Жанр: Фантастика
Тевтонский крест 1. Тевтонский крест
...оносцы начинают хозяйничать тут как у себя дома. И
потом, по польским землям коннице татар все-таки проще добраться до тевтонов, чем по
новгородским лесам и прусским болотам.
- Да на кой ляд им туда добираться?!
- У татар есть свои лазутчики - магометянские купцы, торгующие по всей Европе. У
Новгорода тоже имеются глаза и уши на орденских землях. И нам, и бесерманам стали
известны тайные планы магистра Конрада Тюрингского. Замыслы эти одинаково тревожат и
новгородцев, и татарских ханов.
- Ты говоришь о крестовом походе, который готовят тевтоны? - поразился Бурцев. -
Вы хотите воспрепятствовать ему с помощью татар?
- Ну да! - Дмитрий вскинул брови. - А ты, Василь, оказывается, знаешь гораздо
больше, чем полагается знать простому страннику.
Бурцев поспешил сменить тему:
- И кто же руководит новгородской дружиной?
Дмитрий помрачнел:
- Мы все здесь повольники. Сами выбираем себе воеводу, когда нужно. Перед походом
Федора Посадского выбрали. А его убили под Краковом. Нового воеводы пока нет. Вот и идем
как часть гвардии Кхайду-хана.
- Повольники? Что это значит?
- Бедный, но вольный люд, который сам по себе. Ратников бывших среди нас много,
беглые есть. Я вот, к примеру.
- Ты? Беглый?
- Ага, - осклабился десятник-унбаши. - В прошлом - боярский холоп с Рязанщины.
Мои родители в деревеньке жили, неподалеку от верховий Дона, аккурат на границе - между
рязанским и черниговским княжествами да половецкими степями. Но неспокойно там. За
человека мирного оратая никто не держит. Ограбить и убить любой может, кто в кольчуге да с
мечом или саблей. Ну, я и подался в Новгород.
- А вниз по Дону отчего не спустился? Там тоже вроде беглый люд должен собираться
- казаки.
- Не слыхал о таких. Да и разве пройдешь живым нынче по дикой степи-то? Скорее в
полон попадешь али живота лишишься. Нет, степь я не люблю. Я лесами пробирался - через
черниговские да смоленские земли. Так с Дона в Новгород и дошел.
- Значит, ты не абы какой, а донской Дмитрий? - усмехнулся Бурцев. - Дмитрий
Донской в союзниках у татар! Во как!
- Ну да, донской, - не понял юмора десятник. Да и где понять-то за сто сорок лет до
Куликовской битвы. - А чего ты скалишься, Василь?
- Просто рад, что попал под начало такого бывалого унбаши.
- Вот это правильно! Держись меня, парень, - не пропадешь. Драться ты горазд. А все
остальное как-нибудь образуется. Даст бог, еще вернемся в Новгород с победой над тевтонами.
Бурцев призадумался.
- Но ведь пока что русичи в ханском войске только с поляками бьются...
- Стычки были, - согласился Дмитрий. - А вот настоящих битв - нет. У нас с ханом
на то уговор с самого начала. Кхайду выставит нас против тевтонов, а до тех пор мы просто
помощники в походе.
Бурцев недоверчиво поднял бровь:
- Неужели хан учитывает пожелания всех своих союзников?
- Наши - учитывает. А как не учитывать, если Русь у него в тылу осталась? Тут
поневоле с нами считаться приходится. И потом, я ведь тебе сказал: русичи в ханской гвардии
состоят. Ну, вроде как большая дружина из лучших воинов. А дружинников-нукеров своих
Кхайду бережет для решающего сражения. И нас вместе с ними. Да и понимает хан прекрасно:
толку от нас будет больше, если поставить нас против наших же заклятых врагов -
псов-рыцарей немецких.
- А как же Федор, которого под Краковом убили? Значит, погнал-таки Кхайду
новгородцев на штурм польского города?
- Никто нас никуда не гнал. К Кракову мы подошли, когда город уже пал. А Федора
живота лишили на следующий день. Ватага лесных татей то была.
М-да. Знавал Бурцев тут одного татя - по имени Освальд.
