Жанр: Фантастика
Агнец
...утверждающий, что достиг
сверхчеловеческих способностей, или же заявляющий, что постиг всю мудрость святых, на
самом деле не свершивший этого, будет вытурен без пощады. Ты понял эти четыре правила?
- Да, - сказал я. Джошуа кивнул.
- Пойми тогда и то, что смягчающих обстоятельств не бывает. Если другие монахи
рассудят, что ты совершил один из этих проступков, ты должен будешь покинуть монастырь.
И вновь я не стал возражать, после чего Гаспар перешел к тринадцати правилам, по
которым монаха могут исключить из монастыря на две недели (и от первого же у меня
остановилось сердце: "никакого се-мяиспускания, кроме как во сне"), а за ними - к девяноста
правонарушениям, за которые монах карается неблагоприятным перерождением, если не
покается в грехе (эти варьировались от уничтожения какой бы то ни было растительности и
намеренного лишения животных жизни до публичного сидения с женщиной и заявления
мирянину о наличии сверхчеловеческих способностей, пусть даже они у тебя имеются). В
общем и целом правил было без счета: больше сотни касалось этикета, десятки определяли
порядок разрешения споров. Однако не забывайте - мы были евреями, мы выросли под
влиянием фарисеев, которые любое событие повседневной жизни сопоставляли с Моисеевым
Законом. Кроме того, с Валтасаром мы прошли всего Конфуция, чья философия лишь
немногим отличалась от расширенного свода правил хорошего тона. Я не сомневался: Джошуа
с таким справится, а значит, есть вероятность, что справлюсь и я. Если, конечно, Гаспар не
будет пользоваться своей бамбуковой палкой слишком буквально, а у меня получится вызвать
достаточно неприличных сновидений. (Эй, мне ж тогда только исполнилось восемнадцать, и
пять последних лет я прожил в крепости, укомплектованной легкодоступными наложницами. У
меня привычка выработалась, ага?)
- Монах Номер Двадцать Два, - сказал Гаспар Джошу. - Ты начнешь с того, что
научишься сидеть.
- Сидеть и я могу, - встрял я.
- А ты, Номер Двадцать Один, - с того, что побреешь яка.
- Это местная идиома, да? Нет. Не идиома.
Як - это крайне большое, крайне волосатое бизоно-подобное животное с крайне
опасными на вид черными рогами. Если вы когда-нибудь видели буйвола, представьте, что он
напялил на все тело парик и тот волочится по земле. Теперь обрызгайте его мускусом, навозом
и прокисшим молоком, и у вас получится як. В пещере-хлеву монахи держали одну такую
тибетскую корову; днем ее выпускали бродить по горным тропам и щипать травку. Или не знаю
что. Ибо живой растительности вокруг явно не хватало для твари таких размеров (я, например,
доставал ей только до плеча), но с другой стороны, и во всей Иудее не наберется достаточно
травки для стада коз, однако пастырство - одно из главных занятий тамошнего населения. Что
я понимаю, да?
Як производил в аккурат столько молока и сыра, чтобы монахи не забывали: двадцати
двум монахам не хватает молока и сыра от одного яка. Кроме того, животное давало длинную и
грубую шерсть, урожай которой следовало собирать дважды в год. Сия почетная обязанность
- наряду с вычесыванием репьев и какашек - возлегла на меня. Про яков, помимо
вышеперечисленного, мало что известно, за исключением одно-го-единственного факта, а вот
его как раз, по замыслу Гаспара, мне следовало постичь на личном опыте. Яки ненавидят
бриться.
Монахам Семь и Восемь выпало меня перевязывать, вправлять сломанные руки и ноги, а
также соскребать с меня тщательно втоптанный в тело ячий навоз. Я мог бы здесь, наверное,
привести все различия между этими двумя серьезными послушниками, однако не могу.
Поскольку цель всех монахов здесь - отказ от эго (от самих себя то есть), за исключением
нескольких морщинок на лицах людей постарше, все они выглядели одинаково, одевались
одинаково и точно так же себя вели. Я же, напротив, довольно сильно от всех отличался,
несмотря на выбритый череп и шафранную тогу: половина туловища у меня была в бинтах, а
три из четырех конечностей укреплялись шинами из бамбуковых щепок.
