснит, в чем будут
заключаться твои обязанности.
Я кивнула:
- Хорошо, сударыня.
Таннеке, стоявшая рядом с креслом, в котором сидела старуха, прошла мимо меня к
двери. Я последовала за ней, ощущая на спине проницательный взгляд Марии Тинс. И
опять услышала смешок.
Таннеке сначала повела меня в заднюю часть дома, где располагались кухня и
прачечная, а также две кладовки. Из прачечной дверь вела во внутренний дворик,
завешанный сохнущим бельем.
- Для начала тебе надо будет все это выгладить, - сказала Таннеке.
Я ничего не ответила, хотя, на мой взгляд, солнце еще не успело как следует
выбелить белье.
Потом она повела меня обратно в дом и показала в одной из кладовок люк с
лестницей, которая вела под пол.
- Здесь ты будешь спать, - объявила она. - Брось вниз свои вещи - разберешься
с ними потом.
Я неохотно бросила узелок в темную яму, вспомнив при этом, как мы с Франсом и
Агнесой бросали камушки в канал в поисках таящихся там чудовищ. Узелок с глухим
стуком упал на земляной пол. У меня было такое чувство, будто я - яблоня, с которой
упало драгоценное для нее яблоко.
Затем мы с Таннеке опять пошли по коридору, куда выходили двери всех комнат,
которых было гораздо больше, чем у нас дома. Рядом с "комнатой с распятием" где
сидела Мария Тинс, находилась комната поменьше, там стояли детские кровати, ночные
горшки, маленькие стулья и столик, загроможденный чашками и тарелками,
подсвечниками, щипцами для снятия нагара со свечей, и безо всякого порядка валялась
детская одежда.
- Здесь спят девочки, - пробормотала Таннеке, видимо, немного устыдившись
открывшегося мне беспорядка.
Она пошла дальше по коридору и открыла дверь в большую комнату, в окна лился
свет с улицы, падая на красную и белую плитку, которой был вымощен пол.
- Большая зала, - проговорила Таннеке. - Здесь спят господин с госпожой.
Постель была завешена зеленым шелковым пологом. В комнате была и другая
мебель - большой шкаф, инкрустированный черным деревом, пододвинутый к окнам
стол из белого дерева и расположенные вокруг него кожаные стулья. И опять меня
поразило множество картин. Я насчитала девятнадцать. Большинство, были, видимо,
портретами членов обеих семей. Еще была картина, изображавшая Деву Марию, и другая,
на которой один из трех царей поклонялся младенцу Иисусу. Я с какой-то неловкостью
смотрела на обе картины. - Теперь пошли наверх, - сказала Таннеке и, приложив к
губам палец, стала подниматься по крутой лестнице Я старалась ступать совсем
неслышно, Поднявшись на площадку, я увидела закрытую дверь. За ней царила, тишина.
Значит, он там.
Я стояла, глядя на дверь и не смея шевельнуться - вдруг он сейчас выйдет?
Таннеке наклонилась ко мне и прошептала на ухо:
- Здесь ты будешь убираться. Молодая госпожа объяснит тебе как. А здесь, - она
показала на несколько дверей, ведущих на заднюю половину дома, - комнаты моей
хозяйки. Там разрешается убираться только мне.
Мы тихонько спустились вниз. Заведя меня в прачечную, Таннеке сказала:
- Ты будешь стирать белье для всей семьи.
Она кивнула на большую кучу грязного белья. Надо же столько скопить! С этим
быстро не управишься.
- В кухне есть бак для воды, но для стирки будешь приносить воду из канала - она
здесь достаточно чистая.
- Таннеке, - тихим голосом спросила я, - неужели ты все это делала одна - и
готовила, и убиралась, и стирала белье на весь дом?
Это был правильный подход.
