Жанр: Фантастика
Темные начала 2. Чудесный нож
...шла все предохранительные барьеры и
отформатировала жесткий диск компьютера, начисто стерев с него всю информацию, а потом вынула
интерфейс между детектором и усилителем, собранный на отдельной электронной плате, положила эту
плату на стол и разбила каблуком своей туфли, поскольку ничего более удобного для этой цели под
рукой не нашлось. После этого она разъединила кабели между электромагнитной защитой и
детектором, нашла в шкафчике схему соединений и сожгла ее. Что еще она могла сделать? Конечно, не
в ее силах было заставить Оливера Пейна забыть то, что он знал, но само оборудование она испортила
основательно.
Она набила портфель бумагами из ящиков стола, а напоследок сняла с двери плакатик с
гексаграммами из "И цзин", сложила его и сунула в карман. Потом потушила свет и вышла.
Охранник стоял у подножия лестницы и говорил по телефону. Когда она спустилась, он убрал
телефон, молча двинулся за ней к боковому выходу и стал наблюдать сквозь стеклянную дверь, как она
заводит машину и выезжает со стоянки.
Полтора часа спустя она остановила свой автомобиль на улице, соседней с Сандерленд-авеню. Ей
пришлось искать нужное место на плане Оксфорда: она не знала этой части города. Вплоть до этой
минуты ее подгоняло сдерживаемое возбуждение, но, выйдя из машины в предрассветных сумерках -
ночь выдалась тихой и прохладной, - она ощутила вдруг вспыхнувшее дурное предчувствие. А если
все это сон? Или чей-нибудь тщательно подготовленный розыгрыш?
Однако сомневаться было уже поздно. Она сама отрезала себе дорогу назад. Взяв с сиденья
рюкзак, с которым она часто совершала походы по Шотландии и Альпам, Мэри подумала о том, что у
нее хотя: бы есть опыт жизни под открытым небом; если все сложится так, что хуже некуда, она всегда
сможет сбежать, отправиться в холмы...
Смешно.
Но она закинула рюкзак на спину, заперла машину, повернула на Банбери-роуд и прошла по ней
метров двести-триста до развязки, налево от которой уходила Сандерленд-авеню. Так глупо она не
чувствовала себя еще никогда в жизни.
Однако, свернув за угол и увидев те странные, будто с детской картинки, деревья, на которые
наткнулся приехавший в Оксфорд Уилл, она поняла что по крайней мере какая-то правда во всем этом
есть. На лужайке под деревьями, у дальнего конца дороги, стояла маленькая квадратная палатка из
красно-белого нейлона - такими пользуются электрики, когда работают под дождем, - а неподалеку
от нее, у обочины, был припаркован белый фургон с затемненными стеклами и без опознавательных
знаков.
Лучше не медлить. Она направилась прямиком к палатке. Когда она была уже почти у цели,
задняя дверца фургона распахнулась и оттуда вылез полицейский. Без каски он выглядел очень
молодым, и фонарь под плотной зеленой листвой наверху светил ему прямо в лицо.
- Могу я спросить, куда вы идете, мэм? - сказал он.
- В палатку.
- Боюсь, это невозможно, мэм. У меня приказ никого близко не подпускать.
- Отлично, - сказала она. - Я рада, что вы охраняете это место. Но я с физического факультета
- сэр Чарльз Латром попросил нас провести предварительный осмотр и составить отчет, прежде чем
они займутся этим вплотную. Важно сделать это сейчас, пока вокруг не слишком много людей;
надеюсь, вы понимаете причины такого решения.
- Понятно, - сказал он. - Но нет ли у вас какого-нибудь документа, удостоверяющего
личность?
- Конечно! - ответила она и скинула со спины рюкзак, чтобы достать оттуда бумажник. Среди
документов, которые она взяла с собой из лаборатории, была старая библиотечная карточка Оливера
Пейна. Пятнадцать минут работы за кухонным столом - и благодаря фотографии, вырезанной из ее
собственного паспорта, получилось нечто весьма похожее на подлинное удостоверение. По крайней
мере, она на это надеялась. Полицейский взял ламинированную карточку и внимательно всмотрелся в
нее.