После ячьей аварии Джошуа дождался глубокой ночи и прополз по коридору в мою
келью. По монастырю разносился тихий монаший храп, а от каменных стен предсмертными
вздохами теней-эпилептиков отлетало эхо: летучие мыши носились по проходам и вихрились у
входа в пещеру.
- Больно? - спросил Джошуа.
Несмотря на пронизывающий холод, по лицу моему струился пот.
- Еле дышу, - выдавил я. Седьмой и Восьмой перемотали мои сломанные ребра, но
каждый вдох отзывался в боках ударом кинжала.
Джошуа возложил руку мне на лоб.
- Я в норме, Джош, не надо ничего делать.
- Это почему еще? Только будь добр, не ори. Через несколько секунд боль прошла и
дышать стало легче. После чего я заснул - или потерял сознание от благодарности, не знаю.
На рассвете я пришел в себя. Джошуа по-прежнему стоял рядом на коленях, а его ладонь
лежала у меня на лбу. Так он и уснул.
Начесанную ячью шерсть я отнес Гаспару - он занимался песнопениями в большом
пещерном храме. Шерсти набралось на приличный тюк, я сбросил его на пол у монаха за
спиной и тихо отошел в сторону.
- Жди, - произнес Гаспар, воздев палец в воздух. Закончив песнопение, он повернулся
ко мне. - Чай, - сказал он и повел меня в комнатку, где принимал нас с Джошем в первый
раз. - Сядь. Сядь, не жди.
Я сел и стал смотреть, как он в маленькой жаровне разводит из угольев огонь: сначала при
помощи тетивы лука и палочки воспламеняет сухой мох, затем сдувает пламя на жаровню.
- Я изобрел палочку, которая зажигает огонь сразу же, - сказал я. - Могу научить...
Гаспар яростно посмотрел на меня и пальцем в воздухе заткнул слова обратно мне в
горло.
- Сиди, - изрек он. - Не говори. Не жди.
В медном котелке он вскипятил воду и залил ею чайные листья в глиняной чашке. На
столик выставил две чашечки поменьше и принялся церемонно разливать в них чай из большой.
- Эй, олух! - не выдержал я. - Ты же чай, на фиг, разливаешь!
Гаспар улыбнулся и поставил большую чашку.
- Как я могу налить тебе чаю, если чашка твоя уже полна?
- Чё? - красноречиво выразился я. Иносказания никогда не были моим сильным
местом. Хочешь чего сказать - говори. Поэтому, разумеется, для меня Джошуа и буддисты -
компания что надо. Прямые, откровенные парни.
Гаспар налил чаю и себе, поглубже вздохнул и закрыл глаза. Прошла, наверное, минута, и
он их снова открыл.
- Если ты уже все знаешь, как могу я чему-то тебя научить? Прежде чем я налью тебе
чаю, ты должен осушить свою чашку.
- А чего сразу не сказал? - Я схватил посудинку, выплеснул чай в то же окно, куда
выкинул палку Гаспара, и снова грохнул чашкой по столу. - Я готов.
- Ступай в храм и сиди, - сказал Гаспар.
Без чая? Он явно до сих пор не очень доволен, что я как бы грозил ему смертью. Я
попятился к двери, кланяясь на ходу (такой любезности обучила меня Радость).
- И вот еще что, - сказал Гаспар. Я остановился и подождал. - Номер Семь сказал, что
ты не доживешь до утра. Номер Восемь подтвердил. Почему же ты не только жив, но и вообще,
похоже, не ранен?
Перед тем как ответить, я на секунду задумался. Вообще-то я так нечасто поступаю.
- Вероятно, монахи эти слишком высоко ценят собственное мнение. Могу лишь
надеяться, что им тем самым не удалось подорвать чьего бы то ни было мышления.
- Иди сиди, - ответствовал Гаспар.
И мы сидели. Больше ничего. Полмира мы, очевидно, проехали именно за этим: учиться
сидеть, пребывать в неподвижности и слушать музыку вселенной. Отпустить на волю свое эго
- не индивидуальность, но то, что отличает нас от прочих существ. "Когда сидишь - сиди.