- Еще и за продуктами иногда ходила, - ответила Таннеке, раздуваясь от гордости
за свое прилежание. - Конечно, за продуктами в основном ходит молодая госпожа, но
она, когда беременна, не может выносить запаха сырого мяса или рыбы. А беременна она,
- добавила Таннеке шепотом, - почти всегда. Тебе тоже придется ходить за мясом и
рыбой.
И с этими словами она ушла, оставив меня в прачечной. Включая меня, в доме
теперь жило десятеро, один из них маленький ребенок, который пачкает больше белья,
чем все остальные. Мне придется стирать каждый день, от мыла и воды у меня
потрескаются руки, лицо покраснеет от пара, спина будет болеть от тяжелого мокрого
белья, а локти будут в ожогах от утюга. Но я здесь новая служанка, и я молода:
естественно, что на меня свалят самую тяжелую работу.
Белье, прежде чем его стирать, надо было замочить и оставить на сутки. В кладовке,
из которой открывался люк в подвальную комнатку, я нашла два оловянных ведерка и
медный чайник. Я взяла ведра и пошла по длинному коридору к выходу.
Девочки все еще сидели на скамейке. Теперь мыльные пузыри пускала Лисбет, а
Мартхе кормила малыша размоченным в молоке хлебом. Корнелия и Алейдис гонялись за
мыльными пузырями. Когда я появилась в дверях, они все остановились и выжидающе
уставились на меня.
- Ты - новая служанка, - заявила рыжая девчонка.
- Правильно, Корнелия.
Та подобрала на земле камушек и швырнула его через дорогу в канал. На руке у нее
были длинные царапины - видно, она приставала к кошке.
- Где ты будешь спать? - спросила Мартхе, вытирая о фартук мокрые от молока
руки.
- В подвале.
- Нам там нравится, - сказала Корнелия. - Пошли туда играть!
Она побежала в дом, но, увидев, что за ней никто не пошел, вернулась, надув губы.
- Алейдис, - сказала я, протягивая руку самой маленькой девочке, - ты мне
покажешь, где у вас берут из канала воду?
Она взяла мою руку и посмотрела на меня снизу вверх. У нее были серые, похожие
на две новые блестящие монеты глаза. Мы перешли улицу. Корнелия и Лисбет потянулись
за нами. Алейдис подвела меня к ступенькам, которые спускались к воде. Мы посмотрели
вниз, и я крепче сжала ее руку, как раньше делала, стоя у края воды с Франсом или
Агнесой.
- Отойди от края, - сказала я Алейдис. Та послушно сделала шаг назад. Но когда я
стала спускаться с ведрами по ступенькам, Корнелия пошла следом за мной.
- Ты поможешь мне нести воду, Корнелия? Если нет, ступай наверх к сестрам.
Она посмотрела на меня и сделала самое худшее, что я могла от нее ожидать. Если
бы она надулась или крикнула что-нибудь, я бы знала, что одержала верх. Но она
засмеялась.
Я размахнулась и залепила ей оплеуху.
Ее лицо покраснело. Но она не заплакала. Однако побежала вверх по ступенькам.
Алейдис и Лисбет смотрели на меня сверху серьезными глазами.
Вот так же у меня сложатся отношения с ее матерью, невольно подумала я. Только
той я не осмелюсь дать пощечину.
Я наполнила ведра и понесла их наверх. Корнелии там не было. Мартхе все еще
сидела с Иоганном на руках. Я отнесла одно ведро на кухню, разожгла плиту, наполнила
чайник и поставила его на огонь. Когда я вышла на улицу, Корнелия опять была там. Одна
щека у нее все еще была красной. Девочки запускали волчок по серо-белым плиткам. Ни
одна из них не взглянула на меня. Ведра, которое я оставила снаружи, нигде не было. Я
посмотрела на канал и увидела, что оно плавает там вверх дном и что мне его не достать.
- Да, на тебя управу не сразу найдешь, - пробормотала я и стала оглядываться -
не валяется ли поблизости палка, которой можно выудить ведро?