- Только мы отошли от города, - хмуро продолжил сотник, - как наткнулись на
поляков. Выскочили они, окаянные, из леса, с деревьев стрелы метать начали, в драку полезли.
И ведь хорошо дрались, стервецы! Я там схлестнулся с одним... Здоровенный такой. Супостат
мне кистенем щит проломил, с коня сбросил. Совсем бы зашиб, не подоспей Бурангулка. Лук у
него тогда был по-походному - с приспущенной тетивой, но Бурангулка с сабелькой вокруг
того поляка кружил, пока я в себя не пришел. А там уж и я обозлился. Завалил татя лесного
вместе с лошадью - да голыми руками. Меч-то свой обронил. Но зубы ворогу и так вышиб -
без меча. Потом гляжу, Бурангулку сбил с коняги польский рыцарь. Усатый такой пан, вроде
вожак, видать. А мне как раз под руки веточка попалась. Хорошая веточка - что твое
бревнышко. Им я рыцаря и отогнал. В общем, отбились мы. Но Федора и еще трех человек
потеряли. И у Бурангуловых лучников урон был большой...
"Узнаю добжиньца, - подумал Бурцев. - И Збыслава тоже трудно не узнать".
- А с воеводой краковским Владиславом Клеменсом новгородцам драться
приходилось? - осторожно поинтересовался он.
- Слыхали, слыхали о таком. Говорят, храбро бились поляки в его дружине, многих татар
положили. Но воеводу одолел передовой отряд Кхайду-хана. Мы же краковских дружинников в
глаза не видели.
У Бурцева отлегло от сердца: не хотелось бы ему когда-нибудь признаваться Аделаиде в
том, что его соотечественники участвовали в штурме Кракова и разгроме дружины опекуна
малопольской княжны.
- И чем же сейчас занимаются русичи в войске Кхайду?
- Видишь, вон - мешки? - Дмитрий указал на туго набитые и добротно увязанные
кожаные бурдюки. - К этому грузу мы и приставлены. Вся наша новогородская дружина да
еще лучники Бурангула в придачу.
- А что в мешках-то?
- Громовая смесь катайская да связки боевых горшков, ею набитых. Трясутся татары над
зельем этим, что мамка над чадом. Даже когда Вроцлав брали, Кхайду велел держать его
подальше от осадного тына. Сыма Цзян специально приезжал из-под вроцлавских стен за
своими сосудами с громовой смесью. Он вообще частенько к нам захаживает. Все талдычит без
умолку: мол, беречь нужно эти турсуки от воды и огня. От огня - так особенно. Да то нам и
без его указаний ведомо. Навидались ужо, на что способен громовой порошок-то.
Однако ж! Кхайду-хан доверил союзникам-русичам охранять порох! Ответственный пост,
ничего не скажешь. Видать, отношения между новгородцами и степняками в этом походе самые
что ни на есть добросердечные. Вот так, господа историки, начинается пресловутое
татаро-монгольское "иго".
Глава 50
Быстроногую молодую кобылицу по кличке Стрела Бурцев получил в ту же ночь. Оружие
и прочее снаряжение - на следующей стоянке.
Кольчуга покойного Федора и куполообразный шлем с наносником пришлись впору. Щит
Бурцеву Дмитрий тоже вручил из новгородских запасов - не треугольный, рыцарский, а
круглый, какими пользевались в бою русские дружинники. А вот вместо меча Бурцев подобрал
себе татарскую саблю - крепкую, гибкую, не очень длинную, зато легкую. В конных схватках
рубиться такой - одно удовольствие, да и пешего противника сечь сверху сподручнее.
Только оружием дальнего боя ему обзавестись не удалось. Арбалеты в татарском войске
почти не использовались, ну а луки...
Дмитрий дал подержать один. Да уж! Жалкие самоделки стрелков из лесной ватаги дядьки
Адама не шли ни в какое сравнение с этой убойной машиной. Сила, скрытая в упругих изгибах,
казалось, способна метать стрелы без участия стрелка. За долгие века нескончаемых степных
стычек кочевники создали поистине идеальное орудие убийства на расстоянии.
