Жанр: Фантастика
Фехтовальщик 1-3.
...ей армии, поскольку именно в этом он больше всего нуждался; между тем
здесь также имелись женщины, дети и старики, и они представляли собой ресурс,
пренебрегать которым слишком расточительно - почти так же нелепо, как бросать хорошее
поле из-за отсутствия мешка семян и нежелания пахать. Горгас взял на себя управление
лагерем, провел инвентаризацию всего, что там имелось, и разработал наилучший способ
применения того, что у него есть.
Благодаря его воображению и титаническим усилиям лагерь теперь было приятно
посещать. Войдя в ворота (постоянно открытые, поскольку уже не требовалось держать
голодающих недовольных взаперти, дабы они не пошли по дурному пути), Горгас миновал
плац, где тщательно отобранные им инструкторы превращали взрослых мужчин в умелых и
дисциплинированных воинов-лучников, и повернул на узкую дорожку; та бежала между
длинными сараями, где работали женщины и дети, изготавливая вещи, в которых столь остро
нуждался Банк.
В каждом сарае размещалась отдельная мануфактура. Сначала Горгас прошел мимо
двери пошивочной мастерской, где производили форму и сапоги для армии, причем все
самого отменного качества. За ней находилась фабрика кольчуг, где несколько сотен
женщин, сидя на скамьях за длинными столами, скрепляли тысячи стальных колечек, из
которых в итоге получались кольчуги; у каждой работницы была пара щипцов, чтобы брать
и сгибать кольца, которые им подносили по десять тысяч в плотно сплетенных ивовых
корзинах носильщики, весь день сновавшие между этим сараем и кузницей, где сотня
наковален располагалась вокруг гигантского центрального горна; у каждой наковальни один
кузнец плющил молотом раскаленный докрасна стальной брусок в проволоку, а второй
наматывал ее на катушку, прежде чем разрубить вдоль, чтобы получилась очередная корзина
колечек.
За кузницей находился перьевой сарай, где четыреста женщин и детей сортировали
перья по размеру, разрезали их вдоль острыми ножами, расправляли и прикрепляли к
древкам стрел при помощи сухожилий, смоченных клеем. Сами же древки изготавливались в
следующем сарае, за столами с выдолбленными трехфутовыми желобками; в эти желобки
работницы клали побеги кизила и тростника, из которых делались стрелы, и, выровняв
поверхность, поворачивали заготовку на несколько градусов, пока в конце концов те не
становились совершенно круглыми, прямыми древками одного размера и диаметра.
Всего в лагере было шестьдесят сараев, каждый из которых полностью удовлетворял
потребности Банка в том или ином военном изделии, и все за ничтожную часть той цены,
которую пришлось бы заплатить за эти товары на свободном рынке. Что же до работников,
то они были сыты, одеты и заняты, вместо того чтобы бесцельно слоняться и голодать.
Горгас считал, что это его выдающееся достижение; и все благодаря здравому взгляду
на проблему и пониманию скрытых возможностей.
Сегодня дело Горгаса касалось управляющего костяной фабрики. Каждая стрела
оснащалась костяным кончиком, вырезавшимся по определенной форме, в котором с одной
стороны просверливалось отверстие для древка, а с другой пропиливался желобок для
тетивы. Проблема, которую Горгасу предстояло решить, заключалась в доставке кости.
Сырье поступало со скотобойни, находившейся на другом конце острова; там забойщики
отделяли кости от плоти, очищали и грузили на телеги (шесть повозок ежедневно, чтобы
удовлетворить потребности фабрики); когда их привозили, кости сортировались по типу и
размеру, распиливались на одинаковые кусочки, и зловоние от распиленных костей висело
над всем лагерем. Несколько последних партий костей явно были плохо очищены.
Управляющий фабрики подал официальную жалобу начальнику бойни, а тот обиделся и
написал ответную жалобу касательно ошибочной погрузки фабричными возчиками костей и
о ряде других недочетов в работе фабрики, что на самом деле его совершенно не касалось.
