Жанр: Фантастика
Плоский мир 19. Ноги из глины
...ете у себя мышьяк?
— Э... Фенли, не держи офицера в дверях, — сказал нервный голос, и
рабочий отступил в сторону. — Добрый день, офицер. Чем можем быть
полезными?
— Проверяем на мышьяк, сэр. Кажется, его применяют там, где нельзя.
— О, господи. Действительно. Я уверен, что мы не применяем, но
заходите, пожалуйста, я проверю у мастеров. Не хотите чашку чая?
Кишка оглянулся. На улице клубился туман. Небо посерело. — Не
отказался бы, сэр! — сказал он.
Дверь закрылась за ним.
Секундой позже, у него из глаз посыпались искры.
— Правильно, — сказал Ваймз. — Начнем заново.
Он взял воображаемый половник.
— Я повар. Я приготовил эту питательную кашку со вкусом собачей
водички. Я наливаю его в три чаши. Все наблюдают за мной. Все чаши хорошо
вымыты, правильно? Хорошо. Пробовальщики берут две, одну чтобы попробовать,
а вторую сейчас отдают Малопопке на пробу, а потом слуга — это Вы, Кэррот
— берет третью и...
— Кладет его в этот подъемник, сэр. Он есть в каждой комнате.
— Я думал, они несут еду наверх.
— Шесть этажей? Все остынет, сэр.
— Хорошо... держите. Мы забежали вперед. У Вас чаша. Вы кладете ее на
поднос?
— Да, сэр.
— Тогда положите.
Кэррот послушно положил невидимую чашу на невидимый поднос.
— Что-то еще? — сказал Ваймз.
— Нарезанный хлеб, сэр. А мы проверяем буханку.
— Суповые ложки?
— Да, сэр.
— Ну, не стойте же. Кладите их...
Кэррот отпустил одной рукой невидимый поднос, и положил невидимый кусок
хлеба и неосязаемую ложку.
— Это все? — спросил Ваймз. — Соль и перец?
— Мне кажется, я видел чашечки с солью и перцем, сэр.
— Тогда их тоже туда.
Ваймз уставился круглыми глазами на пространство между руками Кэррота.
— Нет, — сказал он. — Мы могли это упустить, так? Я хотел сказать...
мы не могли, не так ли?
Он потянулся и взял невидимую чашечку.
— Скажите, мы проверили соль, — спросил он.
— Сэр, это перец, — подсказал Кэррот.
— Соль! Горчица! Уксус! Перец! — воскликнул Ваймз. — Мы не проверили
всю еду и потом даем его превосходительству вкусовые добавки. Мышьяк --
металл. Можно ли сделать... металлические соли? Скажите, мы задавались этим
вопросом. Мы же не настолько глупы.
— Я конкретно проверю, — сказал Кэррот. Он безнадежно оглянулся. --
Только положу этот поднос...
— Еще нет, — сказал Ваймз. — У меня такое уже было. Не надо носиться
с криками "Эврика! Дайте полотенце!" только потому, что у нас есть идея.
Продолжим. Ложка. Из чего она сделана?
— Хорошо замечено, сэр. Я проверю мастерскую, сэр.
— Сейчас мы готовим на угле! Что он пьет?
— Кипяченую воду, сэр. Мы проверили воду. А я проверил стаканы.
— Хорошо. Итак... у нас готов поднос, мы кладем его на подъемник, и
что потом?
— Люди на кухни тянут за канаты, и он поднимается на шестой этаж.
— Без остановок?
Кэррот посмотрел пустым взглядом.
— Он поднимается на шесть этажей, — сказал Ваймз. — Подъемник это
шахта с большим ящиком, который можно поднимать и опускать, не так ли? Могу
поспорить, что в нее есть выход на каждом этаже.
— Некоторые этажи почти не используется сейчас, сэр...
— Для отравителя это даже лучше. Хмм. Он может просто стоять там, и
ждать когда пройдет поднос, правильно? Мы не знаем что еда, которая приходит
туда, та же самая что ушла отсюда?
— Великолепно, сэр!