Гуннская - с двумя изгибами - форма; накладная - из дерева, усиленного рогом
основа; звенящая тетива сложного плетения... Лук был покрыт специальным лаком,
предохраняющим оружие от влаги и пересыхания. А длинные стрелы с тяжелыми
наконечниками, закаленными особым образом в солевом растворе, выглядели весьма
впечатляюще.
Дмитрий уверял, что ТАКИЕ стрелы, выпущенные из ТАКОГО лука, пробивают любую
броню, а по дальности полета не уступают болтам польских и немецких арбалетов. Причем
опытные лучники накладывают на тетиву и метают в бою по две-три стрелы сразу. Ну а что до
меткости стрелков, то... В общем, дядька Адам отдыхает.
- Татары учатся стрелять из лука, так же как и ездить на лошади, сызмальства, -
пояснил новгородец. - Первые малые луки-игрушки они получают от родителей уже в
три-четыре года. А в отрочестве прекрасно владеют серьезным оружием, годным не только для
охоты, но и для войны. Лук же взрослого воина ты держишь сейчас в своих руках, Василь.
Бурцев попробовал натянуть лук взрослого воина. Увы и ах! Видать, не те мышцы качал.
Слабоват он еще для подобных тренажеров. Дядька Адам - тот, может быть, и совладал бы, а
вот омоновец, больше привыкший палить на стрельбищах из автомата, - никак. Арбалет -
еще куда ни шло, но вот лук степняка...
Как справиться с упругой косичкой воловьих жил, как удерживать ноющими пальцами
тугую тетиву и стрелу, как прицелиться, да на полном скаку?! Нет, все это было выше его
понимания.
- Ладно, не пытайся. - Дмитрий забрал лук. - Все равно наша дружина больше
врукопашную рубится.
Помимо оружия Бурцева снабдили всем необходимым для похода. Хан Кхайду не
требовал от союзников вооружаться по монгольскому образцу. Зато прочая амуниция оказалась
унифицирована в лучших традициях регулярной армии. У каждого воина была палатка или
хотя бы пара теплых шкур. Кроме того, в походе ему полагалось иметь два кожаных
мешка-турсука. Мешки эти использовались не только для хранения воды и пищи, но и при
переправах через реки. Надутые воздухом, они хорошо держали на воде и человека, и его
поклажу.
Походное меню в войске кочевников было без изысков: просо, вяленое мясо да сухой
кислый сыр-крута. Ну и, конечно, провиант, что доставался им по праву победителя на
захваченных землях. Если припасы истощались, войско могло обходиться без воды и пищи до
десяти дней. Степняки просто пускали кровь лошадям и пили ее. Впрочем, польские княжества
- не безжизненные выжженные солнцем степи. Здесь пить лошадиную кровь пока еще никому
не приходилось.
Кроме запасов провизии и воды, каждый воин хана вез с собой веревки, походный топор,
сито для просеивания муки и очистки грязной воды, шило, нитки, иголки, пилки для
затачивания оружия.
- Кстати, - заметил Дмитрий. - За отсутствие любого из этих предметов Чингисхан
мог казнить своего воина. Кхайду не столь строг, особенно с союзниками, и из-за потерянной
иголки головы не лишает. Но вот трусость в бою карается без пощады. Побежит с поля брани
один человек - казнят весь десяток. Побежит десяток - казнят сотню. Казней не будет лишь в
том случае, если в бегство обратится все войско. Но такого, по крайней мере при мне, еще не
случалось.
Еще бы! Трудно обратить в бегство армию, каждый солдат которой знает, что, спасая
собственную шкуру, он обрекает на неминуемую смерть себя и своих товарищей после
сражения. Ни шагу назад, в общем... Законы военного времени покруче сталинских расстрелов
на передовой.
- Поэтому предупреждаю сразу, Василь, - продолжал Дмитрий. - Коль увижу, что ты
начинаешь пятиться перед супостатом, зарублю вот этим самым мечом.
Бурцев промолчал. Но раз уж на то пошло, то же самое вправе сделать и он, стоит
десятнику смалодушничать в бою.
- Зато можешь быть спокоен, - Дмитрий подмигнул. - В полон тебя ни поляки, ни
тевтоны не возьмут. Мы не позволим. С этим тоже строго: если кого-нибудь пленят, татары
опять-таки убивают весь десяток.