Я опять набрала воды в первое ведро и понесла его в дом, повернув голову так,
чтобы девочкам не было видно моего лица. Поставила ведро на плиту рядом с чайником,
взяла метлу и опять вышла на улицу.
Корнелия бросала в ведро камни, вероятно, надеясь его утопить.
- Если сейчас же не перестанешь, я тебя опять стукну.
- А я скажу маме. Служанкам не положено нас стукать.
Корнелия запустила в ведро еще одним камешком.
- Хочешь, я скажу твоей бабушке, что ты сделала?
На лице Корнелии мелькнул испуг, и она бросила на землю собранные камни.
Со стороны ратуши по каналу плыл баркас. Я узнала человека, управлявшегося с
шестом, - я видела его утром, когда он вел баркас, полный кирпичей и низко осевший в
воду. Сейчас баркас шел гораздо легче. Его хозяин улыбнулся мне.
- Пожалуйста, сударь, - покраснев, попросила я, - вы не поможете мне выловить
это ведро?
- А, теперь, когда тебе от меня что-то нужно, ты на меня смотришь! А раньше не
хотела!
Корнелия с любопытством за мной наблюдала.
- Я не могу достать его отсюда. Может, вы...
Лодочник перегнулся через борт, выловил ведро, вылил из него воду и протянул
мне. Я сбежала по ступенькам и протянула руку за ведром.
- Большое спасибо! Я вам очень благодарна.
Но он не выпускал ведро из рук.
- И это все? А поцелуй?
Он протянул другую руку и ухватил меня за рукав. Я вырвала у него ведро.
- В другой раз, - сказала я с напускным кокетством. Вообще-то это у меня плохо
получалось.
- Тогда я каждый раз буду высматривать в этом месте ведро, дорогуша. - Он
подмигнул Корнелии. - И причитающийся за него поцелуй.
Он взял шест и поплыл дальше.
Поднимаясь по ступенькам, я увидела, как в среднем окне второго этажа мелькнула
какая-то тень. Это была его комната. Я вгляделась, но ничего не увидела, кроме
отражавшегося в стекле неба.
Катарина вернулась, когда я стала снимать с веревок высохшее белье. Сначала я
услышала, как в прихожей звякают ее ключи. Большая связка ключей свисала у нее с
пояса, звякая при каждом ее движении. Мне казалось, что они ей очень мешали, но
Катарина носила их с гордостью. Потом я услышала ее голос на кухне. Она резким тоном
отдавала приказания Таннеке и мальчику, который принес ее покупки из магазинов.
Я продолжала снимать с веревок и складывать простыни, наволочки, скатерти,
салфетки, носовые платки, воротники и капоры. Их развесили небрежно, как следует не
расправив. И отдельные места остались сырыми. И предварительно не встряхнули, так что
на белье было полно складок, которые придется долго разглаживать. Эта работа займет у
меня чуть ли не весь день.
В дверях появилась Катарина. У нее был разомлевший от жары и усталый вид, хотя
солнце светило еще не в полную силу. Блузка некрасиво сбилась у нее под горлом, поверх
синего платья был надет сильно измятый зеленый халат. На ней не было капора, и
заколотые в пучок белокурые локоны упорно выбивались из-под гребней.
Мне казалось, что ей лучше всего было бы спокойно посидеть на берегу канала,
глядя на воду, которая ее освежит и успокоит.
Я не знала, как себя с ней вести: я раньше не работала служанкой, и у нас в доме
тоже никогда не было служанки. На нашей улице никто не держал слуг. Это нашим
соседям было не по карману. Я положила собранное белье в корзину, потом
поздоровалась с ней:
- Доброе утро, сударыня.
Она нахмурилась, и я поняла, что мне надо было дождаться, когда она заговорит
первой.
- Таннеке показала тебе дом?
- Да, сударыня.
- Значит, тебе понятны твои обязанности? Так будь добра их выполняй.