Доктор Олив Пейн, - прочел он. - Вы, случайно, не знаете доктора Мэри Малоун?
- Знаю. Мы коллеги.
- А где она сейчас, вам известно?
- Дома, в постели, если она в здравом уме. А что?
- Мне сообщили, что она уволена из вашей организации и ее нельзя допускать сюда. Вообще-то
мы даже получили приказ задержать ее, если она здесь появится. Увидев женщину, я, естественно,
подумал, что вы - это она, понимаете? Прошу прощения, доктор Пейн.
- Ничего страшного, - сказала Мэри Малоун. Полицейский еще раз посмотрел на карточку.
- Похоже, все в порядке, - сказал он и протянул ей документ. Ему явно было слегка не по себе и
хотелось поговорить. - А что там внутри, вы знаете?
- Только с чужих слов, - ответила она. - Потому я и пришла сюда - чтобы увидеть это
своими глазами
- Да, разумеется. Пожалуйста, доктор Пейн.
Он отступил и позволил ей отстегнуть полог. Она надеялась, что он не заметит, как у нее дрожат
руки. Прижимая к груди рюкзак, она шагнула внутрь. Обмани часового - что ж, с этим она справилась,
но не имела ни малейшего понятия о том, что окажется в палатке. Она была готова найти там что-то
вроде археологических раскопок, или мертвое тело, или метеорит; но ничто в ее жизни и снах не могло
подготовить ее к этой квадратной, примерно метр на метр, дыре в воздухе и к тихо спящему городу у
моря, который она обнаружила, ступив туда.
Глава тринадцатая
ЭЗАХЕТТР
Когда луна поднялась над горизонтом, ведьмы закончили подготовку к заговору, с помощью
которого надеялись исцелить рану Уилла.
Они разбудили его и велели положить нож на землю, туда, где на него падал бы свет звезд. Лира
сидела неподалеку, помешивая варево из трав, кипящее в котелке над костром; ведьмы стали дружно
хлопать в ладоши, притоптывать и ритмично вскрикивать, а Серафина склонилась над ножом и запела
высоким, пронзительным голосом:
- Чудо-нож!
Твое железо породила мать-земля:
из ее добыто чрева,
жарким пламенем согрето,
изошло оно слезами,
оросилось кровью с потом,
а потом его ковали,
в ледяной воде купали,
обжигали и калили,
и клинок твой стал багряным!
Вновь и вновь ты ранил воду,
возвращался в жерло топки,
наконец вода устала и взмолилась о пощаде.
А когда, сразившись с тенью,
ты рассек ее на части,
те, кто видел этот подвиг,
нарекли тебя чудесным.
Но смотри, что ты наделал!
Отворил ворота крови!
Мать твоя к тебе взывает -
слышишь из земного чрева,
из глубоких недр железных
этот зов, укора полный?
Слушай!
И Серафина притопнула и стала хлопать в ладоши вместе с другими ведьмами, и они издали
жуткий, свирепый вой, точно когтями разодравший воздух. У сидящего в их кругу Уилла озноб
пробежал по коже.
Потом Серафина Пеккала повернулась к самому Уиллу и взяла его раненую руку в свои. Когда она
запела в этот раз, он едва усидел на месте - таким пронзительным был ее высокий чистый голос, так
ярко горели ее глаза, - но подавил панику, и заклинание продолжалось.
- Кровь! Внемли и стань, как прежде,
озером, а не рекою!
Не стремись сбежать на волю,
возведи себе преграду,
чтоб сдержать порыв безумный.
Череп над тобою - небо,
твое солнце - глаз открытый,
а твое дыханье - в легких!
Мир твой - тело.
Покорись же
И вернись в его пределы!
Уиллу казалось, что он чувствует, как все клеточки его тела откликаются на этот призыв, и он
тоже мысленно напрягся, веля своей убегающей крови услышать его и повиноваться.
Серафина отпустила его руку и повернулась к маленькому железному котелку над костром.