Теперь управляющие друг с другом не разговаривали, поставки сократились всего до одной
повозки, и производство почти остановилось, что в свою очередь влияло на работу четырех
других сараев. С точки зрения Горгаса, это являлось еще одним примером того, как
человеческие взаимоотношения вносят неразбериху.
Как выяснилось, слух о том, что Горгас Лордан приезжает наводить порядок, возымел
поразительное действие на обоих управляющих; у них состоялась весьма продуктивная
встреча по поводу возникшего недопонимания, и три огромные телеги с безукоризненно
очищенными костями уже пробирались по узким переулкам к фабрике, в то время как обе
стороны искренне отзывали свои жалобы и, демонстрируя добрую волю, всячески
благодарили друг друга за сотрудничество. Горгас был в высшей степени доволен, поздравив
всех с отличной работой, и воспользовался случаем, чтобы сделать внеплановую инспекцию
- неожиданно большая честь, как поспешно заявил управляющий.
- Хотя все равно будет недовыполнение, - произнес Горгас, проходя между рядами
скамеек. По обеим сторонам от него сидели человек двадцать детей, прилежно
пропиливающих прорези в полуготовых костяшках. - Кстати, нельзя ли здесь что-нибудь
сделать с освещением? Для тонкой работы темновато.
Управляющий кивнул секретарю, чтобы тот сделал пометку. Секретарь торопливо
записывал, держа вощеную дощечку на левой ладони, - в нем сразу можно было узнать
писца по мозолям на кончиках пальцев и по манере разминать кисти рук, когда он не писал.
- Полагаю, нам придется покрыть нехватку с помощью городских подрядчиков, -
продолжал Горгас. - Размести заказы у обычных поставщиков и отошли накладные в мою
контору. Я сам ими займусь.
Лордану не надо было оборачиваться, чтобы узнать, какое выражение появилось на
лице управляющего; для него внешний заказ представлял собой одну из немногочисленных
возможностей подработать несколько четвертаков на стороне, но только если накладные
проводились через фабрику. Это условие прозвучало как выговор, а тон, каким оно было
произнесено, содержал более чем прозрачный намек, что управляющий несколько зарвался.
- И если у тебя снова возникнут проблемы с поставкой, просто дай мне знать. В конце
концов, мы все делаем общее дело.
Управляющий вежливо поблагодарил Горгаса за помощь, и тот заверил его, что это
сущий пустяк.
- Собственно, - добавил он, поворачиваясь лицом к управляющему, - вот еще что.
Когда будешь писать заявку, сделай заказ на... что, двенадцать дюжин? Да, пусть будет так...
человеку по имени Бардас Лордан. Он живет в горах. Это мой брат.
Управляющий дважды кивнул и передал приказание секретарю, который уже записал
его.
- Разумеется. Непременно. Внести его в список наших поставщиков?
Горгас немного подумал.
- Лучше сначала посмотри на качество его работы. Конечно, членам семьи время от
времени надо помогать, но мы делаем это не ради спасения души. Впрочем, думаю, что все
будет в порядке. Он хороший мастер.
Если управляющему и было любопытно, почему брат главного администратора (а
следовательно, и самого директора) зарабатывает на жизнь ручным трудом среди гор, он
этого не показал. Сам управляющий совсем недавно прибыл на Скону из Шастела в утлой
протекающей лодке, не имея при себе ничего, кроме куртки и пары башмаков. Для
управляющего главный администратор являл собой центр мироздания; это Горгас Лордан
лично подписал договор, позволивший выплатить долг Фонду; а когда он, шатаясь, вышел из
лодки в порту, один из клерков Горгаса встретил там его семью, отделив от толпы беженцев,
которых вели в лагерь. Управляющий не имел понятия, почему для такой важной работы
выбрали именно его и что от него в один прекрасный день потребуют взамен. Но причина не
важна; важно то, что свой рабочий день он проводил в конторе за столом, в то время как
люди ничем не хуже его, а может, даже и получше, давились от кашля в пыли и зловонии у
распилочных станков.