Она замолчала, словно не зная, что еще сказать, и я вдруг поняла, что она так же
мало знает, как вести себя со служанкой, как я не знаю, как вести себя с хозяйкой.
Таннеке, наверное, приучала к домашней работе Мария Тинс, и она в первую очередь
выполняла приказания старухи.
Видно, мне придется помогать Катарине - только так, чтобы она этого не заметила.
- Таннеке сказала, что, кроме стирки и глажки, мне надо будет ходить на рынок за
мясом и рыбой, сударыня, - подсказала я.
Катарина оживилась:
- Да, она сходит туда с тобой, когда ты кончишь гладить. А потом будешь каждый
день ходить на рынок сама. И выполнять другие мои поручения, - добавила она.
- Хорошо, сударыня.
Я помолчала и, видя, что она больше ничего не собирается мне сказать, потянулась,
чтобы снять с веревки мужскую рубашку.
При виде рубашки Катарина вспомнила, что еще мне надо сказать.
- Завтра, - объявила она, когда я принялась складывать рубашку, - я покажу тебе
комнату на втором этаже, которую тебе надо будет убирать. Пораньше - с самого утра.
И она ушла, не дожидаясь ответа.
Я занесла в дом белье, нашла утюг, почистила его и поставила нагреваться на огонь.
Не успела я начать гладить, как появилась Таннеке и вручила мне корзину для покупок.
- Сейчас пойдем к мяснику, - сказала она. - Мне нужно мяса на обед.
До этого я слышала, как на кухне звякают кастрюли и сковородки.
У порога я увидела на скамейке Катарину, Лисбет и спящего в коляске Иоганна.
Катарина расчесывала волосы Лисбет и искала у нее в голове вшей. Рядом сидели
Корнелия и Алейдис и что-то шили.
- Нет, Алейдис, - сказала Катарина, - так ничего не выйдет - надо туже
натягивать нитку. Покажи ей, Корнелия.
Я и не думала, что увижу такую мирную домашнюю сцену.
С канала прибежала Мартхе:
- Вы идете за мясом? Можно я тоже с ними пойду, мама?
- Только держись рядом с Таннеке и слушайся ее. Я была рада, что Мартхе идет с
нами. Таннеке все еще разговаривала со мной очень сдержанно, а Мартхе была веселой и
живой девочкой и помогла нам в общении.
Я спросила Таннеке, сколько лет она работает на Марию Тинc.
- Уже давно, - ответила она. - Я к ней поступила еще до того, как молодой
хозяин женился на Катарине и они поселились в этом доме. Я начала работать примерно в
твоем возрасте... Сколько тебе лет?
- Шестнадцать.
- А мне было четырнадцать, - с торжеством сказала Таннеке. - Я здесь
проработала полжизни.
На мой взгляд, этим не стоило гордиться. Изнуренная работой, она выглядела
гораздо старше своих двадцати восьми лет.
Мясной ряд помещался за ратушей - к юго-западу от Рыночной площади. Испокон
веку в нем было тридцать две палатки - по числу потомственных мясников в Делфте.
Здесь было полно женщин - домохозяек и служанок, которые выбирали, торговались и
покупали мясо для своих семей. Немало было и мужчин, разносивших по прилавкам
туши. Опилки, которыми был посыпан пол, впитывали кровь и прилипали к подошвам и
подолам платьев. В воздухе стоял запах крови, от которого мне всегда становилось дурно,
хотя одно время я ходила сюда каждую неделю и, казалось бы, должна была к нему
привыкнуть. Но все же мне было приятно оказаться в привычном месте. Когда мы шли
между палатками, мясник, у которого мы покупали мясо до несчастного случая с отцом,
окликнул меня. Я ему улыбнулась, обрадовавшись знакомому лицу. Эта была моя первая
улыбка за этот день.
