Жанр: Фантастика
Царица проклятых Хроники вампиров 3.
... Дэниел перерезал горло извивающейся крысе, и в хрустальный бокал
полилась струя крови.
- Фокус Лестата, - объяснил он, рассматривая содержимое бокала на свет.
Арман неподвижно сидел у камина, молча наблюдая, как Дэниел любовно подносит к
губам рубиновую кровь.
Хайман вернулся в черное ночное небо, взлетел еще выше и устремился прочь от
городских огней.
"Миль, ответь мне! Дай знать, где ты!"
Неужели Мать и его поразила своим холодным яростным лучом? Или он до такой
степени поглощен скорбью по Джесс, что никого и ничего не слышит? Бедняжка Джесс,
ослепленная чудесами и в мгновение ока поверженная каким-то юнцом, прежде чем кто-либо
успел вмешаться и предотвратить несчастье.
"Дочь Маарет! Моя дочь!"
Хайман боялся того, что мог увидеть, боялся того, что не осмеливался даже попытаться
изменить. А если допустить, что друид попросту слишком силен для него сейчас? Возможно,
он тщательно скрывает от посторонних глаз себя и свою подопечную. Либо все так и есть,
либо Царица сделала, что хотела, и все уже кончено.
ДЖЕСС
Как здесь тихо. Она лежала на прочной и мягкой кровати, и ее тело больше походило
на тряпичную куклу. Она могла поднять руку, но рука тут же падала вновь, и она
по-прежнему ничего не видела - только что-то туманное, призрачное, но и это вполне могло
быть иллюзией.
Взять, например, лампы - древние глиняные лампы в форме рыб, наполненные
каким-то душистым маслом. В комнате пахло, как в похоронном бюро.
Джесс вновь охватил страх: она умерла и теперь, запертая в плоть, полностью оторвана
от мира. Что это за звук? Ножницы! Ей подстригали волосы, но ощущение отдавалось во
всем теле.
Кто-то резким движением вырвал одинокий волосок на ее лице - один из тех
противных волосков, что вечно растут там, где не нужно, и так раздражают женщин. Потом
кто-то тщательно привел в порядок ногти на ее руках. Неужели ее собираются положить в
гроб? А зачем бы еще стали так заботился о ней?
Но боль вдруг вернулась - по спине словно ток пробежал, - и она закричала. И поняла,
что находится в той же комнате, где несколько часов назад лежала в той же постели с
поскрипывающими цепями.
Она услышала чей-то вздох. Она напрягла зрение, но увидела только лампы. И тусклую
фигуру у окна. На нее смотрела Мириам.
- Где? - спросил он. Он был поражен и старался рассмотреть видение. Разве прежде
такого не случалось?
- Почему я не могу открыть глаза? - спросила она. Он может смотреть сколько угодно,
но никогда не увидит Мириам.
- Твои глаза открыты, - ответил он. Какой чувственный и ласковый голос! - Я могу
дать тебе либо все, либо ничего. Мы не целители. Мы убийцы. Пришло время тебе решить,
чего же ты хочешь. Помочь мне не может никто.
"Я не знаю, чего хочу. Знаю только, что не хочу умереть! Не хочу, чтобы прервалась
моя жизнь".
"Какие же мы трусы, - подумала она, - какие лжецы!" Всю жизнь, до самой этой ночи,
она носила в душе тяжелый камень печали и обреченности, но в самой глубине ее сознания
всегда теплилась надежда, что когда-нибудь это все-таки произойдет. Она стремилась не
просто увидеть и понять, но стать частью...
Она хотела объяснить свою мысль, выразить ее словами более внятно, но боль опять
вернулась - раскаленным железом прожгла позвоночник, выстрелила по ногам. А потом -
блаженное онемение. Казалось, комната, которую она по-прежнему не могла видеть,
потемнела, зашипело пламя в старинных лампах. Снаружи шептался лес и корчились в
темноте деревья. Она вдруг перестала ощущать руку Миля на своем запястье, но не потому,
что он отпустил ее, а потому что сама уже ничего не чувствовала.
- Джесс!