— Я уверен, это проделывается ночью, — сказал Ваймз. — Он работает
по вечерам и встает ни свет ни заря. Когда он ужинает?
— Пока болен, примерно в шесть часов, сэр, — сказал Кэррот. — В это
время уже темно. Потом он садится за работу.
— Правильно. У нас много дел. Поехали.
Патриций сидел и читал когда в комнату вошел Ваймз. — А, Ваймз, --
сказал он.
— Сэр, скоро доставят Ваш ужин, — сказал Ваймз. — И еще раз хочу Вам
сказать, что Вы бы сильно облегчили бы нам задачу, если бы переехали из
дворца.
— У меня в этом нет никаких сомнений.
Из шахты подъемника послышалось громыхание. Ваймз пересек комнату и
открыл дверь.
В ящике сидел гном. Зубами он зажал кинжал, а в каждой руке он держал
по топору. От его железобетонной концентрации исходила злоба.
— Мой бог, — слабо сказал Ветинари. — Я надеюсь, его хоть приправили
горчицей.
— Констебль, были ли проблемы? — спросил Ваймз.
— Неф, фер, — сказал гном, разгибаясь и вынимая нож. — Везде темно,
сэр. Там по пути были двери, но, похоже, все давно не использовались, но я
все равно забил их, как сказал капитан Кэррот, сэр.
— Очень хорошо. Спускайтесь.
Ваймз закрыл дверцу. Снова послышался громыхание спускающегося гнома.
— Предусмотрели каждую мелочь, да, Ваймз?
— Надеюсь, сэр.
Ящик вернулся с подносом. Ваймз вынул его.
— Что это?
— Клатчианская пицца без анчоусов, — подняв крышку, сказал Ваймз. --
Куплена в Пицце-хижине Рона, сразу за углом. Как мне кажется, никто не может
отравить всю еду в городе. А столовые приборы из моего дома.
— Ваймз, у Вас мозг истинного полицейского.
— Спасибо, сэр.
— За что? Это не был комплимент, — патриций с видом исследователя в
чужой стране потыкал вилкой в тарелке.
— Ваймз, кто-то уже ел это?
— Нет, сэр. Они просто измельчают до такой степени.
— А, я вижу. Я подумал, может, пробовальщики слишком перестарались, --
сказал патриций. — Честное слово. Какие еще удовольствия ждут меня в
будущем?
— Сэр, Вы выглядите гораздо лучше, — жестко сказал Ваймз.
— Спасибо, Ваймз.
Когда Ваймз ушел, лорд Ветинари поел пиццу, или, по меньшей мере, те ее
части, в которых он узнал знакомые продукты. Потом он отложил в сторону
поднос и задул свечу у кровати. Он немного посидел в темноте, затем засунул
руку под подушку и нащупал острый нож и коробку спичек.
Спасибо небесам за Ваймза. В его безнадежных, сжигающих и превыше всего
неправильных способностях было что-то притягательное. Если бы бедняга еще
немного задержался, то он бы начал давать ему подсказки.
Кэррот сидел в одиночестве в главной комнате.
Голем стоял там же, где его оставили. Кто-то повесил ему на руку
кухонное полотенце. Голова у него все еще была раскрыта.
Какое-то время Кэррот, подперев рукой подбородок, рассматривал его.
Затем он открыл ящик стола и вытащил оттуда свиток голема. Поизучал его.
Встал. Подошел к голему. Положил слова обратно в голову голема.
Оранжевый огонек загорелся в глазах Дорфла. То, что только что было
обоженной глиной вновь обрело ту неуловимую ауру, которая отличает живое от
неживого.
Кэррот нашел дощечку голема и карандаш, всунул его в руку голема, и
отошел на шаг.
Горящие глаза следили за тем, как он снимал пояс с мечом, снял
нагрудник, снял безрукавку, и стянул шерстяную нательную сорочку через
голову.
Его мускулы отражали блеск глаз голема. Они блестели в огне свечей.
— Безоружен, — сказал Кэррот. — Беззащитен. Видишь? Теперь слушай
меня...
Дорфл бросился, занося кулак, вперед.
Кэррот не шевельнулся.
Он не моргнул, когда кулак остановился в волоске от его лица.