- Хорошо, - сказал Горгас. - Думаю, с этим мы разобрались. Если возникнут какиенибудь
проблемы, ты знаешь, где я. - Он поглядел поверх рядов скамеек, слушая визг пил и
скрежет напильников по кости, раздававшиеся со всех сторон. - Знаешь, все это производит
приятное впечатление. Ты прекрасно поработал.
- Спасибо, - ответил управляющий.
- Давайте рассмотрим, - сказал Геннадий, - две противоположности, которые
соединяются, чтобы создать эту штуку, что мы называем Принцип. Назовем их, - он сделал
эффектную паузу, - давайте назовем их Одинаковое и Другое. Об Одинаковом сказать
нечего; оно всегда одно и то же, оно имеет только одну природу. Оно не может быть ни
изменено, ни улучшено, ни ухудшено. Вам, возможно, покажется трудным вообразить эту
противоположность; подумайте о гранитном утесе, и рано или поздно вы представите, как
море подмыло его и он рухнул или как люди вырезают из него камни и вывозят на телегах.
Вы могли бы, думаю, попытаться вообразить смерть, однако смерть является лишь одним из
этапов цикла. Если предмет сейчас мертв, значит, когда-то он был жив. Одинаковое
представить себе очень трудно; поэтому вы должны принять его на веру и представлять его
главным образом тем, чем оно и является, - противоположностью.
Он снова замолчал и обвел взглядом зал, довольный тем, что все еще способен
удерживать внимание сотни молодых людей с помощью того, что, как ему было известно,
столь же банально, как восход солнца.
- Теперь рассмотрим Другое, - продолжал Геннадий. - С Другим проще. С Другим
настолько проще, что запросто поверишь, будто Другое является чем-то более важным,
более реальным, нежели Одинаковое. И это было бы очень глупо, потому что Одинаковое -
это мир, а Другое - это Принцип. Вы что-нибудь понимаете? Или я слишком тороплюсь?
Риторическая пауза. Само собой, никто из них не понимал. Пока.
- Позвольте коснуться некоторых тонкостей, - сказал он. - Я хочу, чтобы вы
подумали над концепцией продукта. Возьмем, к примеру, тепло. Тепло является продуктом
горючего и огня. Сожжем дерево; огонь превращает древесину в пепел и дым. В этом легко
усмотреть Другое, поскольку там, где некогда было дерево, теперь только уголь и запах гари
- состоялся акт Другого. Но вглядитесь повнимательнее и попытайтесь увидеть действие
другой противоположности. Исчезло ли дерево? Нет, оно по-прежнему здесь, в пепле, дыме
и тепле огня. Иными словами, имел место также акт Одинаковости, достигнутый при
посредстве продукта. Одинаковое и Другое пришли в столкновение, они вступили в войну,
Другое пришло и ушло, а Одинаковое остается в продукте акта - которым в случае
сжигания дерева являются пепел, дым и тепло.
Это, разумеется, очень простой пример, но он поможет вам увидеть, что Другое может
быть не таким важным, каким вы его считали. Возможно, вы даже спросите себя, всегда ли
Одинаковое одинаково и всегда ли Другое - другое. Запутались? Попробуйте еще раз,
теперь вы уже знаете больше. Каждый раз, когда вы сжигаете дерево, вы получаете пепел,
дым и тепло; вы получаете то же самое иное, это иное всегда то же самое. Теперь вы можете
спросить себя, а действительно ли существует такая вещь, как Другое, или просто
Одинаковое в некоей иной конфигурации, дерево становится пеплом таким же образом, как
жизнь превращается в смерть или ночь превращается в день? Можно ли сжечь дерево и
получить цветы и молоко? Вот это было бы Другим.
Что и говорить, у каждого из присутствующих в зале на лице было написано полное
недоумение; большинство из них, как ему было известно, лихорадочно пытались понять, кто
такой доктор Геннадий - замечательный мудрец или буйно помешанный. Очень хорошо.
