Жанр: Фантастика
Гор 11. Рабыня гора
...х
соломенных хижин, ярдах в пятидесяти от линии.
Факел уже воткнули в землю. Рабыня Турнуса с затянутой на шее вместо ошейника веревкой,
закрыв глаза, откинулась назад, прижавшись к держащему ее мужчине. Голова ее покоилась у него на
плече. Его рука крепко прижата к ее телу. Он отсчитывал удары сердца, но голоса его я не слышала.
Оглянувшись, я бросилась дальше по длинному проходу между хижинами. Рука наткнулась на
бревна частокола. Я прижалась щекой к гладко оструганной древесине. Не отрывая ладоней от дерева,
отступила на шаг, глянула вверх. Футов на восемь над головой - остроконечные вершины кольев.
Прижавшись к ограде спиной, я вгляделась в темноту. Узкая немощеная улочка. Ближе к центру, на
пятачке вокруг костра сидят мужчины, лица освещены сполохами пламени. Но вот юноши уже
нетерпеливо поднимаются на ноги.
- Некуда бежать! - стенала очутившаяся рядом со мной Бусинка.
- Мы рабыни,- отрывисто бросила я.- Все равно попадемся.
Поплевав на ладони, парни вытирали их о себя - чтобы руки не скользили, когда придется
хватать добычу.
На меня - я знала - охотников хватало. Зрители заключали пари: кому удастся притащить меня
в круг, очерченный у факела. Спорили и на других девушек. Двое - рыжий громила и юркий
темноволосый - поспорили, кто добудет Бусинку.
Я увидела вползающую в хижину Чанду.
Бусинка, отвернувшись от меня, бросилась бежать вдоль частокола.
Я кинулась следом, свернула к хижинам и вдруг обмерла от страха - совсем рядом, меньше чем в
футе от меня, послышалась бешеная возня. Вскрикнув, я зажала руками рот. Из-за мощных перекладин
на меня смотрели десятки налитых кровью глаз - я попала в один из поселковых загонов для слинов.
Прижимаясь мордами к бревнам, звери грызли перекладины. Оступаясь и спотыкаясь, я попятилась
назад. И снова бросилась бежать.
Ни Марлу, ни Этту, ни Лену я не видела. Исчезла куда-то и Бусинка.
Вдруг из-под брошенного куска рогожи показалась белая лодыжка. Донна.
- Прикройся, рабыня, а то вмиг найдут! - сердито крикнула я, натягивая на нее рогожу. Донна
скорчилась, дрожа, прикрыв руками голову. Тоненькая, с маленькой грудью и стройными ногами,
темноглазая, темноволосая, Донна, хоть и носила земное имя, родилась, как успела я понять, на Горе.
Немало горианских имен, как и многие слова в языке Гора, явно пришли сюда с Земли. Прежде Донну
звали Таис. Рабыней она стала в восемь лет, но пригодной для мужчин ее сочли лишь в семнадцать,
тогда на ее тело поставили клеймо. Имя Донна было сначала ее рыночным именем. Выставляя девушек
на продажу, им часто дают имена - так аукционисту проще расхваливать товар. К тому же, когда у
стоящей на помосте девушки есть имя, торги идут оживленнее. Я думаю, имя придает процессу куплипродажи
остроту, делает товар менее обезличенным. "Взгляните-ка, щедрые покупатели, на Донну!