— Я так и знал, что ты не можешь этого сделать, — сказал он после
повторной попытки голема ударить его, кулак остановился в дюйме от живота.
— Но рано или поздно тебе придется мне все рассказать. То-есть написать.
Дорфл замер. Потом взял карандаш.
Вынь из меня слова.
— Расскажи мне о големе, который убивает людей.
Карандаш не шевельнулся.
— Остальные покончили с собой, — сказал Кэррот.
Я знаю.
— Откуда ты знаешь?
Голем посмотрел на него. Потом написал:
Глина от глины моей.
— Ты чувствуешь, что другие големы чувствуют? — спросил Кэррот.
Дорфл кивнул.
— А люди убивают големов, — сказал Кэррот. — Я не знаю, можно ли это
остановить. Но я хочу попробовать. Дорфл, мне кажется, я понимаю, что
происходит. Немного. Мне кажется, я знаю, за кем вы шли. Глина от глины
моей. Стыд пал на всех вас. Что-то пошло неправильно. Вы постарались
исправить это. Я думаю... вы все на это надеялись. Но слова в голове
постоянно мешают вам...
Голем стоял без движений.
— Вы продали его, не так ли? — тихо сказал Кэррот. — Почему?
Дорфл быстро написал:
У голема должен быть хозяин.
— Почему? Из-за слов в ваших головах?
У голема должен быть хозяин!
Кэррот вздохнул. У людей должно быть дыхание, у рыб — вода, а у голема
— хозяин. — Я не знаю, как я разберусь с этим, но никто больше не должен
пробовать, поверь мне, — сказал он.
Дорфл не двинулся.
Кэррот вернулся к столу. — Интересно, старый священник и мистер
Хопкинсон сделали что-то... или помогли как-то, — сказал он, наблюдая за
лицом голема. — Интересно... после этого... что-то обернулось против них,
оказалось, что мир в некоторой степени слишком...
Дорфл не двигался.
Кэррот кивнул. — Все равно, ты можешь идти. Все теперь зависит от
тебя. Я бы помог, если бы мог. Если голем это вещь, то мы не можем
предъявить обвинение в убийстве, а я все равно попытаюсь узнать, почему это
произошло. А если голему возможно предъявить обвинение в убийстве, тогда вы
— народ, и то — что делают с вами ужасно, и это должно быть прекращено. В
любом случае вы выигрываете, Дорфл, — он отвернулся к столу и стал
притворяться, что роется в бумагах. — В этом то и беда, — сказал он, --
что все хотят, чтобы кто-то прочел их мысли и сделал мир совершенным.
Наверно, даже големы.
Он повернулся лицом к голему. — Я знаю, что у Вас всех есть секреты.
Но, если все так же будет продолжаться, скоро не останется никого, чтобы их
хранить.
Он с надеждой посмотрел на Дорфла.
Нет. Глина от глины моей. Я не предам.
Кэррот вздохнул. — Хорошо, не буду давить на тебя, — он усмехнулся.
— Хотя, ты знаешь, я мог бы. Я мог дописать несколько слов в твоем свитке.
Приказать тебе быть разговорчивым.
Огонь в глазах Дорфла усилился.
— Но я не буду. Потому-что это не гуманно. Ты никого не убивал. Я не
могу лишить тебя свободы, потому что у тебя ее нет. Иди. Ты можешь идти.
Нельзя сказать, что я не знаю, где ты живешь.
Жить — значить работать.
— Дорфл, что хотят големы? Я видел как големы ходят по улицам, как они
все время работают, но чего, в конце концов, вы хотите добиться?
Карандаш вывел:
Отсрочки.
Дорфл повернулся и вышел из здания.
— Ч*рт! — воскликнул Кэррот, совершив великий лингвистический подвиг.
Он резко побарабанил пальцами по столу, накинул плащ и вышел в коридор на
поиски Ангуа.
Она стояла, прислонившись к стене в кабинете капрала Малопопка. Они
беседовали.
— Я отправил Дорфла домой, — сказал Кэррот.
— А у него есть дом? — сказала Ангуа.