За одно утро мне пришлось узнать так много незнакомых людей и увидеть так много
незнакомых вещей, - и все это вдали от всего, к чему я привыкла. Раньше, если я
встречала незнакомого человека, это было в кругу семьи и соседей. Если я шла в
незнакомое место, со мной был Франс или родители и мне не было страшно. Новое
вплеталось в старое, как нитки при штопке носка.
Франс сказал мне вскоре после того, как он начал свой курс обучения на фабрике,
что он чуть не убежал оттуда - и не потому, что работа была тяжелой, но потому, что он
устал день за днем видеть непривычное окружение и чужие лица. Его заставило остаться
только то, что отец отдал за его обучение все сбережения и, если бы он вернулся домой,
тут же отправил бы его обратно. А если убежать куда-нибудь подальше, там все будет еще
более непривычным и чужим.
- Я приду с вами поболтать, когда буду одна, - шепнула я мяснику и побежала
догонять Таннеке и Мартхе.
Они остановились около лавки шагах в десяти от нашей. Тамошний мясник был
красивым мужчиной с седеющими русыми волосами и ярко-голубыми глазами.
Я старалась смотреть ему в лицо, но невольно глянула вниз на его забрызганный
кровью фартук. Наш мясник всегда обслуживал покупателей в чистом фартуке, меняя его,
как только на нем появлялись пятна крови.
- Питер, это Грета, - сказала Таннеке. - Теперь она будет ходить за мясом для
нас, а ты, как всегда, будешь записывать это на наш счет.
- Ладно, - сказал Питер, оглядев меня таким взглядом, словно я была упитанной
курочкой, которую он собирался зажарить. - А что ты хочешь купить сегодня, Грета?
Я вопросительно посмотрела на Таннеке.
- Четыре фунта отбивных и фунт языка, - распорядилась она.
Питер улыбнулся.
- Что скажете об этом кусочке, барышня? - обратился он к Мартхе. - Правда
ведь у меня самый вкусный язык в Делфте?
Мартхе кивнула и хихикнула, окидывая взглядом выложенные на прилавке куски
мяса, отбивные, языки, свиные ножки и сосиски.
- Ты еще поймешь, Грета, что у меня лучшее мясо и самые справедливые цены на
всем рынке, - заметил Питер, взвешивая язык. - Тебе на меня жаловаться не придется.
Я поглядела на его фартук и судорожно сглотнула. Питер положил мясо и язык в
корзину, которая висела у меня на руке, подмигнул и повернулся к следующему
покупателю.
Затем мы пошли в рыбный ряд, который находился рядом с мясным. Над
прилавками кружили чайки, дожидаясь рыбных голов и внутренностей, которые продавцы
выбрасывали в канал. Таннеке познакомила меня с продавцом рыбы - тоже совсем не
похожим на нашего. Мне предстояло один день покупать мясо, а другой - рыбу.
Уходя с рынка, я подумала, что мне страшно не хочется возвращаться к ним в дом, к
скамейке, на которой сидела Катарина с детьми. Мне хотелось пойти к матушке и вручить
ей корзину, полную отбивных. Мы уже много месяцев не пробовали мяса.
Когда мы вернулись, Катарина расчесывала волосы Корнелии. На меня они не
обратили никакого внимания. Я помогла Таннеке с обедом, переворачивала куски мяса на
сковороде, приносила посуду для стола в большую залу, нарезала хлеб. Когда мясо было
готово, девочки зашли в дом. Мартхе стала помогать Таннеке в кухне, а остальные
уселись за стол в большой зале. Я положила язык в бочку для мяса, стоявшую в одной из
кладовок, - Таннеке оставила его на столе, и я едва успела выхватить его из когтей
подкравшейся кошки. И тут с улицы вошел он и остановился в дверях в конце длинного
коридора. На нем был плащ и шляпа. Я замерла, а он тоже на мгновение остановился в
дверях. Свет падал на него со спины, и мне не было видно, смотрит ли он на меня. Через
секунду он зашел в большую залу.