Бурцев вспомнил брата Себастьяна с его пыточным арсеналом. Пожалуй,
татаро-монгольский вариант круговой поруки - не такая уж и плохая вещь.
Знакомое уже "Бр-р-рум-бам-п" громыхнуло вдруг где-то на краю лагеря. И еще раз, и
еще.
- В чем дело? - встревожился Бурцев. - Нападение?
- Нет, - мотнул головой десятник. - Сигнал сбора на казнь. То, о чем я тебе говорил.
Смерть - она легка на помине.
- И часто у вас такое происходит?
- Не-а. С тех пор, как вошли на польские земли, - в первый раз. Так что, думаю, стоит
посмотреть. Особенно тебе, Василь. Оно полезно будет. Идем!
В "полезности" предстоящего зрелища Бурцев сомневался. Но последнее слово десятника
прозвучало как приказ. А в войске, где царят столь крутые нравы, пререкаться с командиром -
себе дороже. Он предпочел не ерепениться. Пока, по крайней мере.
Мрачное действо происходило в круге, освещенном множеством факелов - их держали
неподвижные воины с угрюмыми лицами и обнаженными саблями. Огонь шипел, злобно
плевался яркими брызгами, чадил в черное небо густым дымом, то и дело вздрагивал на ветру,
отражаясь в стали клинков и узких щелочках глаз одинаково недобрым блеском.
Барабанщики за пределами огненного круга мерно поднимали и опускали огромные
колотушки на натянутую кожу своих тамтамов.
Суровые лица, суровые взгляды...
В центре круга располагалось странное сооружение. Несколько жердей, врытых в землю,
отдаленно напоминали каркас юрты, еще не покрытой шкурами. Поверх этой ребристой
конструкции были перекинуты веревки из конского волоса. На веревках в хитроумном
переплетении узлов покачивались топор и с пяток тяжелых камней в прочной сетке. Под ними
- бревно.
Плаха, что ли? Да нет, больше похоже на... Неужто гильотина? Ну конечно! Веревки
скручены не абы как: привязанный к ним топор рухнет точно на деревянную колоду, а
каменная гроздь, навешанная для тяжести, придаст удару достаточную силу, чтобы отделить
голову от тела. Наивные французы, гордящиеся изобретением своей великой революции. Знали
бы они...
С дюжину осужденных лежали лицом вниз на голой земле. Все без оружия и доспехов. Но
по одеждам можно различить их прежний статус. Большая часть - нукеры какого-то
князя-нойона. Сам князек, похоже, валяется тут же. Простых лучников карачу было лишь двое.
Один трясся мелкой дрожью. Остальные осужденные ждали исполнения приговора с завидным
достоинством.
Веревки, как заметил Бурцев, опутывали только руки простолюдинов. Наверное, вязать
знать без особой нужды здесь не принято. А сейчас таковой необходимости нет. Вырваться из
огненного кольца, ощетинившегося кривыми саблями, просто невозможно. Да никто и не
пытался.
Барабаны смолкли. Народу собралось достаточно, чтобы начинать...
На освещенное факелами пространство вступил хан Кхайду в окружении телохранителей.
Среди ханской свиты затесался и китаец Сыма Цзян. Движения его были суетливыми, взгляд -
бегающий. Казалось, китайцу предстояла неприятная работа, которой он хотел бы избежать, но
не мог.
- А этот-то чего сюда влез? - шепотом спросил Бурцев.
- Сам не понимаю, - пожал плечами Дмитрий. - Раньше он только огненные да
громовые шары делал Кхайду-хану.
- Не только, - раздался рядом тихий голос. Бурангул! Сотник говорил по-татарски,
глядя не на своих собеседников, а в огненный круг:
- Мудрец из Китая Сыма Цзян будет казнить простолюдинов так, как это делается на его
родине. По приказу Кхайду-хана карачу должны погибнуть позорной смертью - их жизнь
отнимет не рука палача, а сброшенный сверху топор.
Со смертниками в бедных одеждах не церемонились. Кхайду-хан отдал приказ - и двое
воинов из его свиты уложили дрожавшего всем телом лучника в деревянный шатрообразный
каркас. Горлом на бревно, шеей под отточенное лезвие.