Он тряс ее обеими руками, и боль рассекала ее, как молния рассекает тьму. Она
застонала сквозь стиснутые зубы. Стоявшая возле окна Мириам молча смотрела на нее
застывшим взглядом.
- Да сделай же это, Миль! - вскрикнула она.
Собрав все оставшиеся силы, она села в кровати. И едва не задохнулась от
невыносимой, всепоглощающей боли - крик замер в горле. Но она открыла глаза, теперь уже
действительно открыла. В мутном свете она увидела холодное, беспощадное лицо Мириам.
И высокую фигуру Миля, склонившегося над кроватью. А потом обернулась к открытой
двери. Маарет! Она идет!
Миль не услышал шагов и почувствовал ее приближение позднее Джесс. Маарет
плавно, почти неслышно поднялась по лестнице и теперь шла по коридору, и длинные юбки
мрачно шелестели в такт каждому ее движению.
Сколько же лет она ждала этой минуты, сколько долгих лет! Сквозь слезы Джесс
видела мерцающее в свете ламп лицо Маарет, сияние ее волос. Маарет жестом приказала
Милю выйти.
Маарет приблизилась к ее постели. Словно бы в знак приглашения она подняла вверх
раскрытые ладони, а потом протянула руки, как будто принимала ребенка.
- Да, сделай же это.
- Тогда попрощайся с Мириам навсегда, милая.
В древние времена в Карфагене существовал страшный культ. Великому бронзовому
богу Ваалу население приносило в жертву своих маленьких детей. Несчастных крошек клали
на простертые руки статуи, которые затем поднимались при помощи скрытой внутри
пружины, и дети падали в раскаленное чрево бога.
После разрушения Карфагена память об этом обычае хранили только римляне, и по
прошествии веков просвещенное человечество вообще перестало верить в его реальность.
Слишком ужасным казался такой ритуал - детские жертвоприношения. Но во время
археологических раскопок было найдено великое множество маленьких косточек.
Обнаружились огромные захоронения детских скелетов.
И мир узнал, что древняя легенда не лгала: жители Карфагена приносили богу своих
отпрысков и покорно стояли рядом, наблюдая, как их дети с криками падают в ревущее
пламя. Таковы были законы религии.
Джесс вспомнила старую легенду, когда почувствовала, как Маарет приподнимает ее и
прижимается губами к ее горлу. Руки Маарет были подобны тяжелым металлическим рукам
бога Ваала, и на один миг Джесс испытала невыразимую муку.
Но Джесс увидела не собственную смерть - то были чужие смерти: души принесенных
в жертву, бессмертных, поднимающиеся над кошмаром и физической болью, доставленной
огнем, пожравшим их сверхъестественные тела. Она услышала их плач, их предостережения;
увидела их лица в тот момент, когда они отрывались от земли, все еще сохраняя
человеческую форму, но безвозвратно утратив материю; она почувствовала, как они
переходят от страданий к неизвестности, и успела разобрать самое начало их песни.
Потом видение поблекло и исчезло, как смутно услышанная, с трудом припоминаемая
музыка. Она оказалась рядом со смертью; ее тело исчезло, и боль ушла, равно как и всякое
ощущение постоянства или страдания.
Она стояла на залитой солнцем поляне и смотрела на мать, лежащую на алтаре.
- Во плоти, - сказала Маарет. - Во плоти берет начало мудрость. Остерегайся того, кто
лишен плоти. Остерегайся богов, остерегайся фантазии, остерегайся дьявола.
Потом полилась кровь. Она проникала во все ткани ее тела; она наполняла силой и
возвращала чувствительность рукам и ногам; кожу покалывало от жара; ее тело корчилось от
голода, пока кровь пыталась навеки скрепить воедино душу и плоть.
Они с Маарет лежали в объятиях друг друга, жесткая кожа Маарет потеплела и
смягчилась, их влажные тела переплелись, волосы смешались - они словно превратились в
единое существо. Джесс вжалась лицом в шею Маарет, припала к источнику, всем телом
сотрясаясь в экстазе.