- Так вот, - возобновил лекцию Геннадий, - судя по вашему виду, вы уже получили
примерно столько знаний, сколько в состоянии усвоить за один день, поэтому я предложу
вашему вниманию лишь еще один предмет. Давайте примем, что Одинаковое всегда
одинаково, а Другое всегда другое; ключ к головоломке должен каким-то образом быть
связан с природой этого расплывчатого третьего фактора, продукта. Где есть продукт, там
должен быть процесс. В нашем примере с деревом процессом является горение. Мы видели,
что продукт может быть как актом различия, так и актом одинаковости. Пепел, дым и тепло
отличаются от дерева, однако они по-прежнему дерево, они являются продуктом процесса
горения. Это может привести вас к убеждению, что именно Процесс создает различие, если
бы только Продукт Процесса горения не был всегда одинаковым. Итак, вместо двух
неудобопонятных абстракций мы имеем уже четыре. Неужели они все одинаковы? Или они
различны? Мне бы хотелось, чтобы вы подумали над этим, прежде чем мы снова встретимся;
и если к тому времени кто-нибудь из вас сумеет решить эту головоломку, пожалуйста, не
стесняйтесь, выходите сюда и ведите урок; конечно, при условии, что вы сможете доказать
свое понимание всего этого, спалив деревяшку и получив цветы и молоко. - Он замолчал и
усмехнулся.
- Свободны.
Возвращаясь в свою квартиру, Геннадий чувствовал некоторую вину, как будто делал
что-то бесчестное; словно пытался убедить своих слушателей в некоей невразумительной
философской доктрине, вытаскивая из шляпы кролика, и ему это удалось.
Я пытаюсь сделать так, чтобы это было похоже на волшебство, - признался он
себе, - которым оно, конечно, не является. Просто иногда, если все идет наперекосяк, оно
может делать то же самое, что и магия. И это то же самое, что говорить, будто мешок
муки является мечом, потому что если он упадет тебе на голову с высокой крыши, то
может убить.
Геннадий подумал, а почему это его волнует? Похоже, вину порождала его попытка
сделать так, чтобы предмет казался интересным, что, безусловно, было жульничеством.
- Доктор Геннадий! Опять этот голос. О черт!
- Мачера, не так ли? - проговорил он, поворачиваясь и безуспешно стараясь
выглядеть болезненным и забывчивым. - Ах да, ну конечно же. Чем могу служить?
Чудовищное дитя неслось на него, и ее круглое лицо могло бы служить эталоном
застенчивости и преданности. У девочки в двадцать раз больше способностей, чем у меня, -
подумал Геннадий, сделав над собой усилие, чтобы не бросило в дрожь, - она
действительно волшебница. Потому-то ее и следует немедленно убить для общего блага.
- Не могли бы вы уделить мне всего несколько минут? - спрашивала она, пятясь
задом так, чтобы одновременно и заглядывать Геннадию в глаза, и не отставать от него. А
ему никак не хотелось останавливаться и вступать в теоретические дебаты посреди двора;
девушка, вполне возможно, гениальный натурал, однако она слишком молода, чтобы
постичь даже самые основные смыслы слова "ревматизм". Геннадий понимал, что убежать
ему не удастся, но в собственной квартире ему по крайней мере удастся сесть. Может, даже
отделаться от нее, прикинувшись уснувшим.
- Несомненно, несомненно, - ответил Геннадий. - Пойдемте со мной.
Вот уже не в первый раз он позавидовал годам и недугам своего старого приятеля и
коллеги Алексия, благодаря которым люди так много ему прощали. Геннадий же был
моложе и значительно бодрее, и потому жалости к нему не знали.
- Только не слишком долго, - добавил он со слабой надеждой. - У меня еще очень
много всякой бумажной работы, знаете ли.
Девочка Мачера, надо отдать ей должное, стала исправляться; она не начинала
разговора, покуда Геннадий не сел и не скинул один ботинок.