— Ну, в любом случае, обратно на бойню. Но, кажется сейчас не время
оставлять голема одного на улицах, поэтому я собираюсь идти за ним и
соблюдать... С Вами все в порядке, капрал Малопопка?
— Да, сэр, — сказала Веселина.
— Вы носите... э... э..., — разум Кэррота восстал против видения
того, что было надета на гноме: — Килт?(
— Да, сэр. Юбку, сэр. Кожаную, сэр.
Кэррот постарался найти подходящий ответ, но все что у него вышло из
этого: — Ох!
— Я пойду с тобой, — сказала Ангуа. — Веселина посидит в главной
комнате.
— Э... килт, — сказал Кэррот. — Ох. Ну, э... просто посидите за
столом. Мы не надолго. И... э... не вставайте из-за стола, хорошо?
— Пошли, — сказала Ангуа.
Когда они вышли в туман, Кэррот сказал: — Тебе не кажется, что в
Малопопке есть что-то... странное?
— Мне она кажется отличной нормальной женщиной, — ответила Ангуа.
— Женщиной? Ты говоришь, что он — женщина?
— Она, — поправила Ангуа. — Это — Анх-Морпорк, знаешь ли. Мы здесь
употребляем еще кое-какие местоимения.
Она почувствовала запах его изумления. Конечно, все знали, что, под
всеми этими многочисленными кожаными одеждами и кольчугами у гномов было
достаточно различий для обеспечения производства дополнительных гномов, но
на эти темы гномы не говорили с другими, за исключением тех случаев, когда
это было необходимо.
— Ну, мне кажется, у нее должно было хватить приличия держать это при
себе, — наконец сказал Кэррот. — Понимаешь, я ничего не имею против
женщин, я уверен, что моя мачеха была женщиной. Но я не думаю, что это
разумно, видишь ли, ходить везде, привлекая к этому внимание.
— Кэррот, мне кажется у тебя не все в порядке с головой, — сказала
Ангуа.
— Что?
— Мне кажется, ты свихнулся на своей застенчивости. Понимаешь, господи
ты боже! Немного косметики и платье и ты уже ведешь себя как если бы она
превратилась в мисс Ай-лю-лю и начала исполнять стриптиз на столах в
каком-нибудь вонючем баре!
Наступило несколько секунд шокированной тишины, пока они оба обдумывали
образ стриптиз-танца в исполнении гнома. У обоих разум восстал против этого.
— Все равно, — сказала Ангуа, — если люди не могут быть сами собой в
Анх-Морпорке, то где же им быть?
— Будут проблемы, когда другие гномы заметят, — сказал Кэррот. — Я
почти мог видеть его колени. Ее колени.
— У всех есть колени.
— Возможно, но когда рисуешься коленями, то напрашиваешься на
проблемы. Я имею в виду, я привык к коленям. Я могу смотреть на колени и
думать: "О, да, колени, это шарнир у ног", но некоторые из парней...
Ангуа принюхалась. — Он здесь повернул налево. Некоторые из парней
что?
— Ну... я не знаю, как они поведут себя, вот и все. Тебе не надо было
ее поощрять. Я понимаю, конечно, есть женщины-гномы, но... понимаешь, у них
есть скромность не показывать этого.
Он услышал, как Ангуа фыркнула. Ее голос зазвучал откуда-то издалека:
— Кэррот, ты знаешь, я всегда с уважением относилась к твоему отношению к
гражданам Анх-Морпорка.
— И?
— На меня произвело сильное впечатление, как ты закрываешь глаза на
такие вещи как форма и цвет.
— И?
— И ты всегда заботился о людях.
— И?
— И ты знаешь, что я испытываю к тебе определенные чувства.
— И?
— Это так, иногда...
— Да?
— Я очень, очень, очень удивляюсь почему.
Вокруг особняка леди Селачи были припаркованы многочисленные кареты,
почти вплотную друг к другу. Капрал Ноббс с трудом пробрался между ними.
Постучался в дверь.
Лакей открыл. — Через вход для прислуги, — сказал лакей, и захлопнул
дверь.
Но нога Нобби вовремя заблокировала дверь. — Прочите это, — сказал
он, протягивая ему две бумажки.
