Жанр: Фантастика
Царица проклятых Хроники вампиров 3.
...хнули крошечные
огоньки. Их причудливо-фантастическое неровное сияние выхватило из темноты тысячи и
тысячи движущихся тел. Со всех сторон доносились крики.
_ Я не трус, - неожиданно пошептал Миль, словно не в силах был дольше хранить
молчание. Он взял Хаймана за руку, но тут же, как будто его оттолкнула ее твердость,
отпустил.
- Я знаю, - ответил Хайман.
- Помоги мне. Помоги Джессике!
- Не произноси больше ее имя. Послушайся моего совета - держись от нее в стороне.
Ты вновь оказался побежденным, друид. Помнишь? Пора сражаться хитростью, а не
яростью. Скрывайся в стае смертных. Я помогу тебе, когда смогу... если смогу.
Он хотел столько всего сказать! И выяснить наконец, где же сейчас Маарет. Но было
уже слишком поздно. Он развернулся и быстро двинулся по проходу, поднялся по длинному
и узкому пролету бетонных ступенек и оказался на открытом месте - площадке лестницы.
Внизу, на затемненной сцене, появились смертные музыканты. Лавируя среди
переплетения проводов и расставленной повсюду аппаратуры, они подошли к лежащим на
полу инструментам.
Из-за занавеса стремительно вышел Вампир Лестат в развевающемся черном плаще и
направился к самому краю подмостков. С микрофоном в руках он остановился меньше чем в
трех футах от Джесс.
Толпа буквально обезумела. Аплодисменты, гиканье, вой - такого шума Хайману еще
никогда не приходилось слышать. При виде царящего вокруг идиотского восторга и этой
маленькой фигурки внизу - улыбающегося и явно испытывающего бесконечное
наслаждение существа - он невольно рассмеялся.
Ослепительная белая вспышка - и маленькую площадку сцены залило ярким светом.
Но Хайман пристально всматривался не в напыщенные маленькие фигурки в роскошных
нарядах, а в изображение на гигантском, доходившем до самой крыши экране за их спиной.
Перед его глазами сиял живой образ Вампира Лестата высотой в тридцать футов. Он
улыбнулся, поднял руки и встряхнул гривой золотых волос, а потом запрокинул голову и
взвыл.
Исступленные зрители топали ногами, все здание содрогалось, но в ушах всех
присутствующих звучал только этот вой. Мощный голос Вампира Лестата поглотил все
прочие звуки.
Хайман закрыл глаза и сквозь оглушительный, чудовищный крик Вампира Лестата
пытался расслышать звуки, исходящие от Матери. Безрезультатно...
- Моя царица, - прошептал он, упорно продолжая свои безнадежные поиски. Быть
может, она стоит на покрытом травой холме и слушает музыку своего трубадура? Наугад
выбрав нескольких смертных, он почувствовал через них прикосновение мягкого влажного
ветра, их глазами увидел серое беззвездное небо. Огни Сан-Франциско, рассыпанные по
холмам светящиеся точки, сияющие башни - все эти неотъемлемые составляющие ночного
города внезапно показались ему поистине ужасными.
Он закрыл глаза и представил ее себе такой, какой увидел в Афинах, когда она
наблюдала за пожаром, поглотившим вместе с таверной многих ее детей: потрепанный плащ
с откинутым назад капюшоном, заплетенные в косы волосы... О, она действительно
выглядела словно Царица Небесная, как когда-то любила себя величать: сияющие в
электрическом свете глаза, лишенные всякого выражения; мягкие губы и нежный изгиб рта;
бесконечно прекрасное, излучающее ласку лицо.
Память пронесла его сквозь века и вернула в тот мрачный и жуткий день, когда он,
смертный человек, с трепещущим сердцем явился выслушать ее волю. Волю своей царицы,
проклятой и отданной во власть луны, с ненасытно жаждущим крови демоном внутри ее
прекрасного тела, царицы, не терпящей даже ярких ламп поблизости. Она нервно
вышагивала по грязному полу от одной стены с нарисованными на ней безмолвными
стражами до другой.
"Эти близнецы, - сказала она, - порочные сестры, они наговорили столько
отвратительных вещей".