- Я считаю, что то, что вы говорили на лекции, просто захватывающе. И так
правильно! Вот только, - продолжала она с каким-то мечтательным блеском в глазах, - я
всегда думала об этом как о толстом огромном дереве, которое упало и лежит, и если найти в
нем трещину и вбить клин, оно вдруг развалится надвое, вот так.
- Простите, - перебил Геннадий. - Думали о чем?
- Простите?
- Что это, - осторожно сказал Геннадий, - то, о чем вы всегда думали как о бревне.
- Что? А-а, понимаю. Ну, Одинаковость, видимо. Или что-то такое, что не Принцип,
- я тут немножко путаюсь. Но Принцип вроде клина; находишь трещину, а все остальное
очень просто. Какой тут правильный технический термин? Механический выигрыш в силе,
точно.
А-а-а, так вот как это делается. Если только ты способен найти трещину, я
полагаю.
- Что ж, можно представить и так, - наставительно произнес Геннадий. -
Собственно, очень неплохое сравнение. Но, безусловно, все это очень далеко от темы
лекции.
Девушка, казалось, была озадачена.
- Ах, совсем нет. Все дело в том, что Принцип - это то, что ты используешь, чтобы
превратить Одинаковое в Другое. Я хочу сказать, когда оно не хочет превращаться.
Вполне возможно, ты и права; однако откуда мне знать, черт возьми?
- В некотором смысле, - ответил Геннадий. - Тем не менее это слишком сильное
упрощение данного явления, если вы не возражаете против моих слов.
Ему искренне и страстно хотелось, чтобы она ушла, эта девушка с миловидным
личиком, которая так беспечно болтает о применении Принципа - словно мышонок
разглагольствует о том, как запрячь сотню кошек в телегу с сыром, - но ужас в том, что она
может это делать. Он представил, как Мачера говорит: "Расколоть мир надвое? Очень
просто. Нажимаете здесь, потом вставляете ноготь сюда... "
- Извините, - проговорила она. - Я опять слишком много болтаю? И бегу, еще не
научившись ходить. Видите ли, я никогда раньше не думала об этом в таких терминах, но
ведь совершенно очевидно, что подобный взгляд - правильный. Да вы, конечно, и сами
знаете, - добавила она с легкой улыбкой самоосуждения. - Нет, что я на самом деле хотела
сделать, так это рассказать вам о проекции, которую я выполнила, пользуясь той особой
формулой, что вы меня научили.
Какой ужас, неужели опять? Просто чудо, что мы все еще живы.
- Вам удалась еще одна проекция? - на самом деле произнес Геннадий. - Это
действительно весьма... Что ж, очень впечатляет. Это было?..
Мачера, глядя ему в глаза, улыбнулась.
- Давайте я вам просто покажу.
...И прежде чем Геннадий успел опомниться, он вдруг очутился рядом с ней в какой-то
мастерской около длинного верстака с прикрученными к нему тисками и массой диковинных
инструментов, развешанных по стенам (хотя, поскольку она тоже здесь присутствовала, он
понял, что, по крайней мере на какое-то время, знает, что вон там лежит скобель, а там -
тесло, рубанок, а те тонкие штуковины были пучками конского волоса, который благодаря
жесткости и шероховатости можно использовать для шлифовки деревянных изделий). Свет
проникал в мастерскую через открытую ставню и падал на спину мужчины, склонившегося
над верстаком, - батюшки мои, да это же полковник Бардас Лордан, фехтовальщик, - и на
беседующего с ним старика, оказавшегося человеком, которого Геннадий знал очень даже
хорошо.
- Алексий?
Патриарх поднял глаза и увидел Геннадия.
- Извините, одну секунду, - сказал он Лордану, который кивнул и продолжал
работать. - Привет, Геннадий. Только вчера вспоминал о тебе. Даже не знал, жив ли ты.