Неожиданно Маарет отстранилось и уткнула Джесс лицом в подушку. Рука Маарет
прикрыла Джесс глаза, и острые как бритва зубы пронзили ее кожу; Джесс чувствовала, что
ее лишают всего. Похоже на свист ветра - ощущение, когда тебя опустошают, поглощают,
превращают в ничто!
- Пей еще раз, радость моя.
Она медленно открыла глаза; увидела белое горло и белую грудь; она сжала пальцами
шею и на этот раз сама разорвала плоть. Когда на язык упала первая капля крови, она
потянула Маарет вниз, под себя, и не почувствовала никакого сопротивления. Грудь Маарет
прижималась к ее груди; губы Маарет - к ее щеке, а она все более и более жадно всасывала в
себя ее кровь.
"Ты моя, всецело и навсегда моя!"
Никаких больше образов и видений!
Тесно прижавшись друг к другу, они заснули - или почти заснули. Казалось, что
наслаждение не ушло безвозвратно, что оно по-прежнему таится где-то рядом; казалось, что
с каждым вдохом она будет испытывать его заново, что стоит только шевельнуться на
шелковых простынях или коснуться шелковой кожи Маарет, и все начнется сначала.
По комнате пробежал душистый ветерок. Лес шумно вздохнул. Нет больше Мириам;
нет призраков сумеречного царства - обители тех, кто остановился между жизнью и
смертью. Она обрела свое место; свое вечное место.
Закрывая глаза, она увидела, как продиравшееся сквозь джунгли существо
остановилось и взглянуло на нее. Рыжеволосое существо увидело ее - и Маарет в ее
объятиях; заметило рыжие волосы - две женщины с рыжими волосами; оно изменило
направление и двинулось им навстречу.
ХАЙМАН
В Кармел-вэлли царила полная тишина. Члены маленькой общины - Лестат, Луи,
Габриэль - испытывали невыразимое словами счастье от того, что собрались вместе.
Избавившись от грязной одежды, Лестат облачился в блистательный вампирский наряд и
даже небрежно перекинул через плечо черный бархатный плащ. Габриэль, говорила
возбужденно и все время рассеянно расплетала и заплетала светлую косу. А Луи, самый
человечный из всех, молчаливый, но до глубины души взволнованный присутствием этой
пары, казалось, попросту погружался в транс при виде каждого самого обычного их жеста.
В любой другой момент подобное счастье тронуло бы Хаймана до глубины души! Он
бы захотел коснуться их рук, заглянуть им в глаза, рассказать им о себе и о том, что видел,
он был бы рад просто находиться рядом с ними.
Но она была совсем близко. И ночь еще не завершилась.
Небо побледнело, и по полям поползло первое утреннее тепло. Чуя приближение света,
все живое зашевелилось. Качнулись деревья, медленно начали разворачиваться листья.
Хайман стоял под яблоней и следил, как меняется густота теней; прислушивался к
звукам утра. Она здесь - в этом он ни секунды не сомневался.
Она умело и тщательно скрывала свое присутствие. Но Хаймана ей не провести. Он
стоял на страже; ждал, слушая смех и голоса маленькой общины.
Лестат обнял на пороге свою мать - она собралась уходить. Зачесан назад светлые
волосы, она стремительно вышла навстречу серому утру - беззаботный странник в
запыленном, потрепанном хаки. Рядом с ней - черноволосый красавчик Луи.
Хайман видел, как они пересекали травянистую лужайку - женщина отправилась в
поле, где намеревалась найти себе убежище для сна под землей, а мужчина вошел в
прохладный темный флигель. В нем, несомненно, была какая-то утонченность; она
чувствовалась даже в том, как он проскользнул под настил, как улегся там, словно в могиле,
как сложил руки, мгновенно проваливаясь в полную темноту.
А женщина... Она с потрясающей стремительностью выкопала для себя глубокое
потайное укрытие, листья тут же улеглись на место, словно ее там и не было. Земля приняла
в себя ее вытянутые руки, склоненную голову, и она окунулась в сон о близнецах, вернулась
к джунглям и реке, которых никогда не вспомнит.