Какое тело! Ну разве Донна не красавица? Встань прямо, Донна. Ну, почтенные покупатели, какую цену
мы назначим за Донну?" Возможно, первую Донну в ошейнике и в цепях привезли сюда с Земли. Имя
ее понравилось хозяевам, показалось вполне подходящим для рабыни, и с тех пор время от времени так
называют невольниц - иногда местных, иногда рожденных на Земле. Таис - слишком изысканное имя
для рабыни. Потому прелестную семнадцатилетнюю горианскую девушку и продали в Ко-ро-ба, дав ей
имя Донна - рабские имена подзадоривают покупателей. Кстати сказать, многие земные имена на Горе
дают только рабыням. С точки зрения мужчин Гора, земные женщины годятся лишь в рабыни. Но
Донна, хоть ее и признали вполне подходящей для мужчин, была продана в Ко-ро-ба заезжему торговцу
Клеоменесу из Крепости Сафроникус - он взял ее с собой и подарил леди Сабине, своей избалованной
дочери. Так она стала рабыней женщины. До той ночи, когда над ней, прикованной на цепь вместе с
нами, надругались двое воинов моего хозяина, Донна была девственницей. С тех пор время от времени
ей приходилось удовлетворять мужскую похоть, но из всех девушек Клитуса Вителлиуса больше всего
от мужчин доставалось Марле, Этте и, как ни странно, мне. Чем красивее я становилась, тем чаще меня
насиловали, а чем чаще меня насиловали, тем красивее я становилась. Мне кажется, я понимала, что
мешает Донне. Она боялась мужчин. Конечно, рабыня должна их бояться - в разумных пределах, но,
кроме того, в них нужно видеть источник наслаждения. Робость и неуверенность в себе, от которых все
никак не могла избавиться Донна, порождались, мне кажется, страхом, что она не сумеет доставить
мужчине удовольствие. Одно дело, когда, опрокинув навзничь, тебя насилуют, и совсем другое, когда
тебе лениво бросают: "Сделай мне приятно!" Часто вся ответственность за это "приятно" ложится на
нежные, хрупкие плечи рабыни. Ей - и именно ей, зависимой, подневольной - приходится изо всех
сил стараться, ублажая господ. Едва поняв, насколько течение моей жизни на Горе зависит от умения
доставлять мужчинам наслаждение, я бросилась к Этте, умоляя научить меня. Помощь ее была
неоценима, она научила меня многому, до чего сама я в жизни не додумалась бы. Ей довелось, обучаясь
женским премудростям, провести несколько недель в бараках Ара, куда, недовольный такой недотепой,
отправил ее Клитус Вителлиус. Училась она усердно и когда вернулась, к утру стало ясно - продавать
ее не придется. Азами искусства рабынь она овладела. Искусство это, надо заметить, непросто, весьма
замысловато и многогранно, в нем причудливо переплелись множество тонкостей - и бытовых, и
сексуальных, и психологических. А еще - изыски в области кулинарии, косметики, пластики. Не
чуждо оно и некоторого артистизма. Точно художник или музыкант, рабыня непрестанно
совершенствуется, творя красоту и радость - для себя и своего хозяина. Я усвоила основы быстро.
Донна - нет. Может быть, я более практична. А может, я по натуре рабыня, а она - нет. Я -
землянка. Мужчины Гора считают земных женщин прирожденными рабынями. Может, я и есть
прирожденная рабыня. Наверно, в этом и заключается разница между Донной и мной. Хотя, как мне
кажется, все женщины, как и я, прирожденные рабыни. Я уверена - Донна научится. Она красива. Ей
бы только немного освоиться. Да еще, чтобы в женщине проявилась рабыня, нужен хороший хозяин.
В центре поселка послышались крики. Погоня началась.
- Не бойся, Донна,- зашептала я,- бить не будут. Ну, долго не будут, во всяком случае. Понастоящему
стараться и не придется. Всего лишь крестьянские парни - толком и не знают, где у
женщины что.
И я бросилась бежать между темными хижинами.
Так хотелось надеяться, что сказанные Донне слова окажутся правдой! Конечно, где уж
крестьянам знать, как обращаться с рабынями! Ни терпения, ни умения не хватит, чтобы взять от
девушки все. Не думаю, скажем, чтоб им оказалось по силам довести меня до смиренного,
унизительного рабского экстаза. И все же неподдельный страх сжимал сердце. Они могут сделать мне
больно. Как грубо, бесцеремонно ощупывали они мое тело тогда, у линии! Рядом с ними я такая слабая,
хрупкая, к тому же они от похоти себя не помнят! Я для них - животное. Тут любого зверства жди.
Могут сделать больно. Могут пустить по кругу. Могут отхлестать веревкой, если не понравлюсь.
Мимо промчался мужчина. Отпрянув в тень, я схоронилась под хижиной, среди свай.
Нет, им в руки лучше не даваться. Но вокруг частокол. Прятаться некуда.
Вдалеке послышался крик. Кого-то поймали. Кого?