"Будь милосердна, - взмолился он. - Они не хотели ничего плохого, клянусь, они
говорят правду. Отпусти их еще раз, моя повелительница. Они уже ничего не смогут
изменить".
О, как ему было жалко их всех! И близнецов, и царицу, которую постигло столь
страшное несчастье.
"Да, но ты же понимаешь, что мы должны на деле проверить их возмутительную
ложь, - сказала она. - Ты должен подойти ближе, мой преданный слуга, ты, кто всегда был
мне так верен...
"Моя царица, возлюбленная царица моя, чего же ты от меня требуешь?"
И с тем же милым выражением лица она крепко сжала ледяными руками его горло, и
сила ее привела Хаймана в ужас. Потрясенный, он видел, как опустел ее взгляд, как открылся
рот. То, что произошло потом, больше походило на ночной кошмар: она грациозно
приподнялась на цыпочки, и во рту блеснули два маленьких клыка...
"Нет! Только не я! Ты не совершишь надо мной такое! Моя царица, это же я,
Хайман!.."
Лучше бы ему было тогда погибнуть, как погибли впоследствии многие и многие из
тех, кто пьет кровь. Бесследно исчезнуть, подобно безымянному множеству, канувшему в
недра земные. Но он не погиб. И близнецы - по крайней мере одна из них - тоже выжили.
Знает ли об этом царица? Известно ли ей о кошмарных снах? Донеслись ли они до нее
через разум тех, кому довелось их видеть? Или с момента своего воскрешения она живет без
сновидений и ночи напролет неустанно носится по миру, преследуя лишь одну цель?
"Они по-прежнему живы, моя царица, их жизнь продолжается в одной из них, а быть
может, и в обеих. Вспомни старое пророчество!"
Если бы только она могла услышать его голос!
Он открыл глаза и вновь вернулся к действительности, в свою застывшую,
затвердевшую оболочку. Безжалостные ритмы гремевшей музыки, казалось, заполнили
каждую клеточку его тела. Они оглушили его, а ослепительные мелькающие огни лишили
способности видеть.
Он повернулся спиной к сцене и оперся рукой о стену. Никогда прежде не был он до
такой степени переполнен звуком. Он едва не лишился чувств, но голос Лестата возвратил
ему ясность сознания.
Прикрывая пальцами глаза, Хайман вновь посмотрел вниз, на белый квадрат сцены.
Нет, вы только посмотрите, как поет и танцует этот дьявол - с какой неприкрытой радостью.
Хайман невольно почувствовал, что тронут до глубины души.
Мощный тенор Лестата не нуждался в электрических усилителях. Ему подпевали даже
скрывающиеся среди своей добычи бессмертные - столь заразительной была его страсть.
Она охватила всех, будь то смертные или бессмертные: куда бы Хайман ни посмотрел,
повсюду он видел извивающиеся в унисон с теми, кто был на сцене, тела. Голоса звучали все
громче, по залу прокатывалась одна волна движения за другой.
Камера взяла крупный план, и на видеоэкране возникло гигантское лицо Лестата.
Голубой глаз уставился на Хаймана и подмигнул.
- ЧТО ЖЕ ВЫ МЕНЯ НЕ УБЬЕТЕ? ВЕДЬ ВЫ ЗНАЕТЕ, КТО Я ТАКОЙ!
Смех Лестата заглушил исполненные муки вопли гитар.
- ВЫ НЕ УЗНАЕТЕ ЗЛО В ЛИЦО?
О, какая вера в добро, в героизм. Даже в его глазах Хайман отчетливо видел темную
серую тень трагической жажды и потребности в этой вере. Лестат запрокинул голову и снова
взревел, взвыл, притопывая в такт себе ногами; он устремил взгляд в перекрытия, словно над
головой его простирался небесный свод.
Хайман заставил себя сдвинуться с места - он не в силах был здесь оставаться. Словно
задыхаясь от оглушительного звука, он стал неловко пробираться к двери, даже походка его
стала нетвердой. Грохот музыки преследовал его и на лестнице, но здесь он, по крайней
мере, укрылся от мигающих огней. Прислонившись к стене, он пытался восстановить
ясность зрения.