Пока все в порядке. Хайман не желал им гибели, не хотел, чтобы и они вспыхнули
словно свечки. Чувствуя безмерную усталость, он прислонился спиной к стволу и вдохнул
едкий аромат зеленых яблок.
Зачем она здесь? И где прячется? Едва он сосредоточился на этой мысли, как тут же
услышал тихий светлый звук ее присутствия - в чем-то сродни звуку современных
моторов, - она словно шептала что-то о себе и о своей смертоносной силе.
Наконец из дома показался Лестат; он поспешил к своему логову за акациями, у склона
холма. Открыв потайную дверь, он спустился по земляным ступенькам в сырое помещение.
Это означает, что все они до вечера могут наслаждаться покоем - пока он не принесет
дурные вести.
Солнце готово было вот-вот выйти из-за горизонта, уже появились первые лучи, всегда
лишавшие Хаймана четкости зрения. Мир постепенно утрачивал определенность линий и
очертаний, и потому он сосредоточил внимание на мягких красках фруктового сада. Он на
миг закрыл глаза, понимая, что нужно идти в дом и найти какое-нибудь прохладное,
затененное место, где его не побеспокоят смертные.
А когда солнце сядет, он будет ждать их пробуждения. Он поведает им все, что знает;
расскажет об остальных. С внезапным приступом боли он вспомнил о Миле и Джесс,
которых так и не смог найти - их словно поглотила сама земля.
Он вспомнил о Маарет и чуть не заплакал. Но он уже шел к дому. Солнце грело ему
спину; ноги тяжелели. Завтра ночью, что бы ни произошло, он не будет одинок. Он будет с
Лестатом и его соратниками; а если они его отвергнут, он разыщет Армана. Или отправится
на север, к Мариусу.
Сначала он услышал звук - точнее, громкий рев. Он обернулся, прикрывая глаза от
восходящего солнца: в воздух взлетели огромные комья земли. Акации закачались, как в
грозу, затрещали ветки, вывернутые с корнями стволы повалились в беспорядочную кучу.
Сверкнув темной молнией, из-под земли стремительно поднялась царица в своих
развевающихся на ветру одеяниях и с невероятной скоростью помчалась на запад, подальше
от рассвета. В ее руках безжизненно болталось обмякшее тело Лестата.
Изо рта Хаймана невольно вырвался громкий крик и далеко разнесся над всей
застывшей долиной. Значит, она забрала своего возлюбленного!
О, бедный возлюбленный, о, бедный прекрасный золотоволосый принц...
Но уже некогда думать, действовать или разбираться в собственном сердце. Он
бросился к дому, ибо солнце уже пронзило облака, и горизонт превратился в пылающий ад.
Дэниел шевельнулся в темноте. Сон приподнялся, как одеяло, которое его чуть было не
раздавило. Он увидел, как блеснули глаза Армана. Услышал, как Арман шепнул:
- Забрала.
Джесс громко застонала. Невесомая, она плыла в жемчужном полумраке. Она увидела
две поднимающиеся в воздух фигуры: Мать и Сын словно слились в танце. Они походили на
возносящихся к Небесам святых под куполом церкви. Губы шевельнулись и беззвучно
произнесли лишь одно слово: "Мать".
Глубоко подо льдом Пандора и Сантино заснули в объятиях друг друга. Пандора
расслышала звук. До нее донесся крик Хаймана. Она увидела Лестата с закрытыми глазами и
запрокинутой головой - он поднимался вверх в объятиях Акаши. Черные глаза царицы не
отрываясь вглядывались в его лицо. От ужаса у Пандоры замерло сердце.
Мариус закрыл глаза. Больше он не мог сопротивляться. Наверху выли волки; ветер
рвал стальную крышу. Сквозь буран пробивались слабые лучи солнца, словно воспламеняя
кружащийся снег, и он чувствовал, как через лед, слой за слоем, спускается вялое тепло, от
которого немеет тело.
Он увидел в ее руках спящего Лестата; она поднялась в небо.
- Остерегайся ее, Лестат, - прошептал он с последним сознательным вздохом. -
Опасность!