Не хочу, чтоб на шею накинули веревку. Не хочу, чтоб волокли в освещенный факелом круг.
Мимо прошли двое с факелами. Я затаилась между сваями.
Вдруг в стойле, ярдах в пятидесяти, завозился, шипя и повизгивая, слин. Мужчины бросились к
загону. Слина что-то встревожило. А вдруг девушка?
Приближаются. Один высоко поднял факел. Снова, затаив дыхание, я прижалась к свае. Пронесло.
Остановились в нескольких ярдах, у хижины. Свет от высоко поднятого факела упал на рогожу -
на вид просто груда тряпья. Стоят у самой рогожи, едва не касаясь ее ногами. Стоят, мучители, не
шелохнутся. Донна, наверно, слышала приближающиеся шаги. Не уходят. Девчонка обмирает, наверно,
от страха - обнаружили ее, не обнаружили? Должно быть, предчувствуя дурное, напряглась от ужаса,
сжалась в комок под рогожей. А они стоят и стоят, не двигаясь, уже чуть ли не минуту. Ей там, наверно,
слышно потрескивание факела. Знают они, где она? Забавляются, растягивая пытку? Переглядываясь,
постояли еще, и вдруг, издав торжествующий возглас, один из них сдернул рогожу и, подхватив за ногу
и за руку отчаянно визжащую Донну, поднял ее над головой. Она беспомощно забилась в его руках.
"Поймал!" - прокричал удачливый охотник. "Поймал!" - послышалось из загона, к которому минуту
назад привлек преследователей потревоженный слин. Со стороны загона, толкая перед собой Лену,
появился парень. Левой рукой он крепко держал ее левую руку, а правой, выворачивая за спиной, тянул
вверх правую. Платье с нее почти стянули, оно болталось вокруг бедер. Голова запрокинута, лицо
перекошено от боли.
- Пожалуйста, хозяин! - плакала она. Лена - крупная женщина, гораздо выше меня. Из всех
нас - самая сильная. На Бусинку она наводит ужас. Но в руках мужчины, пусть даже и просто полного
сил мальчишки, она выглядела хрупкой, невесомой и беспомощной - рабыня как рабыня. Я прикусила
губу. Мужчины - наши хозяева. За парнем, поймавшим Лену, шли еще четверо, двое несли факелы.
Тем временем тот, которому досталась Донна, перебросил ее через левое плечо и крепко прижал
мускулистой ручищей. Ее голова болталась за его спиной.
- Ну-ка, посмотрим на твою добычу,- кинулся к нему один из четверых.
- Свяжи ей ноги,- попросил тот, что держал на плече Донну.
Один из парней обрывком веревки стянул лежащей на плече победителя Донне лодыжки.
- Кто сегодня твой хозяин? - Парень, державший Лену, подтянул ее вывернутую за спину
правую руку еще выше.
- Ты! Ты, хозяин! - кричала она.- Сегодня мой хозяин ты!
- Привяжите ее за щиколотку,- бросил он. К ее левой щиколотке привязали повод. Привязать
девушку за лодыжку - жестокая мера. Стоит хозяину набить руку - сможет делать с несчастной все
что угодно, скажем, в мгновение ока девушка окажется у его ног в любой позе, какая только ему
заблагорассудится. После того как Донне связали ноги, парень с хохотом скинул ее с плеча. Кое-как
смягчив падение руками, она грохнулась на землю. За ней через его плечо тащился длинный конец
веревки, которой стянули ее лодыжки. Схватив веревку примерно в футе от ее связанных ног,
победитель подтянул ее ступни дюймов на шесть вверх. Она лежала на животе.
- Вот моя добыча,- похвастался он.- Перевернись! - Это уже Донне.
Она повернулась на спину. Он не отпускал веревку. Ее связанные ноги поднялись на фут.
- Вот, друзья.- Да он просто сияет от радости! - Вот моя добыча.
- Красотка! - похвалил кто-то.
- Красотка! - подтвердил победитель. Он гордился Донной. И я его не осуждаю. Она и в самом
деле была хороша. Завидная добыча.
- Я хочу ее,- сказал один из парней.
- Право первенства за мной,- ответил герой дня,- но я не жадный, со всеми поделюсь!