- Я тоже. Я имею в виду, - поправился Геннадий, - не знал, жив ли ты. Доходили
какие-то слухи, да уж очень невероятные. Боги мои, как я рад, что снова вижу тебя.
Алексий тепло улыбнулся.
- Я тоже. Хотя обстоятельства...
- Понимаю, - поспешно согласился Геннадий, - обстоятельства вряд ли можно
назвать идеальными. Послушай, извини, если вопрос покажется идиотским, но когда это
происходит? Мы в настоящем, или в будущем, или где?
Алексий немного подумал.
- Полагаю, это не настоящее; я хочу сказать, что еще не встречался с Бардасом в
реальной жизни, даже как следует не выяснил, где он живет, знаю только, будто где-то в
горах, то есть где угодно. Наверное, будущее.
- Понятно, - отозвался Геннадий. - Что ж, по-своему успокаивает. По крайней мере
можно предположить, что оно у нас есть. У тебя все в порядке?
Алексий кивнул.
- Пожалуй. Очевидно, неудобства, неуверенность и беготня от погони подходят мне
больше, нежели уют и покой. Я бы даже сказал, что чувствую себя на десять лет моложе,
если бы знал, когда все происходит. А как ты?
- Ну, не так уж плохо. Средне, пожалуй. Если не считать, - добавил он, - проблемы,
которая у меня возникла.
- Да? А в чем дело?
Силы небесные, он не понимает.
- Видишь ли, - сказал Геннадий нетерпеливо, - это не того свойства тема, которую
мне хотелось бы обсуждать в присутствии... э-э... этой юной дамы. Лучше, видимо, в другой
раз.
- Что? А, правильно. Надо будет попробовать, но только чтобы все было после этого
раза. А то я не пойму, о чем ты говоришь.
- Алексий!
- Прости. Я не хотел быть грубым, просто... ну, немножко смешно, правда?
Нормальные люди пишут письма. Извини; я лучше...
...И пальцы Геннадия вцепились в подлокотники кресла. Голова болела так, словно ктото,
приняв ее за воротный столб, прибил к ней перекладину.
- Вообще-то, - пробормотал он, - все было очень хорошо. Вы... э-э... научились это
делать совершенно самостоятельно?
Мачера радостно кивнула.
- Оно просто как бы само пришло ко мне. Только я, конечно, все делаю неправильно,
- спохватилась она, и лицо ее погрустнело. - Наверное, получилось, потому что раз вы
присутствовали...
- Понятно, - уже спокойно сумел произнести Геннадий. - Значит, в первый раз
слова были другие?
- Тогда этот старик и второй мужчина разговаривали, - ответила Мачера и коротко
пересказала беседу. - Извините, неужели это означает, что я... ну, что-нибудь изменила?
- Ничего существенного, я уверен, - успокоил Геннадий, который отнюдь не был в
этом убежден. - Того человека, с которым я разговаривал, зовут Алексий; в Перимадее он
был моим другом и начальником. Он был там патриархом Фонда. - Девушка, как и
следовало, была поражена. - А также, - продолжал он, сам не зная зачем, - величайшим,
видимо, авторитетом в мире по... э-э... проекциям. Мы очень долго совместно исследовали
этот предмет.
И чуть было не погубили себя и, возможно, каким-то жутким образом, а каким, и
сами не понимаем, явились истинной причиной падения Города, и кто знает, какой еще
нанесли вред...
- Чудесно! - воскликнула девушка. - Как вы думаете, он будет очень недоволен,
если я... ну, поговорю с ним? Я имею в виду - сама. Просто задам несколько вопросов?
Геннадия как будто ударили ногой в живот.
- Пожалуй, лучше не делать этого, - удалось ему выговорить. - Он... э-э... очень
замкнутый человек и...
- Разумеется. Не надо было мне даже предлагать. - Девушка посмотрела на свои
ноги. - Боюсь, меня иногда немного заносит, - добавила она. - Это очень нехорошо,
правда?