Оттуда поднимался горький пар, и Уилл слышал, как бурлит колдовское зелье. Ведьма запела:
- Шелк паучий, лист дубовый,
лебеда и мох олений -
все сраститесь воедино,
сделайтесь одной стеною,
прочной дверью на запоре,
станьте крепкою преградой
на пути потока крови!
Потом ведьма взяла свой собственный нож и разрезала молодой побег ольхи вдоль по всей длине.
Нежная белая древесина заблестела под луной. Ведьма смочила ее дымящейся жидкостью, приложила
разрезанные половинки друг к другу и сжала их вместе от корня до верхушки. И ольха снова стала
целой.
Уилл услышал тихий вскрик Лиры и, обернувшись, увидел в руках у другой ведьмы зайца,
напуганного до полусмерти. Он отчаянно вырывался, задыхаясь и тараща глаза, но ведьма и не думала
его отпускать. Сжимая правой рукой его передние ноги, а левой - задние, она повернула обезумевшего
зверька животом вверх.
Нож Серафины полоснул по часто вздымающемуся брюшку зайца. У Уилла закружилась голова, а
Лира крепко держала Пантелеймона: из сочувствия тоже приняв облик зайца, он брыкался и
изворачивался у нее в руках. Настоящий заяц затих - глаза его выкатились, грудь поднималась и
опускалась, обнаженные внутренности блестели.
Но Серафина снова зачерпнула варева и накапала его в зияющую рану, а потом закрыла ее
пальцами и стала разглаживать мокрую шерстку, пока от раны не осталось и следа.
Ведьма, державшая зайца, бережно опустила его на землю и разжала руки; зверек отряхнулся,
повернул голову, чтобы лизнуть себе бок, дернул ушами и принялся жевать травинку, словно вокруг не
было ни души. Вдруг он заметил обступивших его людей, стрелой метнулся прочь и, вновь совершенно
здоровый, быстро ускакал в лесную тьму.
Лира, которая до сих пор утешала Пантелеймона, взглянула на Уилла и увидела в его ответном
взгляде понимание: целебное средство было готово. Он протянул руку; когда Серафина поливала
дымящимся зельем окровавленные обрубки его пальцев, он отвел глаза и несколько раз судорожно
вдохнул, но не отдернул руки.
Когда рана как следует пропиталась целительным бальзамом, ведьма прижала к ней компресс из
трав и плотно обмотала ее шелковой тряпицей.
И это было все; теперь оставалось только ждать, когда заговор подействует.
Весь остаток ночи Уилл проспал крепким сном. Было холодно, но ведьмы засыпали его листьями,
а Лира свернулась калачиком у него за спиной. Утром Серафина снова перевязала ему руку; глядя на
ведьму, он пытался понять, заживает ли рана, но ее лицо оставалось спокойным и непроницаемым.
После завтрака Серафина сообщила детям о принятом ведьмами решении: поскольку они явились
в этот мир, чтобы найти Лиру и охранять ее, они помогут Лире выполнить стоящую перед ней задачу -
иначе говоря, помогут Уиллу отыскать пропавшего отца.
Потом они тронулись в путь и долго шли почти без помех. В начале Лира посоветовалась с
алетиометром, стараясь задавать вопросы как можно осторожнее, и выяснила, что им следует двигаться
в сторону отдаленных гор, которые они видели на другом берегу залива. Поскольку им еще не
доводилось подниматься так высоко над городом, они не знали очертаний береговой линии, а горы
почти все время прятались за горизонтом; но порой, когда лес редел, а они выбирались на вершину
очередного холма, вдали открывалась ровная морская гладь, а за ней - голубой хребет, через который
им предстояло перевалить. Отсюда дорога казалась неблизкой.
Они говорили мало. Лира была поглощена наблюдениями за лесными обитателями, от дятлов и
белок до маленьких зеленых змеек с ромбовидным узором на спине, а у Уилла едва хватало сил на то,
чтобы не отставать, и ему было не до болтовни. Лира с Пантелеймоном то и дело возвращались к нему в
своих разговорах.
- Все-таки надо было расспросить алетиометр поподробнее, - сказал Пантелеймон как-то раз,
когда они с Лирой, увидев пасущегося на поляне олененка, пытались подкрасться к нему поближе. -
Мы же не обещали этого не делать. Сколько полезного можно было бы узнать - и ведь не ради себя
самих, а ради него!