Хайман растянулся на прохладном ковре и уткнулся лицом в руку. Моментально
начался сон, мягкий, шелковистый сон о летней ночи в красивом месте, где над городскими
огнями простиралось огромное небо, и все они собрались вместе, эти бессмертные, кого он
теперь знал по имени и кому отдал свое сердце.
ЧАСТЬ 3
И НЫНЕ, И ПРИСНО, И ВО ВЕКИ ВЕКОВ
Спрячь меня
от меня.
Скрой мое
унижение -
ведь большую
часть жизни
толку от меня,
что от мертвого.
Стань крылом,
заслони меня
от желания
быть рыбой,
пойманной
на крючок.
Это жалкое вино
кажется вкусным,
но делает меня
Слепым.
И еще, возьми
мое сердце,
чтобы оно
так не болело.
Стэн Райс, "Каннибал"
ЛЕСТАТ: В ОБЪЯТИЯХ БОГИНИ
Не помню, когда я проснулся, когда впервые пришел в себя.
Но я знал, что мы с ней уже долго пробыли вместе и что я с животным самозабвением
пил ее кровь, знал о том, что Энкил уничтожен и теперь первородное могущество
принадлежит ей одной. А главное, благодаря ей я увидел и понял многое из того, что не было
доступно мне прежде.
Двести лет назад, когда я испил от нее в храме, кровь молчала - хранила мрачное и
величественное безмолвие. Теперь она стала неиссякаемым источником образов,
доводивших до исступления мозг так же, как сама кровь доводила до исступления тело; я
познавал все, что произошло; я присутствовал рядом с теми, кто один за другим погибали
столь ужасным образом.
И я слышал голоса - они возникали и исчезали на первый взгляд без всякой причины и
цели, похожие на шепоты, звучащие в пещере.
Мне казалось, что наступил момент просветления, и все соединилось в единую цепь:
рок-концерт, дом в Кармел-вэлли, ее светлый лик представший моим глазам. И сознание
того, что сейчас я с ней, в этом темном заснеженном месте. Я пробудил ее. Скорее, как
сказала она, я дал ей повод подняться. Я заставил ее обернуться и бросить пристальный
взгляд на трон, где она раньше сидела, и сделать несколько первых неуверенных шагов.
"Знаешь ли ты, что для меня значило поднять руку и увидеть при свете, как она
двигается? Знаешь ли ты, что для меня значило внезапно услышать звук собственного
голоса, эхом отдающийся в мраморных покоях?"
Мы танцевали в мрачном, окутанном снегом лесу - точнее, просто обнимали друг
друга.
Произошли ужасные вещи. Во всем мире творилось нечто страшное. Массовое
уничтожение тех, кому вообще не следовало родиться, - порочного племени. Бойня на
концерте была лишь финалом.
Но я находился в ее объятиях в этой леденящей душу темноте, с наслаждением вдыхал
знакомый запах зимы, и ее кровь снова стала моей - она порабощала меня. Когда она
отстранялась, я испытывал невыразимую муку. Мне необходимо было привести в порядок
свои мысли, узнать, жив ли Мариус, пощадила ли она Луи и Габриэль, а также Армана. Я
должен был каким-то образом снова обрести самого себя.
Но эти голоса, шквал голосов смертных! Неважно, звучали они издалека или где-то
поблизости - расстояние не имело значения. Мерой служила их интенсивность. Когда-то я
мог остановиться на городской улице и слушать в свое удовольствие, как в каком-нибудь
доме с погашенными огнями разговаривают, думают, молятся в своих комнатах жильцы. Но
теперь мой слух обострился в миллион раз.
Но как только она заговорила, все остальные звуки смолкли, и наступила тишина.
- Но я же сказала: Габриэль и Луи в безопасности. Неужели ты думаешь, что я смогу
причинить зло тем, кого ты любишь? Смотри мне в глаза и слушай. Я пощадила намного
большее их число, чем требуется. Это я сделала не только для тебя, но и для себя - чтобы
видеть свое отражение в бессмертных глазах, слышать, как ко мне обращаются мои дети. Но
я выбрала тех, кого любишь ты, тех, с кем ты хотел бы встретиться вновь. Я не могла лишить
тебя такого утешения. Но теперь ты со мной и должен увидеть и познать все, что тебе
открывается. Твое мужество должно сравняться с моим.