Запах крови. Голод многочисленных вампиров в зале. И пульсирующие звуки музыки,
проникающие сквозь дерево и штукатурку.
Не слыша звука своих шагов, Хайман начал спускаться по лестнице, но на одной из
опустевших лестничных площадок ноги у него подкосились, и он сел, обхватив колени
руками и уткнувшись в них головой.
Эта музыка походила на музыку прежних дней, когда все песни были песнями тела, а
песен разума еще не придумали.
Он увидел себя танцующим; увидел, как кружится и подпрыгивает царь - беззаветно
любимый им смертный царь; он услышал бой барабанов и пение свирелей; царь передал
Хайману сосуд с пивом... Стол буквально ломится от разнообразной жареной дичи,
сверкающих фруктов, ломтей хлеба, от которых до сих пор поднимается пар. Царица сидит в
золотом кресле - безупречная, спокойная смертная женщина с крошечным конусом
ароматизированного воска на тщательно уложенных волосах, медленно тающего на солнце,
чтобы надушить ее косы.
Потом кто-то вложил ему в руку гроб - маленький гробик, переходивший от одного
пирующего к другому как напоминание: ешь, пей, но не забывай о том, что все мы смертны.
Он крепко сжал его в ладони. Следует ли ему теперь передать гробик царю?
И вдруг царь поцеловал его: "Танцуй, Хайман! Пей! Завтра мы отправимся на север,
чтобы уничтожить последних пожирателей плоти". Царь принял гробик, даже не взглянув на
него, вручил его царице, и та, не опуская глаз, отдала его кому-то еще.
Последние пожиратели плоти... Какой легкой казалась тогда эта задача, какой
добродетельной представлялась их миссия. Пока он не увидел близнецов, стоявших на
коленях перед алтарем.
Опять зазвучал голос Лестата - он пел о Детях Тьмы, из суеверия и страха
скрывавшихся в подземельях кладбища Невинных мучеников.
Свету навстречу
Мы вышли,
Братья и сестры.
Убейте нас!
Братья и сестры.
Хайман неуклюже поднялся и, спотыкаясь, пошел дальше вниз, пока не оказался в
вестибюле. Музыка здесь гремела не столь громко, и он встал напротив входа в зал,
наслаждаясь прохладой и свежим воздухом.
Он прислонился к стене, опустил голову и поглубже засунул руки в карманы.
Мало-помалу к нему возвращалось спокойствие. Но вдруг он заметил неподалеку двоих
мужчин и почувствовал на себе их пристальные взгляды.
Хайман словно бы увидел себя их глазами и ощутил их настороженность, смешанную с
внезапным непреодолимым чувством триумфа. Эти люди знали о существовании таких, как
он, они были из тех, кто всю жизнь провел в ожидании подобного момента и в то же время
опасался его и в сущности никогда не надеялся, что он наступит.
Он медленно поднял голову. Они стояли в двадцати футах от него, возле стенда с
афишами, как будто могли в случае чего спрятаться за ним, - настоящие британские
джентльмены, дорого и элегантно одетые, пожилые, высокообразованные, с глубокими
морщинами на лицах. Абсолютно здесь неуместные изысканные серые пальто, из-под
которых виднелись полоски накрахмаленных воротничков и блестящие узлы шелковых
галстуков. На фоне разноцветных нарядов неустанно мелькающей туда-сюда молодежи,
варварского шума и веселой болтовни они казались пришельцами из другого мира.
И с какой природной сдержанностью они его рассматривали! Как будто воспитание не
позволяло им даже испугаться. Старшины Таламаски, разыскивающие Джессику.
"Вы знаете о нас? Да, конечно, знаете. Не беспокойтесь, я не причиню вам вреда".
Эти безмолвно произнесенные слова заставили одного из них, по имени Дэвид Тальбот,
отступить на шаг. Его дыхание участилось, на лбу и верхней губе выступила влага. Но какая
элегантная поза! Дэвид Тальбот прищурился, словно от слепящего яркого света.