На первой было написано:
"Я, выслушав доказательства многочисленных экспертов, включая миссис
Сухоскользку, акушерку, сим подтверждаю, что есть высокая доля вероятности,
что предъявитель сего документа, К. В. Ст. Джон Нобби, является человеческим
существом.
Подпись, лорд Ветинари".
Второе было письмом от Дракона Короля Гербов.
Глаза лакея округлились. — О, примите мои самые глубокие извинения,
Ваша высочество, — сказал он. Он уставился на капрала Ноббса. Нобби был
чисто выбрит, по меньшей мере, когда он в последний раз брился, он был
выбрит чисто, но на его лице было столько топографических деталей, что оно
было похоже на плохой пример подсечного земледелия.
— О, господи, — добавил лакей. Он собрался. — Другие гости обычно
предъявляют пригласительные.
Нобби извлек пачку пригласительных. — Меня сейчас, наверно, слишком
много приглашают бухнуть, — сказал он, — но если хочешь, мы можем потом
пропустить по кружке у калеки мистера Лука.
Лакей осмотрел его с головы до ног. Ничего особенного в нем он не
увидел. До него дошли слухи, а до кого они не дошли? — что в полиции
работает законный наследник трона Анх-Морпорка. Но он должен был отметить,
что если бы надо было засекретить наследника трона, то невозможно было бы
его спрятать лучше, чем за лицом К. В. Ст. Дж. Ноббса.
Но, с другой стороны... лакей знал немного истории, и знал, что за
долгую историю трон занимали разные личности, и горбатые, и одноглазые, и
калеки, и ужасные как черт. Основываясь на этом, Нобби был так же достоин
трона, как и они. Если, технически, у него не было горба на спине, то только
потому, что горб у него был спереди и еще по бокам. "Бывают времена, --
подумал лакей, — когда надо ставить на звезду, даже если эта звезда рыжий
гном".
— Вы никогда до этого не бывали на таких приемах, мой господин? --
спросил он.
— В первый раз, — ответил Нобби.
— Я уверен, что Ваша кровь проявит себя со временем, — слабо сказал
лакей.
"Мне надо уходить, — думала Ангуа на ходу. — Я не могу жить здесь
месяц за месяцем.
Не то чтобы его не за что любить. Не найти более заботливого человека.
В том то все и дело. Он заботится обо всех. Он заботится обо всем. Не
взирая на вид и расы. Он все обо всех знает, потому что все интересует его,
и его забота всегда общая и никогда личная. Он не думает что личное — это
что-то важное.
О, если бы у него были бы хоть какие-то низкие человеческие чувства,
хотя бы эгоизм.
Я не думаю, что он так думает, но можно сказать, что мои черты оборотня
расстраивают его где-то в глубине души. Ему не все равно, что говорят люди
за моей спиной, и он не знает, как справится с этим.
Что там недавно гномы сказали? Один сказал что-то вроде: "Она не любит
рисоваться", а другой ответил "Не любит рисоваться, но любит питаться". Я
увидела выражение его лица. Я могу с этим справляться... ну, в большинстве
случаев... но он не может. Хоть бы стукнул кого. Это не принесло бы никакой
пользы, но ему бы стало легче.
А дальше будет еще хуже. В лучшем случае меня поймают в чьем-то
курятнике, и тогда-то действительно выльется все дерьмо. Или меня поймают в
чьей-то комнате..."
Она попробовала прекратить об этом думать, но у нее ничего не вышло.
Оборотня можно только контролировать, но нельзя приручить.
"Это из-за города. Слишком много людей, слишком много запахов...
Может, было бы лучше, если бы мы жили где-нибудь еще, но если бы я
сказала "Или я или город", он даже бы не подумал, что у него есть выбор.
Рано или поздно, но мне придется идти домой. Так будет лучше для него".
Ваймз возвращался домой сырой ночью. Он знал, что он слишком сердит,
чтобы нормально думать.
Он ни к чему не пришел, и он потратил на это слишком много сил. У него
полная телега фактов, и он все делал логически верно, но для кого-то,
сидящего где-то, он был полным дураком.