Желтолицый китаец подошел к перекрещенным жердям. Чтобы обрушить вниз
смертоносную секиру, ему нужно лишь дернуть хитрый веревочный узел.
Ни торжественного зачитывания приговора, ни последнего слова приговоренных.
Европейская напыщенность, связанная с насильственным умерщвлением человека, у азиатов не
практиковалась. Все происходило проще, быстрее, а потому, вполне возможно, легче для
осужденных.
В могильной тишине раздался стук металла и камня о дерево. Китайская гильотина
сработала безукоризненно. Обезглавленное тело осужденного забилось в конвульсиях,
кровяной фонтан окатил плаху и землю, отрубленная голова выкатилась между жердями.
Голова смотрела осмысленным еще и полным ужаса взглядом, губы казненного
подергивались. Бурцев вздрогнул. Знакомое лицо? Или показалось?
Два воина оттащили труп. Еще двое помогли Сыма Цзяну поднять тяжелое лезвие и
удерживали его на весу, пока китаец заново вязал узел. Сверху, с топора и камней в сетке,
обильно капало.
Второй карачу лег под кровавую капель сам.
Еще одно знакомое лицо? Да! Один из лучников, с которыми отряд Освальда схлестнулся
под стенами Вроцлава.
Легкое движение руки желтолицего палача. Нож гильотины рухнул вниз. Лучник,
спасшийся от мечей польских партизан, погиб под топором в собственном лагере. Ну и нравы!
Теперь Бурцев узнавал знатных нукеров. Ошибки быть не могло: именно с ними бились
краковские дружинники и воины добжиньского рыцаря возле осадного тына на "батарее"
метательных машин. А князек... Это же тот самый нойон, с которого Бурцев собственноручно
сорвал серебряную пластину! Так неужели?.. Неожиданная догадка промелькнула в его голове.
- За что этих людей приговорили к смерти, Буран-гул? - спросил Бурцев у татарского
сотника.
- Ясно за что - за трусость в бою.
- В каком? В каком бою, Бурангул?
Юзбаши нахмурился:
- Под стенами Вроцлава они не смогли уберечь осадные орудия хана Кхайду. А их
тысячник Шонхор к тому же потерял серебрянную пайзцу Кхайду-хана - награду, которую
должен был хранить как зеницу ока.
Бурцев сокрушенно покачал головой. Неприятно ощущать себя невольным виновником
казни.
- Бой под Вроцлавом был давно. Почему же этих несчастных казнят только сейчас?
- Несчастных?! - Бурангул сдвинул брови еще сильнее. - Из-за них мы потеряли
осадные орудия и огненный припас. Конечно, Кхайду-хан мог казнить их сразу - прямо в
Вроцлаве, но он поступил мудрее. Грядет великая битва, Вацалав. Скоро мы встретимся с
войсками силезского князя Генриха и тевтонского магистра Конрада в решающем сражении.
Так что сейчас от этой казни будет больше пользы. Тот, кто увидит сегодня позорную смерть в
юрте смерти, укрепится духом перед предстоящей сечей. Ибо никому не захочется разделить
участь недостойного Шонхора и его трусов.
Недостойного Шонхора и его трусов? Но Бурцев-то хорошо помнил, как отчаянно дрались
сегодняшние смертники с отрядом Освальда. Если это трусость, что же тогда в понимании
Кхайду храбрость?!
Бурцев снова взглянул на диковинную гильотину. Кто ляжет под нее следующим?
А вот никто! Плаху с двумя глубокими зарубками оттащили в сторону. "Ассистенты"
китайца отвязали окровавленный топор, высыпали из сетки камни и принялись разбирать
"юрту смерти". Сам же Сыма Цзян, чьи длинные одежды покрылись кровяной сыпью, спешно
удалился. Значит, миссия китайца выполнена и дальнейших казней не последует? Похоже на то.
В татаро-монгольском войске, как и везде в мире, элита имеет большее право на снисхождение,
нежели рядовые члены сообщества. Ну и ладно. Наблюдать за дальнейшей процедурой
обезглавливания все равно не хотелось. Одно дело зарубить противника в бою и совсем другое
- жестокая казнь.