Какой короткой представилась вдруг Хайману человеческая жизнь. Достаточно
посмотреть на этого хрупкого человека, для которого воспитание и образование лишь
увеличивают риск. Как просто изменить природу его мыслей, его ожиданий. Должен ли
Хайман рассказать им, где Джесс? Стоит ли вмешиваться? В конечном счете это мало что
изменит.
Они явно пребывали в растерянности, не в силах ни уйти, ни остаться. Хайман
чувствовал, что он, можно сказать, загипнотизировал их. Их удерживало на месте своего
рода уважение к нему - именно оно не позволяло им покинуть свой наблюдательный пост. И
если он хочет избавиться наконец от этих неприятных испытующих взглядов, придется,
видимо, дать им хоть что-нибудь.
"Не приближайтесь к ней. Не делайте глупостей. Она теперь находится под
наблюдением таких, как я. Лучше уходите отсюда. Я бы на вашем месте сбежал".
Интересно, что они теперь запишут об этом в архивы Таламаски? Как-нибудь ночью он
проверит. В какие современные хранилища они перевезли свои старые документы и
сокровища?
"Разве вы меня не знаете? Я - Бенджамин-Дьявол!"
Он улыбнулся про себя. Потом опустил голову и уставился в пол. Кто бы мог подумать,
что он столь тщеславен! И вдруг ему стало наплевать на них и на то, что они сейчас
чувствуют.
Он равнодушно вспомнил, как когда-то давно во Франции ему нравилось забавляться с
их племенем.
"Позвольте хотя бы поговорить с вами!" - умоляли его покрытые пылью исследователи
с выцветшими, покрасневшими глазами, одетые в рваные бархатные костюмы, - они так не
походили на этих утонченных джентльменов, для кого оккультизм - предмет научный, а не
философский. Его внезапно испугали царившие в ту эпоху отчаяние и безнадежность;
отчаяние и безнадежность этой эпохи казались не менее страшными.
"Уходите".
Не поднимая глаз, он увидел, что Дэвид Тальбот кивнул. А затем он и его спутник
вежливо удалились. Попеременно оглядываясь через плечо, они поспешили покинуть
вестибюль и перейти в зрительный зал.
Хайман опять остался наедине с доносившейся из дверей музыкой и недоумевал, ради
чего он пришел сюда и к чему стремится; ему опять хотелось забыть обо всем и оказаться в
каком-нибудь приятном месте, где дует теплый ветерок и полно смертных, которые не
знают, что он собой представляет на самом деле, где под серыми облаками мерцает
электрический свет и можно до утра гулять по чистым и ровным бесконечным тротуарам.
ДЖЕСС
- Отстань от меня, сукин сын! - Джесс лягнула стоявшего рядом с ней мужчину,
который обхватил ее за талию и пытался оторвать от сцены. - Ах ты ублюдок! - Согнувшись
пополам от боли в ноге, он не был готов к ее резкому толчку. Он покачнулся и упал.
Пять раз ее отпихивали от сцены. Но она, пригнув голову, смело ныряла в толпу и
сквозь людской рой, боровшийся за ее место, вновь пробиралась вперед, проскальзывая
между черными кожаными боками, как рыба, и снова поднимаясь, чтобы схватиться за
некрашеную деревянную авансцену, одной рукой вцепиться в устилавшую ее прочную
синтетическую ткань и свить ее в веревку.
Во вспышках прожекторов она видела, как Вампир Лестат взмывал высоко в воздух и
абсолютно беззвучно опускался на доски сцены; его голос разносился над аудиторией без
помощи микрофона, гитаристы бесновались вокруг, как дьяволята.
Словно из-под тернового венца Христа, по меловому лицу Лестата стекали тонкие
ручейки крови, а когда он вертелся стремительным волчком, взметнувшиеся длинные волосы
как будто летели следом за ним; рубашка на груди была разорвана, черный галстук
развязался и упал. Он выкрикивал какие-то бессмысленные слова, и его хрустальные
бледно-голубые глаза стекленели и наливались кровью.
При виде его затянутых в черное узких бедер и сильных мускулистых ног сердце Джесс
застучало еще сильнее. Он опять без усилий подпрыгнул, как будто собирался взлететь к
самому потолку.