Широкая душа! В ответ его приятели шумно возликовали. Лежа на спине со связанными,
подтянутыми веревкой вверх ногами, Донна беспомощно извивалась.
- Ну, а как вам моя добыча? - спросил тот, что у загона слинов поймал Лену. Зажав в кулаке
привязанный к ее лодыжке повод, он отступил на шаг и, наклонившись, повел рукой, приглашая
полюбоваться полуобнаженной Леной. Должна признать, тут тоже было чем хвастаться. Такие девушки
этим увальням попадаются не каждый день. Как-никак собственность воина.
- Ну и как же нам судить, хороша она или нет? - спросил кто-то из зрителей.
- А вот так! - сдернув с ее бедер остатки одежды, предложил другой. Взрыв смеха. Лена была
дивно хороша.
- Но она стоит! - все упорствовал первый.
- На живот или на спину? - с готовностью откликнулся удачливый охотник.
- И так, и так! - закричали несколько голосов.
Одно ловкое движение - и, послушная привязанному к лодыжке поводу, Лена уже в
горизонтальном положении. Победитель с гордостью демонстрирует ее стати в разных ласкающих
мужской взгляд позах. Гориане говорят, что оценить по достоинству красоту женщины можно, лишь
когда она распростерта у ног мужчины. Юнцы с возгласами восхищения захлопали себя по бедрам. Но
вот они повернулись к Донне. Та вскрикнула. С нее тоже сорвали одежду. Лодыжки по-прежнему
связаны.
- В круг, к факелу! - закричал кто-то.
- Вставай, девка! - скомандовал Лене ее повелитель. Вся в грязи, она кое-как поднялась на ноги.
- Еще троих поймать осталось,- послышался голос. Одну - я знала - поймали еще до этого. Я
сама слышала крик несчастной. Кто она? Донна и Лена попались на моих глазах. Если осталось всего
трое, значит, где-то успели схватить еще одну из нас - неизвестно кого.
- Давайте оттащим этих к факелу,- предложил кто-то из юнцов,- свяжем хорошенько и
поищем остальных.
Двое, у которых добыча была уже в руках, заколебались.
- Можете их угольком пометить,- увещевал, указывая на Донну и Лену, их товарищ.
- Ладно! - решился первый.
- Согласен! - гаркнул второй.
Лену, дергая за привязанный к левой лодыжке поводок и придерживая за правую руку, повели
прочь. Донне повезло меньше: ее, со связанными ногами, просто поволокли по земле на веревке. И вот
уже вся процессия - и преследователи, и угодившие к ним в лапы беспомощные жертвы - исчезла в
проеме улочки.
Дрожа, я замерла в темноте среди свай. Не хочу, чтоб меня поймали!
В мозгу созрел отчаянный план. Крадучись, стараясь держаться в тени, где бегом, где ползком, я
двинулась в темноту, пытаясь по возможности пробираться под хижинами, между сваями. Дважды
совсем рядом прошли люди с факелами. Каждый раз я испуганно кидалась во тьму. Потом пришлось
броситься на землю ничком. Не дальше чем в десяти ярдах я увидела Чанду. Пролетела мимо как
сумасшедшая, кинулась вдоль по улице. На запястье - обрывок веревки. Около фута длиной, с петлей
на конце - видно, привязали, чтобы вести в круг. Я замерла, вжавшись в землю. Следом за ней
появились двое с факелами.
- Я первый ее заметил, там, в хижине,- говорил один.- Первый прижал ее к полу и надел
веревку.- Подняв факел, он оглядывался по сторонам.
- Хватит спорить,- отвечал другой,- ловить давай.
- Ладно.
Да, воины девушку так просто не упустили бы. От воинов девушки не убегают.
Надеюсь, Чанде удастся скрыться.
Я снова тронулась в путь, по-прежнему стараясь пробираться под хижинами, по-прежнему то и
дело пускаясь ползком. Ни к чему оставлять следы - изящную ножку рабыни узнают сразу. В какой-то
миг я едва удержалась от крика: путь к желанному убежищу лежал через погруженную во тьму улицу,
ведущую к центру поселка, и, взглянув вдоль нее, ярдах в ста я увидела костер. Вокруг сидели мужчины
- и местные, и мой хозяин со своими людьми. Распластавшись по земле, я переползла на другую
сторону и, вздохнув с облегчением, скользнула в спасительную тень под хижинами.