Дышишь - дыши. Ешь - ешь", - говорил Гаспар, имея в виду, что каждая крупица нашего
существа должна быть в каждом моменте, полностью осознавать "сейчас": никакого прошлого,
никакого будущего, ничто не должно отделять нас от всего, что есть.
Мне же, еврею, оставаться в "сейчас" затруднительно. Если нет прошлого, где же вина?
Если нет будущего, куда деваться ужасу? А без вины и ужаса - кто я?
- Пойми: твоя кожа соединяет тебя со вселенной, а не разъединяет вас. - Гаспар
втолковывал мне суть того, что называют просветлением. Одновременно признавая, что
научить такому невозможно. Он мог обучить меня методу. Сидеть Гаспар умел.
Легенда гласила (это я просто связал воедино обрывки разговоров учителя и его монахов),
что Гаспар выстроил монастырь как место для собственного сидения. Много лет назад из
Индии, где он был урожденным принцем, Гаспар перебрался в Китай, чтобы научить
тамошнего императора и его придворных истинному значению буддизма, утраченному за годы
догматики и слишком вычурных интерпретаций писания.
Гаспар прибыл ко двору, и первым делом император его спросил:
- Что заработал я всеми своими добрыми деяниями?
- Ничего, - ответил Гаспар.
Император опешил: как, неужели он все эти годы был щедр к своему народу за просто
так?
- Ну хорошо, в чем же тогда сущность буддизма? - спросил он.
- В огромных земноводных, - ответил Гаспар. Император приказал сбросить Гаспара с
вершины храма, и юный монах в тот момент решил для себя две вещи раз и навсегда: первое -
в следующий раз надо будет придумать ответ поинтереснее, второе - нужно получше выучить
китайский. Он хотел сказать: "В огромной пустоте", только перепутал слова.
Легенда далее гласила, что Гаспар пришел к пещере, где теперь выстроили монастырь, и
сел медитировать. Он решил тут остаться, пока на него не сойдет просветление. Через девять
лет он спустился с горы; жители деревни поджидали его с пищей и дарами.
- Учитель, нам потребно твое святейшее водительство. Что ты можешь нам сказать? -
вскричали они.
- Писать очень хочется, - сказал монах. И селяне сразу поняли, что он действительно
обрел разум Будды - "не-разум", как мы его называли.
Селяне упросили Гаспара остаться и помогли ему выстроить монастырь на месте той
самой пещеры, где он достиг просветления. Пока длилось строительство, на селян нередко
нападали злые бандиты. Хотя Гаспар был убежден: убивать нельзя никаких существ, -
понимал он и то, что люди должны как-то защищаться. Он помедитировал на эту тему и
разработал способ самозащиты на основе разных телодвижений, которым научился от йогов его
родной Индии. Движениям он обучил селян, а затем и всех монахов, что стали приходить в
монастырь. Дисциплину эту он называл "кунг-фу", что в переводе означает "метод, коим
лысые коротышки могут оставить от тебя только фук".
Наши тренировки по кунг-фу начались прыжками по кольям. После завтрака и утренней
медитации монах Номер Три, казавшийся старше прочих, вывел нас на монастырский двор, где
мы обнаружили штабель кольев - каждый пару футов длиной и примерно пядь диаметром.
Номер Три заставил нас установить колья прямой линией в полушаге один от другого. Потом
велел запрыгнуть на один и держать равновесие. Все утро мы поднимались с жестких каменных
плит и потирали ушибы, а затем вдруг получилось: мы с Джошем смогли устоять на одной ноге
на верхушках своих кольев.
- И что теперь? - спросил я.
- Ничего теперь, - ответил Номер Три. - Стойте. И мы стояли. Часами. Солнце
пересекло небосвод, ноги и спина мои болели, мы падали снова и снова, и всякий раз Номер
Три орал, чтобы мы запрыгивали обратно на кол. Когда опустились сумерки и мы оба
простояли на своих кольях по несколько часов и ни разу не упали, Номер Три сказал:
- Теперь на следующий.