Таннеке и Мартхе прислуживали за столом, а меня заставили сидеть с Иоганном в
комнате распятого Христа. Когда обед окончился, Таннеке пришла ко мне, и мы ели и
пили то же, что и наши хозяева, - отбивные, сельдерей, хлеб и пиво в кружках. Хотя
мясо у Питера было ничем не лучше того, что мы покупали у своего мясника, мне оно
показалось ужасно вкусным - ведь я так давно его не пробовала. Хлеб был ржаной, из
самой дорогой муки, и пиво не было разбавлено. За обедом я не прислуживала за столом и
поэтому не видела его. Иногда до меня доносился его разговор с Марией Тинс. По их тону
было ясно, что они отлично ладят.
После обеда мы с Таннеке собрали и вымыли посуду, затем подтерли полы в кухне и
кладовке. Стены в кухне и прачечной были отделаны белым кафелем, а плита - белоголубыми
делфтскими изразцами, на которых были изображены в одном углу птички, в
другом - кораблики, в третьем - солдаты. Я внимательно рассмотрела плитки, но среди
них не было разрисованных моим отцом.
Остаток дня я гладила белье в прачечной комнате, лишь иногда останавливаясь,
чтобы принести еще охапку, подбросить полено-другое в огонь или выйти во дворик,
чтобы немножко остыть. Девочки играли то в доме, то на улице, иногда заходили
посмотреть на меня и пошевелить кочергой дрова в очаге. Потом они принялись дразнить
Таннеке, которая заснула на кухне и у ног которой ползал Иоганн. Меня они не трогали -
видно, боялись, что я их отхлещу по щекам. Корнелия смотрела на меня исподлобья и не
задерживалась в прачечной комнате больше чем на пару минут, но Лисбет и Мартхе взяли
выглаженное белье и отнесли его в шкаф, который стоял в большой зале. Там на кровати
спала их мать.
- Весь последний месяц беременности, - сообщила мне Таннеке, - она проведет
в постели, обложившись подушками.
Мария Тинс после обеда ушла к себе наверх. Но потом мне показалось, что я слышу
ее шаги в коридоре, и, подняв глаза, увидела, что она стоит в дверях и наблюдает за мной.
Она ничего не сказала, так что я продолжала гладить, словно ее тут нет. Вскоре я заметила
краешком глаза, что она кивнула и пошла прочь. У него наверху был гость - я слышала,
как по лестнице поднимались, разговаривая, двое мужчин. После, когда они спустились, я
выглянула из-за двери и посмотрела им вслед. Гость был дородный мужчина, а на шляпе
длинное белое перо.
Когда стало темно, зажгли свечи. И мы с Таннеке поужинали с детьми в комнате с
распятием хлебом с сыром и пивом. Остальные ужинали в большой зале. Они ели язык. Я
села спиной к сцене распятия. За этот день я так устала, что у меня путались мысли в
голове. Дома мне приходилось работать не меньше, но я никогда так не уставала: это ведь
был чужой дом, мне все было внове, и я все время нервничала. Дома мы часто смеялись с
мамой, Агнесой или Франсом. Здесь обмениваться шутками мне было не с кем.
Я все еще не видела подвальную каморку, где мне предстояло спать. Теперь я туда
спустилась, взяв с собой свечу, но от усталости не стала разглядывать комнату. Найдя
кровать с одеялом и подушкой и оставив люк открытым, чтобы поступал свежий воздух, я
сняла башмаки, капор, фартук и платье, наскоро помолилась и легла в постель. Я уже
собралась задуть свечу, когда увидела висевшую у меня в ногах картину, и так и
подскочила. Сон как рукой сняло. Картина была поменьше той, что висела в комнате с
распятием, но тоже изображала Христа и производила еще более гнетущее впечатление.
Христос на ней страдальчески закинул голову, а Мария Магдалина смотрела на него,
выпучив глаза. Я прилегла, не в силах отвести от нее глаз. Как я буду спать в комнате, где
висит такая картина? Мне хотелось снять ее со стены, но я не осмелилась. Наконец я
задула свечу - не стоило жечь ее понапрасну в свой первый день в новом доме - и легла
на спину, вперив глаза в то место, где, как я знала, висела картина.