Кэрроту он уже наверно тоже кажется дураком. Он выдает идеи, — хорошие
полицейские идеи, и каждый раз все оборачивается глупостью. Он выпендривался
и кричал, и делал все как надо, и ничего не сработало. Они ничего не нашли.
Они только чуть повысили уровень своей безграмотности.
Дух старой миссис Изи возник у него в голове. Он очень смутно помнил
ее. Он был сопливым мальчиком в толпе сопливых ребят, а она была еще одним
хмурым лицом, где-то над передником. Одна из обитателей Кокбилл-стрит. Она
сводила концы с концами шитьем, поддерживала представительность и, как и все
на улице, существовала всю свою жизнь, никогда не прося ничего больше, и
только теряя.
Что еще можно было сделать? Они разве что не содрали дурацкие обои со
сте...
Он остановился.
В обеих комнатах одинаковые обои. Во всех комнатах на этаже. Ужасные
зеленые обои.
Но... нет, это невозможно. Ветинари спал в той комнате годами, если он
вообще спал. Невозможно проникнуть туда и переклеить обои так, чтобы никто
не заметил.
Перед ним клубился туман. Он заметил отблеск свечей из окна в соседнем
здании, и туман опять скрыл все.
Туман. Да. Сырость. Наползает, оседает на обоях. Старые, пыльные,
заплесневевшие обои...
Проверил ли Веселинка обои? Помимо всего, никто фактически не видит их.
Они не в комнате, потому-что они и есть комната. Можно ли отравить стеной?
Он даже не осмеливался думать об этом. Если он позволит своему разуму
стать подозрительным, то все закрутится и улетит, как все остальное.
"Но... в том то и дело", — сказал его внутренний голос. "Все эти
проблемы с подозрениями и ключевыми уликами... это только забава для тела,
но вредно для мозгов. Любой настоящий полицейский знает, что нет смысла
искать улики, лучше искать Того Кто Сделал Это. Начинать надо с Того Кто Это
Сделал. Тогда узнаешь какие улики надо искать.
Нет, он не собирается потратить еще один день на разбрасывание
безнадежно гениальных идей. Достаточно одного взгляда на выражение лица
Малопопки, которое с каждым разом становилось все более красочным.
Он сказал: — А, мышьяк — это металл, правильно, может столовые
приборы сделаны из него? Он не может забыть выражение лица гнома, когда
Веселинка пытался объяснить ему что это вполне можно сделать, надо только
все устроить так, чтобы никто не заметил как ложка почти сразу начинает
растворяется в супе.
На этот раз он сначала подумает".
— Его превосходительство граф Анхский, капрал лорд К. В. Ст. Дж.
Ноббс!
Шум разговором моментально затих. Головы повернулись. Кто-то в толпе
засмеялся, но на него тут же зашикали соседи.
Леди Силачи вышла навстречу. Она была высокой угловатой женщиной с
острыми чертами и орлиным носом, отличительная черта всей ее семьи. Он
производил впечатление летящего в собеседника топора.
Она отдала реверанс.
В толпе послышались возгласы удивления, но она взглянула на
приглашенных гостей, что по толпе прокатилась волна поклонов и реверансов.
Откуда-то из задних рядов кто-то воскликнул: — Но этот человек абсолютный
чур..., — и был оборван.
— Вы что-то обронили? — нервно сказал Нобби. — Я помогу вам
поискать, если хотите.
У его локтя возник лакей с подносом. — Что будете пить, мой господин?
— сказал он.
— О, да, хорошо, пинту "Винклза", — сказал Нобби.
Отвисли челюсти. Но леди Селачи подхватила инициативу. — "Винклз"? --
спросила она.
— Сорт пива, госпожа, — сказал лакей.
Госпожа сомневалась только миг. — Насколько я знаю, дворецкий пьет
пиво, — сказала она. — Проследи за этим, парень. Мне также пинту
"Винклза". Это что-то новенькое.
Сие произвело определенный эффект на тех гостей, которые знали на какой
стороне их бутерброда намазан паштет.
— Конечно! Великолепная идея! Мне тоже пинту "Винклза".
— У-у! Чудно! "Винклза" мне!