Да, она видит все своими глазами, и никакой ошибки быть не может! Иного объяснения
этому нет!
Она вытерла нос. Она опять плакала. Но черт побери, она должна, она просто обязана
до него дотронуться! Окончание песни она слышала будто в тумане, видела, как он трижды
топнул ногой в такт последним затихающим нотам и как в безумном танце с хохотом
носились по сцене музыканты, пытавшиеся подражать ему во всем, - но сильный тенор
Лестата заглушал все другие голоса.
Господи, как же ему это нравится! Ни тени притворства. Он с восторгом купается в
поклонении. Он всасывает его в себя, как кровь.
Зазвучало неистовое вступление к следующей песне, и тут Лестат сорвал с себя черный
бархатный плащ, раскрутил его над головой и с силой швырнул в зрительный зал. Толпа
взвыла и пришла в исступление. Джесс почувствовала, как в спину ей уперлось чье-то
колено, как по ногам шаркают тяжелые сапоги, но это был наконец ее шанс, потому что
охранники спрыгнули со сцены, чтобы прекратить беспорядок.
Опершись обеими руками о край помоста, она подскочила вверх, упала на живот, но
быстро поднялась на ноги и помчалась вперед, к танцующему Лестату, и неожиданно
встретилась с ним взглядом.
- Да, ты! Ты! - выкрикнула она. Боковым зрением она заметила приближающегося
охранника и всем телом бросилась на Вампира Лестата. Закрыв глаза, она обхватила его за
пояс и почувствовала прикосновение холодной шелковой груди к своему лицу, вкус крови на
губах!
- О Господи, настоящий! - выдохнула она. Сердце Джесс готово было вот-вот
разорваться, но она продолжала крепко держаться за него. Да, точно такая же кожа у Миля, и
у Маарет - у всех им подобных. Все правильно! Они настоящие, но они не люди. И так было
всегда. А теперь она сама во всем убедилась, теперь ей все известно, и ее уже никто не
остановит!
Левой рукой она поймала густую прядь его волос, а потом открыла глаза и увидела
обращенное к ней улыбающееся лицо с идеально гладкой, сияющей белой кожей и
маленькие клыки.
- Ты дьявол! - прошептала она. Она хохотала как безумная - плакала и смеялась
одновременно.
- Люблю тебя, Джессика, - прошептал он в ответ, улыбаясь дразнящей улыбкой, и
влажные золотые волосы упали ему на глаза.
К своему изумлению, она почувствовала, как он обнял ее и, чуть приподняв, прижал к
своему бедру, а потом закружился вместе с ней на одном месте. Перед глазами мелькали
бесформенные пятна орущих музыкантов; полосы красного и белого света. Она стонала и не
в силах была отвести от него взгляд, смотрела ему прямо в глаза... Да, он действительно
настоящий! В какой-то миг ей показалось, что он собирается подбросить ее высоко в воздух,
и она вцепилась в него еще отчаяннее. Но в следующую секунду он опустил ее, склонился к
самому ее лицу, так что его волосы упали ей на щеки, и Джесс почувствовала, как его губы
прижались к ее рту.
Звуки музыки доносились теперь до нее глухо, словно издалека, как будто ее опустили
с головой в море. Она глотала его дыхание, ловила каждый вздох, его гладкие пальцы
скользили по ее шее. В ее груди эхом отдавалось биение его сердца. И тогда она услышала
голос - он обращался только к ней и звучал точно так же, как тот, который она слышала
когда-то давно, голос, который знал ее, с пониманием относился к ее вопросам и всегда
находил на них ответ.
"Зло, Джесс. И ты всегда это знала".
Ее оттаскивали чьи-то руки. Человеческие руки. Она закричала, не желая, чтобы ее
разлучили с ним.
Он смотрел на нее в полном замешательстве. Он пытался глубже проникнуть в свои
воспоминания о прежних снах, разыскивая в них то, что помнил очень смутно. Погребальная
трапеза; рыжеволосые близнецы по обе стороны алтаря. Но видение мелькнуло не больше
чем на долю секунды; он чувствовал себя сбитым с толку; сверкнула очередная улыбка,
безличная, как один из прожекторов, все еще слепивших ей глаза.