- Не говори глупостей, - сказала Лира. - Он сам никогда бы не стал ни о чем спрашивать. Ты
просто любишь совать нос в чужие дела, Пан!
- Интересно! Значит, мы поменялись ролями. Обычно это ты суешь нос в чужие дела, а я
стараюсь тебя от этого удержать. Помнишь, как было в комнате отдыха в Иордане? Мне ужасно не
хотелось туда лезть.
- Как ты думаешь, Пан, если бы мы туда не залезли, случилось бы все это или нет?
- Нет. Потому что Магистр отравил бы лорда Азриэла, и все бы на этом кончилось.
- Да, наверно... А кто, по-твоему, отец Уилла? И почему так важно его найти?
- Вот-вот, и я о том же! Взяли бы да выяснили за одну минуту!
На лице Лиры появилось задумчивое выражение.
- Пожалуй, раньше я бы так и сделала, - промолвила она. - Но мне кажется, я меняюсь, Пан.
- Ну, это вряд ли.
- Ты, может, и не меняешься... Слушай, Пан, когда я повзрослею, ты совсем перестанешь
меняться! Кем ты думаешь стать?
- Блохой, надеюсь.
- Я серьезно! У тебя что, нет никаких предчувствий на этот счет?
- Нет. Да и не хочу я никем становиться.
- Ты просто дуешься, потому что я тебя не послушалась.
Он превратился в поросенка и стал хрюкать и визжать, покуда она не покатилась со смеху, а потом
обернулся белкой и поскакал по ветвям рядом с ней.
- Ну а по-твоему, кто его отец? - спросил Пантелеймон. - Может, мы с ним когда-нибудь уже
встречались?
- Может быть. Но он точно важная фигура, почти такая же важная, как лорд Азриэл. Тут и
сомнений нет. Ведь про себя-то мы, в конце концов, знаем, что делаем что-то важное!
- Мы этого не знаем, - заметил Пантелеймон. - Мы так думаем, но наверняка ничего не знаем.
Мы просто решили искать Пыль, потому что Роджер погиб.
- Нет, знаем! - горячо сказала Лира и даже ногой притопнула. - И ведьмы знают, что у нас
важная цель. Ведь они прилетели сюда из нашего мира, только чтобы охранять меня и помогать мне! И
мы должны помочь Уиллу найти отца. Это важно. Да ты и сам все понимаешь, иначе не стал бы лизать
ему руку, когда его ранили. Кстати, зачем ты вообще это сделал? И меня не спросил. Я прямо глазам
своим не поверила!
- Я сделал это, потому что у него нет деймона, а в тот момент он был ему очень нужен. И если
бы ты была хоть вполовину такой сообразительной, какой себя считаешь, ты бы это заметила.
- Между прочим, я заметила, - огрызнулась она.
Тут они замолчали, потому что поравнялись с Уиллом, который сидел на камне у тропинки.
Пантелеймон стал мухоловкой, и пока он порхал среди ветвей, Лира сказала:
- Как ты думаешь, Уилл, что теперь будет с детьми?
- За нами они не пойдут. Ведьмы их здорово напугали. Наверное, опять будут скитаться где
попало.
- Да, наверное... Но ведь им так хочется заполучить нож. Вдруг они погонятся за нами, чтобы его
отобрать?
- Пускай попробуют. Я им его не отдам - во всяком случае, пока. Раньше я не хотел оставлять
его себе. Но если им можно убивать Призраков...
- Мне эта Анжелика с самого начала показалась подозрительной! - негодующе заявила Лира.
- Перестань. Это неправда.
- Вообще-то да, неправда... А под конец я прямо возненавидела этот город.
- Когда я увидел его в первый раз, я подумал, что это рай. Не мог и представить себе ничего
лучше. И все это время в нем было полно Призраков, а мы даже не знали...