Джошуа тяжело вздохнул. Я осмотрел всю линию кольев и осознал, какая боль ждет нас
впереди, если надо прыгать сквозь весь строй. Джошуа стоял сразу за мной в конце ряда, и ему
пришлось бы скакать на тот кол, где только что стоял я. Поэтому мне предстояло не только
перескочить на следующий, приколоться и не упасть, но и сделать так, чтобы при отколе не
упал мой старый кол.
- Марш! - скомандовал Номер Три.
Я прыгнул и промахнулся. Кол накренился и выскользнул из-под меня, а я головой
впоролся в камень.
Перед глазами громыхнула белая вспышка, а по затылку пролетела молния боли. Не успел
я ничего сообразить, как прямо на меня шмякнулся Джош.
- Спасибо, - благодарно сказал он: гораздо уютнее приземляться на мягкого еврея,
нежели на жесткие камни.
- Назад, - распорядился Номер Три.
Мы вновь расставили колья и заскочили на них. Сейчас обоим это удалось с первого раза,
и мы стали ждать команды скакать на следующий. Полная луна карабкалась на небо, а мы
таращились на ряд кольев и не понимали, за сколько мы доскачем до конца, как долго Номер
Три нас тут продержит, - и мы оба думали о том, что Гаспар просидел девять лет. Я даже не
помню, когда еще мне было так больно, - а это все-таки кое-что, если учитывать, что совсем
недавно по мне прошелся як. Я уже пытался представить, какую усталость и жажду выдержу,
пока не упаду, и тут Третий Номер сказал:
- Хватит. Идите спать.
- И это все? - спросил Джош, соскочив с кола и поморщившись от боли при посадке. -
Зачем же мы расставили двадцать, если понадобилось всего три?
- А зачем ты думал о двадцати, если можешь стоять лишь на одном? - был ответ.
- Писать очень хочется, - сказал я.
- Вот именно, - согласился монах. Вот вам и весь буддизм.
Каждый день мы выходили во двор и расставляли колья - всякий раз иначе, наобум.
Трешник добавлял колья разных длин и диаметров. Иногда нам приходилось скакать с одного
на другой как можно быстрее, иногда мы стояли на одном по много часов, готовые скакнуть,
едва Номер Три скомандует. Похоже, смысл заключался в том, чтобы ничего не предугадывать
и мы не могли выработать ритм тренировки. Тут надо перемещаться в любом направлении,
заранее ничего не обдумывая. Номер Три называл это контролируемой спонтанностью, и
первые полгода в монастыре мы проводили на кольях такое же время, как и в сидячих
медитациях. Джошуа полюбил тренировки кунгфу сразу же - как, собственно, и медитацию. Я
же был, как выражаются буддисты, телеснее.
Помимо обычных дежурств по монастырю, работ на огороде и доения яка (меня
милостиво избавили от этой обязанности), каждые десять дней или около того группа из шести
монахов спускалась в деревню со своими мисочками и собирала подаяние селян. Обычно
давали рис и чай, иногда - темные соусы, ячье масло или сыр, и уж совсем редко -
хлопковую ткань, из которой монахи шили новые тоги. В первый год нам с Джошуа вообще не
разрешали выходить из монастыря, и я заметил некую странность. После каждого похода в
деревню четверо-пятеро монахов на несколько дней исчезали в горах. Об этом ничего не
говорилось - ни когда они уходили, ни когда возвращались, - но, судя по всему, у них
существовала какая-то очередность: каждый монах ходил в горы на третий-четвер-тый раз, за
исключением Гаспара. Тот пропадал в горах чаще.
Наконец я набрался смелости и спросил у Гаспара, что происходит.
- Это особая медитация, - ответил он. - Ты не готов. Иди сиди.
Гаспар почти на все мои вопросы отвечал "Иди сиди", и негодование мое по этому поводу
означало, что я вовсе не утрачиваю привязок к собственному эго, а потому и в медитациях
никуда не продвигаюсь. Джошуа, напротив, был полностью в своей тарелке: ему нравилось все,
чем мы занимались. Он мог часами сидеть без движения, а потом прыгать по кольям так,
словно перед этим час разминался.