- Красавица Джесс! - сказал он, поднимая руку как бы в прощальном жесте. Ее
уносили за кулисы, подальше от него и от сцены.
Она смеялась, когда ее наконец отпустили.
На белой блузке остались пятна его крови. На руках засохли бледные соленые
кровавые полосы. Этот вкус казался ей знакомым. Запрокинув голову, она расхохоталась.
Какое любопытное ощущение - не слышать свой смех, но чувствовать его физически,
чувствовать, как по телу пробегает дрожь, сознавать, что она одновременно и плачет и
хохочет. Охранник что-то резко ей сказал - произнес какую-то грубость, а может, угрозу. Но
она не обратила на него внимания.
Ее вновь поглотила толпа, она швыряла ее из стороны в сторону, увлекая за собой
прочь от центра. Правую ногу отдавил тяжелый ботинок. Она споткнулась, обернулась, но ее
тут же толкнули вновь, еще более жестоко, отпихивая к дверям. Джесс не сопротивлялась.
Какая разница? Теперь она знает! Ей известно все. Голова кружилась. Если бы не
поддерживающие ее со всех сторон чужие плечи, она бы вряд ли устояла на ногах. Никогда
еще Джесс не доводилось испытывать такое чудесное самозабвение. Такое чувство свободы.
Безумная какофония музыки продолжалась; в волнах разноцветного света мелькали и
исчезали лица. В нос ударял запах марихуаны и пива. Как хочется пить... Выпить бы сейчас
чего-нибудь холодного. Очень холодного. Как мучительна жажда... Она подняла руку и
лизнула соленую кровь. И вдруг почувствовала дрожь во всем теле, ту странную вибрацию,
которую так часто ощущала на грани сна. Мягкое, восхитительное подрагивание означало
приближение снов. Она еще раз лизнула кровь и закрыла глаза.
Внезапно она поняла, что оказалась на открытом месте. Никто не толкался. Подняв
голову, она увидела, что стоит перед дверью, за которой начинается узкий наклонный
проход, ведущий в нижний вестибюль. Толпа осталась позади, на верхних этажах. Теперь
можно отдохнуть. С ней все в порядке.
Она шла, придерживаясь рукой за скользкую грязную стену, наступая на раздавленные
бумажные стаканы, на упавший парик с дешевыми желтыми кудрями. Прислонившись
головой к стене, она остановилась, чтобы передохнуть, горевший в вестибюле мерзкий свет
бил в глаза. На кончике языка остался вкус крови. Она чувствовала, что сейчас опять
заплачет, но что для нее это будет только к лучшему. В данный момент нет ни прошлого, ни
будущего, нет никаких потребностей, и весь мир в корне изменился. Она погрузилась в
самое соблазнительное состояние покоя и согласия с собой, какое ей только доводилось
испытывать. Если бы можно было рассказать об этом Дэвиду, хоть в какой-то мере
поделиться с ним этой великой, всеобъемлющей тайной.
Ее что-то коснулось. Что-то враждебное. Она неохотно повернулась и увидела рядом
огромную фигуру. Что это? Она попыталась разглядеть ее получше.
Костлявые руки, зализанные назад черные волосы, красный грим на злобно кривящихся
губах... Но кожа! Точно такая же кожа! И клыки. Это не человек. Один из них!
"Таламаска?" - Это слово долетело до нее, как шипение. Оно ударило ее в грудь. Она
инстинктивно подняла руки, скрестив их и вцепившись пальцами в плечи.
"Таламаска?" - Беззвучная, но оглушительная ярость.
Она хотела отодвинуться, но он схватил ее, впиваясь пальцами в шею, и оторвал от
пола. Взлетая в воздух, она изо всех сил старалась закричать.
Потом она с воплем летела через весь вестибюль, пока не стукнулась головой о
противоположную стену.
Чернота. Она увидела боль воочию: сначала желтая вспышка, затем - белая, она
пронзила позвоночник и миллионом ручьев растеклась во все стороны. Тело онемело. Она
ударилась об пол - теперь боль наполнила лицо и ладони - и перевернулась на спину.