- Как бы там ни было, детям я больше доверять не стану, - сказала Лира. - В Больвангаре я
думала, что только взрослые способны на любые гадости, а дети - другое дело. Они не могут быть
такими жестокими. Но теперь я в этом сомневаюсь. Такими, как тогда в павильоне, я детей еще никогда
не видела, это факт.
- А я видел, - сказал Уилл.
- Где? В твоем мире?
- Да, - неловко ответил он. Лира сидела молча, дожидаясь продолжения, и вскоре он заговорил
снова: - Это было, когда у моей матери снова наступила черная полоса. Она и я - мы жили вдвоем,
понимаешь, ведь отец уже давно пропал. И время от времени она представляла себе то, чего на самом
деле не было. И делала вещи, которые казались бессмысленными - мне, по крайней мере. Но ей
обязательно нужно было их делать, иначе она так расстраивалась, что начинала бояться всего подряд, и
поэтому я привык помогать ей. Например, нам надо было потрогать все ограды в парке, или сосчитать
листья на каком-нибудь кусте, или сделать еще что-нибудь в этом роде. А через некоторое время у нее
наступало улучшение. Но я боялся, что люди заметят, в каком она состоянии, и заберут ее, поэтому
всегда присматривал за ней и все скрывал. Я ничего никому не рассказывал.
И вот однажды она испугалась, когда меня не было рядом, чтобы помочь ей. Я был в школе. И она
вышла, и на ней мало что было надето, хотя она этого не замечала А мальчишки из моей школы
случайно увидели ее и начали...
Щеки Уилла горели. Не в силах подавить волнение, он стал ходить по тропинке туда и обратно;
голос его срывался, а глаза блестели от слез. Он продолжал:
- Они издевались над ней, как те дети над кошкой - тогда, около башни... Они решили, что она
сумасшедшая, и хотели сделать ей больно, а может, и убить, я бы не удивился. Она была просто другая,
и они ее ненавидели. В общем, я нашел ее и привел домой. А на следующий день, в школе, подрался с
мальчишкой, который был у них главным. Я подрался с ним и сломал ему руку, и еще, кажется,
несколько зубов выбил, не помню... Я бы и с остальными тоже подрался, но понял, что у меня будут
неприятности и мне лучше остановиться, пока они не узнали про мать - я имею в виду, учителя и
всякое начальство, - потому что они пошли бы к ней жаловаться и увидели, что с ней творится, и
забрали бы ее. Поэтому я сделал вид, что раскаиваюсь, и сказал учителям, что больше не буду, и они
наказали меня за драку, а я так ничего и не выдал. Но я ее защитил, понимаешь? Никто ничего не знал,
кроме тех мальчишек, а они понимали, что я сделаю, если они кому-нибудь скажут; понимали, что в
следующий раз я их убью, а не просто поколочу. Скоро ей стало лучше. И никто так и не узнал.
Но после этого я доверяю детям не больше, чем взрослым. Они тоже способны на что угодно.
Поэтому я не удивился, когда дети в Чи-гацце напали на кошку, а потом на нас.
- Я так обрадовалась, когда прилетели ведьмы!
Он снова сел, теперь уже спиной к Лире, и, не глядя на нее, провел рукой по глазам. Она сделала
вид, что ничего не заметила.
- Уилл, - сказала она, - то, что было с твоей матерью... и с Туллио, когда до него добрались
Призраки... Помнишь, вчера ты говорил, что думаешь, не из твоего ли мира они пришли...
- Да. Потому что иначе непонятно, что с ней такое. Она ведь не сумасшедшая. Эти мальчишки
считали ее сумасшедшей, смеялись над ней и хотели сделать ей больно, но они ошибались: она не
сумасшедшая. Просто она боялась того, чего никто не мог видеть. И волей-неволей делала вещи,
которые казались тебе безумными, потому что ты не понимал, в чем их смысл, но она-то понимала! Вот
и считала листья, как Туллио вчера трогал камни в стене. Может быть, так они пытаются спастись от
Призраков. Поворачиваются спиной к тому, что их пугает, и стараются по-настоящему увлечься
рассматриванием камней и щелей между ними или счетом листьев, как будто, если они заставят себя
поверить в важность этого дела, угроза исчезнет. Не знаю. Похоже на то. Ей и в реальности было чего
бояться - например, тех людей, которые пришли нас грабить, - но, кроме этого, было и что-то еще.