Я не мог выдержать видения, которые она мне посылала: последние секунды этой
ужасной маленькой Беби Дженкс и вереница образов, в последний миг мелькнувших в ее
умирающему мозгу... Они походили на сон доведенного до отчаяния существа. Невыносимо!
А Лоран, мой старый спутник Лоран, искушаемый пламенем на тротуаре; а на другом конце
света - Феликс, с кем я также был знаком по Театру вампиров - пламя протащило его по
переулкам Неаполя и швырнуло в море. А другие... Неисчислимое множество других по
всему миру - я оплакивал их, оплакивал их всех. Бессмысленные страдания.
- Разве это жизнь? - говорил я о Беби Дженкс и плакал.
- Вот почему я показала тебе всю картину целиком, - ответила она. - Вот почему все
кончено. Нет больше Детей Тьмы. Отныне у нас будут только ангелы.
- Но остальные? - спросил я. - Что стало с Арманом?
И вновь послышались голоса, тихое бормотание, грозившее превратиться в
оглушительный грохот.
- Иди ко мне, мой принц, - прошептала она. И снова тишина. Она протянула руки и
взяла в ладони мое лицо. Ее черные глаза расширились, белое лицо почти смягчилось. - Если
тебе это нужно, я покажу тебе тех, кто остался в живых, чьи имена войдут в легенду наравне
с нашими.
- В легенду?
Она чуть-чуть повернула голову, а когда закрыла глаза, произошло чудо - она словно
лишилась всех видимых признаков жизни, превратившись в мертвое и совершенное создание
с изящно загнутыми вверх тонкими черными ресницами. На горле под кожей отчетливо
выделилась бледно-голубая артерия, как будто она хотела, чтобы я ее увидел. Жажда моя
стала поистине невыносимой. Богиня! Моя богиня! Я грубо схватил ее с силой, которая
причинила бы боль смертной женщине. Ее ледяная кожа казалась абсолютно
непроницаемой, но я вонзил в нее зубы, и горячий фонтан снова хлынул мне в рот.
Послышавшиеся было голоса мгновенно стихли, как только я приказал им убраться. И
не осталось ничего - только тихое журчание крови и ее сердце рядом с моим.
Темнота. Кирпичные стены подвала. Дубовый гроб, отполированный до блеска
Золотые замки. Волшебный миг замки щелкают, словно отпертые невидимым ключом, и
крышка поднимается, открывая атласную обивку. В воздухе чувствуется слабый запах
восточных благовоний. Я увидел, что на мягкой атласной полушке лежит Арман - серафим с
длинными, густыми каштановыми волосами; голова повернута в сторону, глаза пусты, как
будто пробуждение неизменно его удивляет. Я наблюдал за тем, как он поднимается из гроба
- медленно, элегантно, как это свойственно только нам, ибо мы единственные создания, для
которых вставать из гроба - привычный ритуал. Я увидел, как он закрыл крышку и
направился в другой конец подвала, где стоит еще один гроб. Этот гроб он открыл с
благоговением, как шкатулку, где хранится редкий трофей. Лежащий внутри молодой
человек казался безжизненным, его сон еще не завершился. Ему снятся джунгли, и идущая
по ним рыжеволосая женщина - ее я не смог разглядеть отчетливо. А затем - удивительная
сцена, и мне она чем-то знакома... Но где я мог видеть ее раньше?.. Нет, не помню. Две
женщины у алтаря. Во всяком случае, мне показалось, что это алтарь...
Она напряглась, сжалась и качнулась, как статуя Святой Девы, готовая сокрушить
меня. Я почти лишился сознания; кажется, она произнесла имя. Но хлынул новый поток
крови, и мое тело опять затрепетало от наслаждения - и не было больше земли, не было
больше земного притяжения.