- Как ты это делаешь? - спрашивал я. - Как ты можешь ни о чем не думать и не
засыпать?
Ибо то был основной барьер на моем пути к просветлению. Если я сидел тихо несколько
часов, то непременно засыпал, а храп мой, очевидно, эхом колыхал храмовую тишь и нарушал
медитации остальных монахов. Немочь эту предлагалось лечить единственным средством -
пить в огромных количествах зеленый чай. От него действительно заснуть было трудно, однако
"не-разум" он подменял постоянными раздумьями о мочевом пузыре. И в самом деле, менее
чем через год я достиг состояния абсолютного сознания пузыря. Джошуа же удалось полностью
избавиться от собственного эго - как учили. И на девятом месяце нашего пребывания в
монастыре, посреди самой ненастной зимы, какую только можно представить, Джошуа,
отпустив от себя все построения сознания и тщеславия, стал невидимкой.
Глава 18
И я был средь вас, и вкушал яства, и беседовал, и ходил, и ходил, и ходил -
много часов, но не свернул ни разу, ибо передо мною была стена. Сегодня утром
ангел разбудил меня и дал мне новых одежд - странных на ощупь, однако знакомых
на вид (из телевизора). Джинсы, фуфайка, тенниски, а также носки и спортивные
трусы.
- Надевай. Я выведу тебя на прогулку, - сказал Разиил.
- Я тебе что - собака? - спросил я.
- Воистину собака.
Ангел также облачился в современный американский прикид и, хотя по-прежнему
был поразительно хорош собой, выглядел настолько неловко, что казалось, одежда
приколочена к его телу раскаленными шипами.
- Куда мы идем?
- Я же сказал - на прогулку.
- Где ты взял одежду?
- Воззвал вниз, и Хесус дал. В отеле есть пла-тейная лавка. Пошли.
Разиил закрыл дверь и сунул ключ от номера в карман джинсов, вместе с
деньгами. Интересно, раньше у него были карманы? Мне бы и в голову не пришло
ими пользоваться. Я не сказал ни слова, пока мы спускались на лифте и шли по
вестибюлю к выходу. Не хотелось ничего портить. Я боялся: ляпну что-нибудь - и
ангел опамятуется. Шум на улице стоял знатный: автомобили, отбойные молотки,
полоумные, бормочущие что-то сами себе. О свет! О вонь! Мне помстилось, что когда
мы только приехали сюда из Иерусалима, я был в каком-то шоке. Мне казалось, тут не
так ярко.
Я двинулся было по улице, но ангел ухватил меня за плечо, и его пальцы
клешнями впились в мою плоть.
- Сам ведь знаешь, тебе не удастся сбежать. Если побежишь, я поймаю тебя и
переломаю ноги, и бегать ты никогда больше не сможешь. Сам знаешь, что если
попробуешь улизнуть хотя бы на несколько минут, тебе все равно от меня не
спрятаться. Сам знаешь, что я отыщу тебя, как некогда отыскал весь твой народ. Ты
ведь все это знаешь, правда?
- Да, да, отпусти. Пойдем.
- Терпеть не могу ходить. Ты когда-нибудь видел, как орлица глядит на
голубку? Вот и мне с тобой и твоей ходьбой - ровно так же.
Здесь следует заметить, наверное, что именно Разиил имел в виду, вспомнив, как
некогда отыскал весь мой народ. Видимо, много веков назад он какое-то время
служил Ангелом Смерти, но с должности его сместили по несоответствию. Он сам
признает: его манной не корми, а дай послушать какую-нибудь историю о невезухе
(этим, видимо, и объясняется его любовь к мыльным операм). Как бы то ни было,
когда читаешь в Торе о том, что Ной прожил до девятисот, а Моисей - до ста
двадцати... в общем, угадайте, кто дирижировал кордебалетом "Покинем этот
бренный мир"? Оттуда у него и чернокрылые прихваты, о коих я уже рассказывал.
Хоть Разнила и вышибли, но униформу оставили. (Представляете, как Ною удавалось
отсрочить свою смерть на восемьсот лет, впаривая ангелу, что никак не получается
привести в порядок архивы ковчегостроительства? Насколько же некомпетентен
может оказаться Разиил при выполнении нынешнего задания?)