Снова в безопасности. Надолго ли?
Пожалуй, по следам вряд ли найдут. Тут по всей деревне следы босых женских ног - не только
моих, здешних рабынь - тоже.
В таком многонаселенном, вдоль и поперек исхоженном поселке проследить девушку по следам,
особенно ночью, при свете факела, почти невозможно - на наше счастье, натасканные охотничьи
слины в погоне не используются. Таковы условия игры: не сумеют преследователи сами нас разыскать
- не смогут потешиться с нами этой ночью. Наш выигрыш - спасение от их грубых рук. И я решила
- надо бежать.
Наконец, таясь во тьме, я добралась до вожделенной цели - той окраины села, где стал лагерем
мой хозяин со своими людьми,- и поползла среди мехов - на этот раз шатров не разбивали.
Невдалеке послышались неверные шаги и женские рыдания.
- А ну, шевелись, женщина! - раздался голос.
- Да, хозяин,- прозвучало в ответ.
Я застыла едва дыша, сжалась в комок, не смея шелохнуться. Справа, всего в нескольких ярдах,
показались какие-то фигуры - человека три. Взгляни они в мою сторону - наверняка бы заметили. Но
нет, прошли мимо. Я решилась чуть приподнять голову. Обогнули лагерь, прошли вдоль частокола,
повернули к центральному пятачку. Вот она, Чанда. Еле ковыляет, руки связаны за спиной - веревка,
что висела на запястье, теперь использована по назначению. Сдернутое платье болтается на бедрах.
Плачет. В волосы вцепилась мужская рука, тянет ее вперед что есть мочи. Не терпится им. Тащат
волоком, и дела нет, что бедняжка еле поспевает перебирать ногами. Да, ей не позавидуешь. Вырвалась
от них, убежала - вот они и взбеленились. Сомневаться не приходится - за такую дерзость они с нее
семь шкур спустят. Мужчины строптивости не прощают. Надеюсь, слишком сильно бить не будут. Я
видела, как ее притащили в очерченный у факела круг, как связали по рукам и ногам. Потом обгорелой
деревяшкой намалевали что-то на ее теле - видно, пометили свою добычу. Этой ночью она будет
принадлежать им.
Я заползла в меха, что служили ложем моему хозяину, и наконец вздохнула свободнее.
Неподалеку перекликались мужские голоса.
- Сколько еще сучек на свободе?
- Две.
Значит, кроме меня, не поймана еще одна. Кто же? Я зарылась в меха с головой. Здесь не найдут.
Кому придет в голову, что рабыня осмелится прятаться в хозяйских мехах? Да и не решатся эти
деревенские увальни шарить по мехам воина. Нет, им жизнь дорога. Так что я спасена. Может быть, во
всем поселке это единственное безопасное место. Молодец я! Меха хранили пьянящий запах его тела.
Эта волшебная аура обволакивала, кружила голову. Я пригрелась, почувствовала себя защищенной.
Нахлынуло возбуждение. Был бы он сейчас со мной! Какими изысканными рабскими ласками одарила
бы я его! Как самозабвенно служила бы ему - как лишь ничтожной рабыне под силу. Да, я люблю его.
Потому ли я его рабыня, что люблю, или люблю, потому что рабыня? Я улыбнулась. Люблю я его или
нет - я рабыня. Принадлежу ему целиком и полностью. Таковы законы этого мира. В его власти делать
со мной что угодно. Я бесправна. Все решает он. Он - все. Я - ничто. Он - хозяин. Я - рабыня. Нет
тут причины, нет следствия. Я - рабыня, и я люблю. Но наверно, не будь он так силен и властен и не
будь я так беспомощна в его руках, вряд ли я смогла бы его так любить.