Передо мной снова возник кирпичный подвал. Над телом молодого человека нависла
тень. Вошел еще кто-то и положил руку на плечо Арману. Арман его знает: его зовут Миль.
"Пойдем".
Но куда он их уводит?
Багряный вечер в чаще секвой. Небрежно, распрямив спину, как всегда стремительно
шагает Габриэль, глаза ее - как два стеклышка, в которых не отражается ничего. Рядом с ней,
стараясь не отставать, грациозно идет Луи. В этой дикой местности Луи выглядит таким
трогательно цивилизованным, безнадежно не вписывающимся в окружающую обстановку.
Он сбросил вампирский костюм, который был на нем прошлой ночью; но в рваной старой
одежде он кажется еще более элегантным и походит на джентльмена, которому просто
немного не повезло. Сознает ли она тот факт, что они совершенно разные и что рядом с ней
он чувствует себя чужим и одиноким? Позаботится ли она о нем? Но они оба боятся, боятся
за меня!
Крошечное небо над головой превращалось в сияющий фарфор; по массивным стволам
деревьев до самых корней спускался свет. Я слышал, как в тени бежит ручей. Потом я его
увидел. Габриэль шагнула в своих коричневых ботинках прямо в воду. Но куда они идут? И
кто с ними, кто третий? Он попал в поле зрения, только когда к нему обернулась Габриэль.
Господи, какое лицо! И столь безмятежное! Он очень древний и могущественный, но тем не
менее идет позади, пропустив молодых вперед. Сквозь деревья я рассмотрел поляну и дом.
На высокой каменной веранде стояла рыжеволосая женщина - это ее я видел в джунглях? Не
лицо, а древняя, лишенная выражения маска, как и лицо мужчины, который только что шел
по лесу и теперь не сводил с нее взгляда; как и лицо моей царицы.
Пусть они все соберутся вместе! Кровь полилась в меня, и я вздохнул. Так будет только
проще. Но кто они, эти древние создания с такими же, как у нее, лицами, на которых не
отражается ничего?
Видение сменилось. На этот раз голоса окружили нас мягким венком - шептались,
плакали. На секунду мне захотелось прислушаться, попытаться выделить из чудовищного
хора хотя бы одну долетевшую сюда живую песню. Представить только - до меня
доносились голоса с гор Индии, с улиц Александрии, из далеких и близких селений.
Но надвигалось новое видение.
Мариус. Ему на помощь пришли Сантино и Пандора, и теперь Мариус выбирается из
окровавленной ледяной тюрьмы. Им только что удалось достичь зазубренных уступов на
месте бывшего нижнего уровня святилища. Пол-лица Мариуса покрывала корка засохшей
крови; он был сердит и полон горечи, глаза потускнели, длинные золотистые волосы
перепачкались в крови. Прихрамывая, он поднимался по металлической винтовой лестнице,
за ним - Пандора и Сантино. Когда Пандора пыталась ему помочь, он резко отталкивал ее в
сторону.
Ветер. Колючий холод. Дом Мариуса был отдан во власть всем силам природы и
выглядел так, словно по нему прошелся ураган. Повсюду валялись острые осколки стекла;
красивые редкие тропические рыбки, замерзли на песчаном дне огромного разрушенного
аквариума. Снег толстым слоем покрывал мебель и сугробами лежал на книжных полках,
статуях, стеллажах с пластинками и кассетами. Погибли птицы в клетках. С закованных в
лед зеленых ветвей деревьев свисают сосульки. Мариус долго смотрел на погибших рыб в
мутной полоске льда на дне резервуара, на мертвые палки водорослей, разбросанные среди
сверкающих осколков стекла.
Исцеление Мариуса происходило буквально на глазах: шрамы исчезали, лицо обретало
естественные очертания. Нога постепенно обретала прежнюю силу. Он уже мог стоять почти
ровно. Он отвел горящий гневом взгляд от голубых и серебряных рыбок и поднял глаза к
небу, к белой пелене, полностью скрывавшей звезды, а потом молча смахнул с лица и волос
частички засохшей крови. Ветер разбросал повсюду тысячи обр
...Закладка в соц.сетях