- Смотри, Разиил! Пицца! - Я показал ему вывеску. - Купи нам пиццы!
Он вытащил из кармана деньги и протянул мне:
- Сам покупай. Ты ведь умеешь, да?
- Да, в мое время уже существовала торговля, - саркастически заметил я. -
Пиццы не было, а коммерция была.
- Хорошо. А вот этой машинкой ты пользоваться можешь? - Он ткнул в
автомат, где за стеклом лежали газеты.
- Если он не открывается вот этой рукояткой, то нет.
Ангел занервничал:
- Как же так? Ты получил дар языков и вдруг стал понимать их все, а дара
понимать, как сейчас все работает, тебе не дали? Соображай давай.
- Слушай, может, если б ты навсегда не зажилил пульт, я бы и разобрался, как с
ними всеми управляться. - Я имел в виду, что мог бы чему-то в окружающем мире
научиться из телевизора, если б Разиил не решил, что мне требуется просто больше
тренировки с кнопками переключения каналов.
- Знать, как работает телевизор, недостаточно. Надо знать, как в этом мире
работает все.
С таким назиданием ангел отвернулся и уставился в окно пиццерии, где мужчины
подбрасывали в воздух пласты из теста.
- Но зачем, Разиил? Зачем мне знать, как устроен этот мир? Если уж на то
пошло, ты мне сам ничему научиться не давал.
- Уже даю. Пойдем пиццу есть.
- Разиил?
Он больше ничего не стал объяснять, но весь остаток дня мы бродили по городу,
тратили деньги, разговаривали с людьми, учились. Под вечер Разиил решил уточнить
у водителя автобуса, куда ехать, чтобы познакомиться с Человеком-Пауком. Я бы еще
две тысячи лет обходился без того разочарования, что нарисовалось на ангельском
лике, когда водитель автобуса ему ответил. Мы вернулись в номер, и только тут
Разиил сказал:
- Жаль, что больше нельзя уничтожать города, населенные людьми.
- Я тебя понимаю, - отозвался я, хотя такие развлечения вывел из моды мой
лучший друг - и правильно, в общем-то, сделал. Но ангел должен был это услышать.
Есть разница между лжесвидетельством и милосердием. Даже Джош это сознавал.
- Джошуа, ты меня пугаешь, - обратился я к бестелесному голосу, парившему передо
мной посреди храма. - Ты где?
- Повсюду и нигде, - произнес голос Джоша.
- А отчего тогда твой голос - прямо у меня перед носом?
Мне все это ничуть не понравилось. Верно, годы, проведенные с Джошуа, притупили мое
восприятие сверхъестественных явлений, но медитации пока не подготовили меня к тому, что
друг мой стал невидимкой.
- Я полагаю, в природе голоса заложено, что он должен откуда-то исходить, - но лишь
для того, чтобы его можно было испускать.
Гаспар в тот момент тоже сидел в храме и, услышав наши голоса, подошел ко мне.
Казалось, он не сердится. Но с другой стороны, так всегда казалось.
- Чего? - обратился ко мне Гаспар, имея в виду: Чего ради возвысил ты голос свой и
мешаешь остальным медитировать таким адским шумом, варвар?
- Джошуа достиг просветления, - сообщил я. Гаспар ничего на это не сказал, имея в
виду: И что с того? В этом как раз и весь смысл, недостойное отродье обскубанного яка. Я
понял, что он имеет в виду, по тону его молчания.
- И то, что он невидим.
- My, - произнес голос Джошуа. My по-китайски означает ничто за пределами ничто.
И тут Гаспар явно совершил акт неконтролируемой спонтанности - взвизгнул, как
маленькая девочка, и подскочил на четыре фута в воздух. Монахи перестали тянуть яка за хвост
и подняли головы.
- Что это было?
- Это было Джошуа.
- Я свободен от себя, свободен от эго, - продолжал Джошуа. Затем что-то пискнуло, и
нас обдало мерзкой вонью.