Несмотря на усталость, я плохо спала в ту ночь, часто просыпалась и смотрела в
сторону картины. Хотя в темноте ничего не было видно, картина во всех подробностях
запечатлелась у меня в уме. Когда стало светать и опять проступили ее очертания, у меня
появилось чувство, что Божья Матерь смотрит прямо на меня.
Встав на следующее утро, я старалась не смотреть на картину и вместо этого стала в
тусклом свете, идущем из кладовки, разглядывать мебель в своей подвальной
комнатушке. Особенно разглядывать было нечего - несколько обитых гобеленом стульев
громоздились в углу, в другом углу было еще несколько сломанных стульев, на стене
висело зеркало, и на полу, прислоненные к стене, стояли еще две картины - это были
натюрморты. Интересно, заметят ли хозяева, если я повещу вместо распятия натюрморт?
Корнелия, конечно, заметит и скажет матери.
Я не знала, как относится Катарина - и прочие - к тому, что я протестантка.
Странно, что я сама в первым раз об этом задумалась. Мне никогда раньше не
приходилось бывать в окружении католиков.
Я повернулась к картине спиной и полезла вверх по лестнице. Из передней части
дома доносилось звяканье ключей на поясе Катарины. Я пошла ее искать. Она двигалась
медленно, как бы в полусне, но, увидев меня, выпрямилась и постаралась взять себя в
руки. Она повела меня наверх, медленно одолевая ступеньки и держась за перила, чтобы
подтягивать отяжелевшее тело.
Дойдя до двери мастерской, она долго искала в связке ключ и затем отперла
комнату. В ней было темно - все ставни были закрыты. Я видела только смутные
очертания предметов в свете, проникавшем в щелочки ставен. В комнате стоял чистый
резкий запах льняного масла, который напомнил мне о том, как пахла одежда отца, когда
он вечером возвращался с фабрики. В этом запахе как бы смешивались запах дерева и
свежескошенного сена.
Катарина стола у порога. Я тоже не осмеливалась войти в мастерскую раньше ее.
После неловкой паузы она приказала:
- Открой ставни. Но не на левом окне - только на дальнем и среднем. И в среднем
окне опусти нижнюю раму.
Я пошла через комнату к среднему окну, обойдя по дороге мольберт и стоявший
против него стул, и опустила нижнюю раму. Потом распахнула ставни. Я не стала
смотреть на картину, стоявшую на мольберте, решив, что этого не стоит делать в
присутствии Катарины.
К правому окну был придвинут стол, а в углу комнаты стоял кожаный стул. На его
спинке и сиденье был тисненый узор из листьев и желтых цветов.
- Ничего там не двигай, - напомнила мне Катарина. - Он это рисует.
Даже стоя на цыпочках, я не могла достать до верхней рамы и ставен. Придется
влезть на стул, но мне не хотелось этого делать на глазах у Катарины. Она стояла в
дверях, как бы дожидаясь, когда сделаю какую-нибудь ошибку, и это меня нервировало.
Что же делать?
Меня выручил Иоганн, который громко заплакал внизу. Катарина переминалась с
ноги на ногу. Видя, что я стою неподвижно, она в конце концов дернула плечом и пошла к
ребенку. Тут я быстро подтащила стул к окну, осторожно встала на его деревянный
каркас, подняла верхнюю раму, высунулась и распахнула ставни. Поглядев вниз, я
увидела Таннеке, которая мыла кафельную площадку перед парадной дверью. Она меня
не видела, но кошка, которая осторожно ступала по мокрым плиткам позади нее,
остановилась и подняла голову.
Я опустила нижнюю раму, открыла нижние ставни и слезла со стула. И вдруг
...Закладка в соц.сетях