Так что, может быть, в нашем мире и вправду есть Призраки, только мы их не видим и у нас нет для них
названия, но они есть, и они нападают на мою мать. Вот почему вчера я так обрадовался, когда
алетиометр сказал, что с ней все в порядке.
Он тяжело дышал, и его правая рука сжимала рукоять ножа, торчащую из ножен. Лира сидела
очень тихо, и Пантелеймон тоже хранил молчание.
- Когда ты решил, что должен найти отца? - спросила она через некоторое время.
- Уже давно, - ответил он. - Я часто представлял себе, что он в тюрьме и я помогаю ему
бежать. Долго играл так сам с собой, иногда по многу дней подряд. Или воображал, что он на
необитаемом острове, а я плыву туда и привожу его домой. А потом оказывается, что он все на свете
умеет и знает, как быть с матерью, и ей становится лучше, а он заботится о ней и обо мне, и я могу
просто ходить в школу и дружить с ребятами, и у меня теперь тоже есть и мать, и отец. Я всегда
говорил себе: когда вырасту, обязательно найду отца... А мать говорила, что я унаследую отцовскую
мантию. Она говорила это, чтобы сделать мне приятное. Я не знаю, что она имела в виду, но это всегда
казалось мне важным.
- И у тебя не было друзей?
- Как я мог с кем-то дружить? - сказал он, искренне удивленный. - Друзья... Они приходят к
тебе домой, знают твоих родителей и... Иногда какой-нибудь мальчик приглашал меня к себе; я мог
пойти, а мог не пойти, но я никогда не мог пригласить его в ответ. Так что настоящих друзей у меня
никогда не было. Я бы с радостью... зато у меня была кошка, - продолжал он. - Надеюсь, что и с ней
сейчас все в порядке. Надеюсь, кто-нибудь ее кормит...
- А тот человек, которого ты убил? - спросила Лира, и ее сердце забилось сильнее. - Кто он
был такой?
- Не знаю. Если я и убил его, мне все равно. Он сам виноват. Их было двое. Они несколько раз
приходили к нам и мучили мать, пока она снова не стала бояться, еще хуже, чем всегда. Их
интересовало все, что касалось отца, и они никак не хотели оставить ее в покое. Не знаю, из полиции
они или откуда. Сначала я думал, может, они из какой-то банды и считают, что отец ограбил банк и
спрятал деньги. Но они не требовали денег, им нужны были бумаги. Какие-то письма, отправленные
отцом. Однажды они вломились в дом, и тогда я понял, что в другом месте матери будет безопаснее.
Понимаешь, я не мог пойти в полицию и попросить у них помощи: ведь тогда они забрали бы мать. Я не
знал, что делать.
В конце концов я вспомнил про ту пожилую женщину, которая учила меня играть на пианино. Она
была единственная, к кому я мог обратиться. Я спросил, можно ли, чтобы мать немного пожила у нее, и
отвел ее туда. Мне казалось, что там матери будет хорошо. А потом я вернулся домой, чтобы найти эти
письма, - я знал, где она их хранит, - и нашел их, но тут снова явились те двое и залезли в дом. Была
ночь или раннее утро. И я спрятался наверху, а Мокси - это моя кошка - вышла из спальни, но я ее не
видел, и тот человек тоже, а когда я налетел на него, он споткнулся об нее и упал с лестницы...
И тогда я сбежал. Вот и все, что случилось. Видишь, я не хотел его убивать, но если и убил, он сам
виноват. Я убежал и приехал в Оксфорд, а потом нашел это окно. Причем только тогда, когда увидел ту,
другую кошку и остановился посмотреть на нее, а она нашла окно первая. Если бы я ее не увидел... Или
если бы Мокси не вышла тогда из спальни...
- Да, - сказала Лира, - тебе повезло. Мы с Паном тоже обсуждали сегодня, что было бы, если
бы я не спряталась в гардеробе в комнате отдыха Иордан-колледжа и не увидела, как Магистр подсыпал
яд в вино... Тогда и с нами ничего этого не случилось бы...