Я посмотрел на Гаспара - тот покачал головой. Он посмотрел на меня - я пожал
плечами.
- Это ты? - спросил Гаспар у Джоша.
- Я - в смысле я как часть всех вещей, или я - в смысле, я ли это пыхнул некошерным
газом? - спросил Джош.
- Последнее, - уточнил Гаспар.
- Нет, - ответил Джош.
- Врешь, - сказал я. Сам факт вранья поразил меня так же, как невидимость моего
друга.
- Сейчас я должен перестать разговаривать. Наличие голоса отъединяет меня от всего,
что есть.
И после этих слов он умолк, а Гаспар заозирался как бы даже в панике.
- Не уходи, Джошуа, - сказал настоятель. - То есть останься таким, как есть, если
считаешь нужным, но обязательно приходи в чайную комнату на заре. - Гаспар глянул на
меня. - И ты приходи.
- Утром у меня тренировка на кольях, - ответил я.
- Ты от нее освобожден. А если Джошуа с тобой сегодня еще заговорит, попробуй
убедить его разделить с нами наше существование.
И он поспешил прочь весьма непросветленным манером.
В ту ночь я уже засыпал, когда услышал в коридоре у кельи тонкий писк, и неизъяснимо
мерзкий запах согнал с меня весь сон.
- Джошуа? - Я выполз в коридор. Из узких бойниц под самым потолком сочился
лунный свет, но я видел лишь голубоватые пятна на каменных плитах. - Это ты?
- А как ты догадался? - произнес бестелесный голос моего друга.
- Ну, если честно, Джош, от тебя воняет.
- Когда мы в последний раз ходили в деревню за подаянием, женщина дала нам с
Номером Четырнадцать тысячелетнее яйцо. Оно не очень хорошо усвоилось.
- Кто бы мог подумать. Я вообще не знал, что яйца можно есть через... э-э, скажем, лет
двести.
- Их хоронят, оставляют, а потом откапывают.
- Я тебя поэтому не вижу?
- Нет, это из-за медитации. Я отстегнул от себя все. Я достиг совершенной свободы.
- Ты стал свободен, еще когда мы из Галилеи уходили.
- Тут другое. Я пришел специально тебе об этом сказать. Я не могу освободить народ
наш от владычества римлян.
- Это еще почему?
- Тогда получится не истинная свобода. Любую дарованную свободу можно отнять.
Моисею не обязательно было просить фараона отпустить народ наш, народу нашему не нужно
было освобождаться от вавилонян, как не нужно теперь освобождаться от римлян. Я не могу
подарить им свободу. Свобода - у них в сердцах, они просто должны отыскать ее.
- Хочешь сказать, что ты - никакой не Мессия?
- А как я могу им быть? Как смиренной твари отважиться и даровать то, что даровать ей
- не по чину?
- Но если не ты, тогда кто, Джош? Ангелы и чудеса, исцеление и утешение? Кто еще
избран, если не ты?
- Не знаю. Ничего я не знаю. Я зашел попрощаться. Я останусь с тобой как часть всего
сущего, но ты не постигнешь меня, пока не станешь просветленным. Ты себе и представить не
можешь, каково это, Шмяк. Ты - всё, ты любишь все, тебе ничего не нужно.
- Ладно. Так тебе башмаки, значит, не понадобятся, да?
- Собственность стоит между тобой и свободой.
- Я так понимаю, ты согласен. Но окажи мне одну любезность, хорошо?
- Конечно.
- Послушай, что завтра скажет Гаспар. - И дай мне время сочинить разумный ответ
человеку невидимому и сбрендившему, подумал я. Джош, конечно, невинен, но он не дурак.
Надо что-то измыслить, спасти Мессию, - чтобы он затем спас всех нас.
- Я пойду сидеть в храм. Увидимся утром.
- Если я тебя раньше не увижу.
- Пошутил, да? - произнес Джош.
На следующее утро в чайной комнате Гаспар выглядел особенно постаревшим. Его
собственные апартаменты представляли собой келью не больше моей, но располагались сразу
за чайной комнатой, и в ней имелась дверь, которая закрывалась. По у
...Поділитися у соцмережах