— Всем "Винклза"!
— Но этот человек абсолютный иди...
— Заткнись!
Ваймз, пересчитывая бегемотов, осторожно пересек мост Брасс-бридж. Там
стояла девятая фигура, она прислонилась к парапету, и что-то непонятно, и,
по меньшей мере, безопасно для Ваймза, бормотала себе под нос. С ее стороны
дул легкий ветерок, и запах от нее перебивал даже запах реки. Она
прокомментировала, что Ваймз был настолько динг-а-линг, что даже превзошел
кланг-а-ланг.
— ... Тудась твою, тудась, я сказал им, стойте и вытягивайте конец!
Тысячелетняя рука и козявка! Я сказал им, сказать я, и если бы они
сунулись...
— Добрый вечер, Рон, — сказал Ваймз, даже не повернув головы.
Старик Вонючка Рон засеменил за ним. — Тудась твою, они выбросили меня
из этого, поэтому они...
— Да, Рон, — сказал Ваймз.
— ... и козявка... тудась твою, сказал я, мажьте хлеб со стороны
масла... Королева Моли сказала следить за тобой, мистер.
— Чего ради?
— Полегче на поворотах! — невинно сказал Вонючка Рон. — У них полные
штаны, поэтому они вывели меня из этого, из себя и их большой куницы!
Попрошайка побежал в сторону, подметая полами грязного пальто тротуар,
и растворился в тумане. Перед ним бежала его маленькая собачка.
В комнате прислуги стояло светопреставление.
— "Винклз Олд Пекулиар"? — спросил дворецкий.
— Еще сто четыре пинты! — воскликнул лакей.
Дворецкий пожал плечами. — Гарри, Сид, Роб, Джеффри... на Кинг-Хэд
сейчас же! Одна нога здесь, другая там! Что еще он там делает?
— Ну, у них там должно было быть чтение стихов, но он рассказывает им
шутки...
— Анекдоты?
— Не совсем.
Удивительно как при тумане может еще и моросить. Дующий ветер заставил
Ваймза закрыть окна. Он зажег свечи и открыл свою записную книжку.
Наверно ему следовало воспользоваться своим волшебным органайзером, но
он все любил записывать, просто и честно. Он гораздо лучше соображал когда
записывал.
Он написал: "Мышьяк", и нарисовал вокруг него круг. Вокруг круга он
написал: "Ногти отца Тубелчека", "Крысы", "Ветинари" и "миссис Изи". Ниже он
написал "Големы" и нарисовал еще один круг. Вокруг него написал: "Отец
Тубелчек?" и "Мистер Хопкинсон?". Немного подумав, дописал: "Похищенная
глина" и "Глиняная крошка".
Потом добавил: "Зачем голему сознаваться в том, что он не делал?"
Он какое-то время смотрел на пламя свечи и потом написал: "Крысы едят
все".
Прошло еще время.
"Что такого может быть у священника, что заинтересует кого-нибудь?"
Снизу послышалось бряцанье снаряжения от входящего патруля. Заорал
капрал.
"Слова", — написал Ваймз. "Что было у мистера Хопкинсона? Хлеб гномов?
( Не похищено. Что еще у него было?"
Ваймз посмотрел на написанное и дописал "Пекарня", некоторое время
рассматривал это слово, стер его и заменил "Печь?" Его он обвел одним
кругом, еще один круг нарисовал вокруг "Похищенная глина", и соединил их
линией.
У старого священника под ногтями был мышьяк. Может, он травил крыс?
Мышьяк можно применять для многих дел. Его совершенно легко купить фунтами у
любого алхимика.
Он написал "Монстр из мышьяка", и уставился на надпись. Под ногтями
найдена грязь. Если дерутся люди, то под ногтями можно найти кровь или кожу.
Там не будет жира или мышьяка.
Он рассмотрел всю страницу и, после некоторого раздумья, написал:
"Големы не живые. Но они думают что они живые. Чем занимаются живые? (
Дышат, едят, справляют нужду". Он остановился, посмотрел на туман, и потом
очень аккуратно написал: "И размножаются"
...Закладка в соц.сетях