Снова послышался шум, и снова я замерла в неподвижности. Победные, ликующие мужские
голоса. Мгновение спустя я осмелилась выглянуть наружу. Еще одну схватили. Думают, попытается
убежать? Так вот это кто. Бусинка. Дюжий детина, взвалив на плечо, тащит ее в круг к факелу. Ноги
стянуты веревками от лодыжек до самых бедер выше колена, руки связаны за спиной да еще
прикручены к телу. Идущий впереди парень держит привязанную к ее шее веревку, еще один шагает
позади, тоже с веревкой, обмотанной вокруг ее левой щиколотки. Целой бандой охотились. Спугнули,
наверно, ее из убежища, а потом загнали, как перепуганную насмерть самку табука.
Значит, теперь осталась я одна. Да, ловкости и изобретательности мне не занимать!
Целый ан - да даже дольше! - недвижно лежала я, зарывшись в меха. Иногда мимо проходили
юные охотники, но в наш лагерь носа не совали, даже границу его пересечь не решались. Один, неся
факел, прошел ярдах в двух-трех от меня, но я не шевелилась. И он не притронулся ни к мехам моего
хозяина, ни к каким другим.
Счастливая, разомлевшая, лежала я, закутавшись в меха. Ускользнула! Может, конечно, хозяин
будет недоволен, что я спряталась в его мехах. Тогда меня свяжут и высекут. Но все же не думаю, что
моя смелость и находчивость раздосадуют его. Знаю: я, бедная рабыня, перед ним как на ладони,
прозрачна как стекло. Но только каким-то загадочным образом за последние недели и я больше узнала о
нем, научилась распознавать его настроения, предугадывать реакции. Может, дело всего лишь в том,
что рабыням свойственно ловить малейший взгляд, малейший жест хозяина, может, эта вечная
настороженность вполне естественна для девушки, принадлежащей мужчине: и благополучие, и сама
жизнь ее зависят от того, сумеет ли она угодить. Не знаю. Может, это нормальная для разумной
девушки бдительность. Только нет ли в этом чего-то большего? Какой-то глубинной подсознательной
связи между двумя? Он становился мне все ближе, все понятнее. Пару дней назад, взглянув на него, я
вдруг почувствовала, что ему хочется вина, а не паги. Я принесла вино и склонила перед ним колени.
- Может ли девушка предложить хозяину вина? - спросила я.
Он резко вскинул голову.
- Да, рабыня.- И принял чашу.
Временами я чувствовала на себе его взгляд. Однажды, ранним утром, лежа рядом с другими
девушками, прикованная на цепь, я проснулась, но не подала виду, что не сплю. Полуоткрыв глаза, я
увидела - надо мной стоит он. Накануне вечером он коснулся моих волос, почти нежно, а потом,
словно разозлившись на самого себя, ударил меня наотмашь и отослал к Этте - работать. Но меня это
не опечалило.
Два дня назад я осмелилась пойти за ним за частокол. Он сидел на камне, один, взгляд скользил по
поросшей травой равнине.
- Подойди сюда, рабыня,- позвал он.
- Да, хозяин.- Я встала перед ним на колени, потом приклонила к нему голову. Он позволил.
- Небо, трава... красиво, да? - проговорил он.
- Да, хозяин,- ответила я. Он взглянул на меня.
- И ты красивая, рабыня.
- Девушка рада, если хозяин доволен ею,- потупилась я.
- Почему из женщин Земли получаются хорошие рабыни? - задумчиво спросил он.
- Может быть,- глядя ему в глаза, отвечала я,- потому что из мужчин Гора получаются
хорошие хозяева.
И снова он переключился на созерцание травы и неба. Долго сидел недвижимо. Потом встал,
будто сбросив наваждение, будто вновь обретя сознание, отрешившись от красот природы, чуждый
сантиментам мужчина, а у его ног - я, женщина. Мы одни. Вокруг - море травы. Он стоит у камня. Я
перед ним - коленопреклоненная. Он опустил на меня глаза.
- Земная женщина,- сказала я,- готова служить своему хозяину-горианину.
Рассмеявшись, он склонился ко мне и, схватив за плечи, резким рывком опрокинул навзничь в
траву. В миг отброшена в сторону та-тира, и - радуйся, земная женщина! - он взял свою рабыню.
Меха откинуты.
- Я знал, что найду тебя здесь,- сказал он.
- Надеюсь, хозяин не сердится.