Они сидели на поросшем мхом камне в косых лучах солнца, пробивающихся сквозь ветви старых
сосен, и думали, какая длинная цепочка крохотных случайностей должна была сложиться, чтобы
привести их в это место. И каждой из этих случайностей могло бы не произойти. Может быть, другой
Уилл в другом мире так и не заметил окна на Сандерленд-авеню и брел в глубь Англии, усталый и
потерянный, пока его не поймали. А другой Пантелеймон в другом мире убедил другую Лиру не
прятаться в комнате отдыха, и другого лорда Азриэла отравили, а другой Роджер остался в живых и
вечно играет с той Лирой на улицах и крышах другого, неизменного Оксфорда. Вскоре Уилл
почувствовал, что у него хватит сил идти дальше, и они вместе двинулись по тропинке в тиши
обступившего их огромного леса.
Они шли и шли, отдыхали и снова трогались в путь, и деревья постепенно редели, а почва
становилась все более каменистой. Лира сверилась с алетиометром; тот сказал, что они идут в
правильном направлении. К полудню они добрались до поселка, где еще не побывали Призраки: на
склоне холма паслись козы, неподалеку была тенистая лимонная роща, а дети, которые плескались в
ручье, закричали и разбежались, увидев девочку в рваной одежде и бледного мальчика с горящим
взглядом и в заляпанной кровью рубашке, вышедших из лесу в сопровождении поджарой борзой.
Взрослые держались с опаской, но охотно дали им хлеба, сыра и фруктов в обмен на одну из
Лириных золотых монет. Ведьмы не показывались в поле зрения, хотя Уилл с Лирой знали, что в случае
опасности они очутятся рядом в мгновение ока. После упорного торга с местной старухой Лира купила
у нее две фляги из козловой кожи и рубаху из тонкого полотна, и Уилл с удовольствием избавился от
своей, грязной, вымывшись в ледяном ручье и обсохнув на жарком солнце.
Освеженные, они зашагали дальше. Идти стало труднее: теперь им приходилось отдыхать не в
тени раскидистых деревьев, а в тени утесов, и твердая земля обжигала ноги даже сквозь подошвы
ботинок. Солнце слепило глаза. Дорога шла в гору, и они двигались все медленнее и медленнее; когда
солнце коснулось вершины скалистого хребта, под ними открылась небольшая долина, и они решили,
что на сегодня прошли достаточно.
Спустившись по склону - при этом они не раз поскользнулись и с трудом одолели густые
заросли карликового рододендрона, над густыми блестящими листьями и алыми соцветиями которого
гудели многочисленные пчелы, - дети выбрались на дикий луг у горного ручья, куда уже не попадали
лучи вечернего солнца. Трава здесь была по колено, и в ней обильно цвели лапчатка, горечавка,
васильки.
Уилл жадно напился из ручья и лег. Он не мог больше бодрствовать, но не мог и спать; в голове у
него шумело, все вокруг было словно подернуто какой-то мутной пеленой, а руку саднило попрежнему.
Хуже того - она снова была вся в крови.
Серафина осмотрела его рану, положила на нее свежий компресс из листьев и замотала еще туже,
чем раньше, но в этот раз он увидел на ее лице тревогу. Он не стал ни о чем спрашивать - какой в этом
смысл? Ему было ясно, что заговор не подействовал, и она, очевидно, тоже это понимала.
Когда сгустились сумерки, рядом раздались шаги Лиры: она легла поблизости от него, и вскоре он
услышал тихое мурлыканье. Ее деймон в облике кошки дремал, сложив лапы, всего в каком-нибудь
полуметре от Уилла, и мальчик прошептал:
- Пантелеймон!
Глаза деймона открылись. Лира лежала не шевелясь. Пантелеймон шепнул:
- Что?
- Пан, я умру?
- Ведьмы не дадут тебе умереть. И Лира тоже.
- Но заговор не сработал. Я опять теряю кровь. Вряд ли ее у меня так уж много. Она опять течет
из раны и не хочет
...Закладка в соц.сетях