- Давайте просто скажем, что к подобным вещам следует относиться с должным
уважением, - услышал Геннадий сам себя. - И, безусловно, с осторожностью. Я никоим
образом не хочу вас пугать, но это может быть... э-э... буду с вами совершенно откровенен,
может быть довольно опасным. Для вас, я имею в виду. Если продвигаться слишком быстро,
не зная правильных приемов и тому подобного.
- Ясно, - проговорила девушка. - Ой, мне действительно очень жаль. Просто я не
думаю, в этом моя беда.
Геннадий сделал глубокий вдох. Интересно, то, что он видел, было слабым проблеском
света? Или просто дырой в небесах, через которую вот-вот снизойдет катастрофа?
- Ну да ладно, право. А вы делаете успехи. Весьма удовлетворительные успехи.
Однако поскольку вы уже так продвинулись, может, вам действительно следует на некоторое
время перестать выполнять проекции самостоятельно? Как вы полагаете?
- Ой, совершенно правильно, - быстро отозвалась Мачера; она была похожа на
ребенка, которому пригрозили, что сейчас отнимут его любимую игрушку, а потом добавили
милосердное слово "если". - Конечно, меньше всего мне хотелось бы проявить
безответственность. Я хочу спросить... вы не отказались бы помогать мне? То есть быть там,
когда я выполняю проекции? Конечно, если это вас не затруднит. Если затруднит...
Геннадий тонко улыбнулся.
- Именно для того я и здесь, не так ли?
Глава четвертая
- Надеюсь, что сегодня я не умру, - пробормотал магистр Джуифрез, занимая свое
место на десантном баркасе.
Он оглядел товарищей по судну, пятьдесят алебардщиков Пятой роты Фонда, и
подумал, многие ли из них сейчас чувствуют примерно то же самое? Худой, нервный
молодой капрал сжимал знамя Пятой роты, на котором было начертано: "Аскетизм и
усердие". Вряд ли эти понятия могут считаться настолько вдохновляющими, чтобы люди с
радостью шли за них на смерть, что, возможно, и к лучшему. Магистр Джуифрез не хотел,
чтобы его люди умирали за что бы то ни было.
Надеясь отвлечься от столь гнетущих мыслей, он развязал лямки вещевого мешка и
развернул полотняный сверток, где был запас пищи на три дня. Магистр Джуифрез не смог
удержаться от улыбки: Алесция положила большой кусок его любимого сыра, несколько
перченых колбасок (твердых, как камень, и ярко-красных; именно такие ему и нравились),
краюху хорошо пропеченного ржаного хлеба, шесть луковиц, ножку цыпленка. Он поднял
глаза и увидел, что солдаты наблюдают за ним. Магистр Джуифрез завернул полотно и
завязал мешок.
Он захотел сказать: "Ну а что там у вас?", но, конечно, не смог. Магистр Фонда, бедняк
в двенадцатом поколении, доктор метафизики и магистр филологии, не интересуется у своих
солдат, что жены положили им в дорогу. Разумеется, нет. По понятным причинам. Он
рассеянно улыбнулся и отвел взгляд. Странно, мы выступаем, чтобы вместе сражаться,
может, даже умереть в обществе друг друга, а между тем у нас так мало общего.
Если подумать, это не так уж странно. О чем разговаривают обычные люди? Ведь не о
текстологических вариантах "Эпифании" Мазии, или ошибочности моральной
двойственности, или современных достижениях в искусстве контрминирования во время
долговременных осад, или о проблемах растянутых линий снабжения в период
долговременных зарубежных кампаний, или о ранней инструментальной музыке Дио
Кезмана, или о вероятности снижения учетных ставок в объединенных банках Острова, или
кто скорее всего станет преемником магистра Биехана на посту главного администратора
Департамента здравоохранения и водных путей. Если отбросить все эти темы, о чем остается
говорить? О погоде?
Тяжелая волна толкнула баркас, как спешащий грубиян, и Джуифрез едва успел
схватиться за шлем, чтобы тот не упал с го
...Закладка в соц.сетях