Накануне вечером он коснулся моих волос, почти нежно. А потом, словно разозлившись на самого
себя, ударил наотмашь и отослал к Этте - работать. Из разбитой губы сочилась кровь, но меня это не
опечалило.
- Умоляю переспать со мной.- С этими словами следующим утром я пала перед ним на колени.
- Переспи с ней! - злобно взглянув на меня, бросил он проходящему мимо воину и отвернулся в
сердцах.
Воин обнимал меня, а я улыбалась. Да, я вывела хозяина из равновесия. Да, он старается побороть
свои чувства ко мне, унять вожделение. Сама того не желая, я вскрикнула от наслаждения, не в силах
совладать с собой, вонзила ногти в тело обнимавшего меня воина, извиваясь, зашлась в крике -
помимо моей воли мысли о хозяине вытеснил из сознания неодолимый, всесокрушающий рабский
оргазм.
- Может, высечь тебя? - сказал мне хозяин, когда все было кончено.
- Хозяин поступит так, как ему будет угодно,- проронила я.
Недоволен - слишком уж упоенно отдалась я воину. Но что я могла с собой поделать?
- Рабыня,- бросил он чуть позже, встав надо мной.
- Да, хозяин,- пристыжено глядя на него снизу вверх, отвечала я.- Я рабыня.
Он отвернулся и раздраженно зашагал прочь. Подозвал Марлу. Она поспешила к нему - утолить
его желания. Будем объективны: она красивее меня. Огромные темные глаза, тонкое лицо, дивная
фигура. К тому же прирожденная рабыня. И все-таки, мне кажется, заставить хозяина забыть меня ей
так и не удалось. Конечно, я боялась ее. Серьезная соперница. Я бесилась, я исходила ненавистью. Да и
она ко мне особой привязанности не питала. Какие имена для меня выдумала: "дурочка", "нескладеха"!
Так до сих пор и нет у меня имени. Но пусть сейчас, похоже, хозяин очень увлечен Марлой, пусть она,
без сомнения, его любимая рабыня, все же мгновений нашей близости, того безмолвного, в словах не
нуждающегося понимания, что возникало временами между мной и обладающим мной мужчиной, из
его памяти ей не стереть. Как разозлило его наслаждение, что испытала я в объятиях его воина! Я всего
лишь рабыня и над собой не властна. И все же он злился. Сам велел ему взять меня. И все же злился. И
это увлечение Марлой - такое внезапное, какое-то слишком уж чрезмерное - будто силится показать
мне свое безразличие. Я улыбнулась себе. А что, если просто ревнует? Что, если с помощью прелестной
Марлы пытается выкинуть меня из головы? Конечно, она красивее, но в таких тонких материях,
случается, все становится с ног на голову. Словно фрагменты головоломки, вдруг, как по волшебству,
совпадут человеческие души и нежданно-негаданно сложатся в чарующий, неразличимый в
разрозненных осколках узор. При всем своем очаровании Марла - не я. Вот и все. Так просто. Она -
не я. Я, а не она, единственная. Я знаю - ему судьбой назначено быть моим Хозяином. А его, наверно,
все больше пугает мысль, что именно мне назначено судьбой быть его Рабыней. Л он не желает, чтобы
мысли обо мне занимали его больше, чем мысли о других девушках. И все же я почти уверена - хочет
он того или нет, я становлюсь для него чем-то большим, чем просто еще одна соблазнительная бабенка
с его цепью на запястье.
Стоя у мехов, он стащил с себя тунику.
- Сними та-тиру,- это мне. Я села, отстегнула крючки, через голову стянула лохмотья и
отбросила в сторону. Он лег рядом. Укрыл нас обоих мехами.
Где-то - далеко-далеко, там, где у факела очерчен круг, там, где, не щадя пойманных красавиц,
деревенские парни тешились своей добычей,- слышались крики.
А меня обнимал хозяин. Я застонала от наслаждения.
В темноте я почувствовала на себе его взгляд.
- Ты отдашь меня деревенским? - предчувствуя недоброе, спросила я.
Не хотелось, чтоб связали, чтоб тащили к факелу. Я ускользнула от них - взбесятся не на шутку.
Даже не представляю, что со мной сделают.
- Нет,- ответил он в темноте.
- Значит,- теперь д
...Закладка в соц.сетях