Она ничего не видела. Возможно, у нее закрыты глаза? Но если и так, то почему она
никак не может их открыть? Она услышала голоса, крики. Свисток - или это звон
колокольчика? Громоподобный шум - но это аплодисменты зрителей в зале. Собравшиеся
вокруг нее люди спорили между собой.
- Не трогайте ее! У нее сломана шея! - произнес кто-то прямо у нее над ухом.
"Сломана? А разве от перелома шеи не умирают?" Кто-то положил руку ей на лоб. Но
она ощущала только покалывание, как будто очень замерзла, шла по снегу, и уже ничего не
чувствовала. И ничего не видела!
- Послушай, крошка, - Мужской голос, совсем молодой. Такие голоса можно услышать
в Бостоне, Новом Орлеане, Нью-Йорке. Пожарный? Полицейский? Спасатель? - Мы
позаботимся о тебе, детка. "Скорая" сейчас приедет. А пока лежи и не двигайся, милая, и не
волнуйся.
Кто-то дотронулся до ее груди. Нет, просто вынимают из кармана карточки: "Джессика
Мириам Ривз". Да.
Она стояла рядом с Маарет, и они смотрели на гигантскую карту с множеством
крошечных лампочек. И она поняла. Джесс, дочь Мириам, дочери Элис, дочери Карлотты,
дочери Джейн-Мари, дочери Анны, дочери Джанет-Белль, дочери Элизабет, дочери Луизы,
дочери Франсес, дочери Фриды, дочери...
- Позвольте мне, прошу вас, мы ее друзья...
"Дэвид!"
Ее поднимали с пола. Она услышала свой вырвавшийся против воли крик. Она опять
увидела экран и испещренное именами древо: "Фриды, дочери Дагмар, дочери..."
- Осторожно, осторожно же, черт возьми!
Воздух стал другим - прохладным и влажным; ее лицо обвевал ветерок; потом руки и
ноги вообще потеряли чувствительность. Она чувствовала только свои веки, но не в силах
была их поднять.
Она слышала голос Маарет: "...вышли из Палестины, спустились в Месопотамию и
медленно двинулись вверх, через Малую Азию и Россию в Восточную Европу. Понимаешь?"
Это либо катафалк, либо "скорая", хотя для последней здесь слишком тихо, а сирена
хотя и не смолкает, но звучит где-то далеко. Что случилось с Дэвидом? Он бы не отпустил
ее, будь она жива. Но откуда там взяться Дэвиду? Дэвид же сказал, что никто и ничто не
заставит его приехать. Дэвида там не было. Ей все это только показалось. Но что самое
странное, Мириам тоже не было. "Святая Мария, Матерь Божия... ныне и в смертный час..."
Она прислушалась: машина неслась по городу, она чувствовала все повороты; но где
же ее тело? Его она не ощущала. Сломана шея. Это значит, что она умерла.
Но что за свет видит она сквозь джунгли? Что это? Река? Слишком широкая для реки.
Как ее пересечь? Но по джунглям - а теперь по речному берегу - идет не Джесс. Кто-то
другой. И все же она видит вытянутые вперед руки, раздвигающие заросли и мокрые грязные
листья, - словно это ее собственные руки. Она опускает глаза и видит рыжие волосы,
длинные волнистые пряди, к которым прилипли листья и комочки земли...
- Ты слышишь меня, милая? Ты у нас. Мы сделаем для тебя все, что возможно. Твои
друзья едут за нами на машине. Тебе не о чем беспокоиться.
Он еще что-то говорил, но она перестала понимать смысл его слов. Точнее, она их не
слышала, только интонацию - интонацию любви и заботы. Почему он так ей сочувствует?
Он ее даже не знает. Разве он не понимает, что на рубашке - не ее кровь? И на руках?
Виновна. Лестат пытался объяснить ей, что это - зло, но тогда ей казалось, что все это не
важно и не имеет никакого отношения к делу. Не то чтобы ей было безразлично, что именно
следует считать хорошим и правильным, но в тот момент гораздо большее значение имело
другое. Знание! А он гов
...Закладка в соц.сетях