- Куда это вы оба?! Еще не все! - Бурангул задержал русичей Вацалава и Дмитрия. -
Стойте на месте. Иначе вас сочтут сочувствующими осужденным и тоже вытащат в круг
позора.
- Как так - не все? - удивился Дмитрий. - Плаху вон разобрали, топор унесли, катаец
ваш тоже ушел.
- Ни топор, ни Сыма Цзян больше не нужны, - объяснил сотник. - Знатным воинам за
былые заслуги оказана великая милость. Опытный палач умертвит их без пролития крови.
Каждому известно: отрубленная голова и кровь, окропившая позорное место, обрекают душу
казненного на вечные скитания и лишают ее возможности возродиться к новой, более
достойной жизни. Человеку, которому с позором отсекли голову, закрыт путь в подземное
царство мертвых Эрлик-хана. Демоны, элчи и эрлики, не впустят его туда для посмертного
упокоения.
- Так что же с ними сделают, со знатными воинами? - недоумевал Бурцев. - Сожгут
заживо, что ли?
После гильотинирования он бы ничуть не удивился, увидев в татаро-монгольском стане
костры а-ля святая инквизиция.
- Им переломят хребет.
Ничего себе, "великая милость"!
- Прошу слова, непобедимый хан! - возглас отчаяния вдруг прорезал тишину. Донесся
он из освещенного факелами круга. На закричавшего нукера с немым укором и презрением
посмотрели даже лежавшие рядом товарищи по несчастью.
Кхайду поморщился, но все же процедил сквозь зубы:
- Говори. Если тебе есть что сказать.
- Я прошу не за свою никчемную жизнь, непобедимый хан, - смертник кое-как
совладал со своим голосом и старался по возможности сохранять достоинство, - а за своего
господина тысячника Шонхора. Он никогда не слыл трусом. А под Вроцлавом мой господин
отправил на штурм своих воинов, почти не оставив при себе охраны. И именно в этот момент
его хотели пленить. Если бы мы не отступили за осадный частокол...
- И для тебя, и для твоего господина было бы лучше, если бы вы этого не сделали, а
просто отбили атаку, как и подобает воинам народа великого Темучина, - сурово произнес
Кхайду. - В том бою даже старый мудрец из Китая повел себя достойнее, чем вы. А ведь он
ученый муж и вовсе не обязан ввязываться в сражения.
- Непобедимый хан! У нас не было иного выхода! Лесные разбойники пробились к
моему господину. Один из них, которого я почему-то вижу сейчас здесь, сорвал с его груди
неприкосновенную пайзцу.
- Если твой господин позволил сделать это, значит, пайзца была дарована недостойному.
Все.
Хан взмахнул рукой. Из-за его спины выступил крепкий хмуролицый воин с длинной
тяжелой дубиной в руках. Воевать с такой оглоблей несподручно, биться в палочном бою
Божьего суда - тоже. Но вот...
- Палач, - прошептал Бурангул. Дмитрий тихонько присвистнул:
- Так он что же, этим самым ослопом хребты ломать будет?
Ему не ответили. И так все было ясно.
- Непобедимый хан! - еще раз воззвал нукер без особой, впрочем, надежды. - Я прошу
по...
- Замолчи! - Разъяренный рык пронесся над освещенным кругом. Нет, это не хан
потерял терпение. На своего подчиненного орал сам тысячник Шонхор. - Перестань позорить
себя и меня, сын пса, и прими смерть достойно.
Нукер осекся на полуслове, уткнулся лицом в землю. И стал первой жертвой палача.
Описав широкую дугу, дубина врезалась в спину воина. Вскрик и треск. Хруст человеческого
позвоночника был сродни звуку, что издает в тишине леса толстая, но подгнившая ветка под
лошадиным копытом.
Еще удар, еще крик, еще омерзительный хруст.
А вот третий нукер даже не вскрикнул.
Человек с дубиной перебивал позвонки с одного удара, оставляя жуткие, но почти
бескровные вмятины на спинах. И со степенностью профессионала шел к следующей жертве.
Нет, все это уже слишком.
- Непобедимый хан! - Бурцев шагнул вперед, раздвигая факельщиков.
Два кривых клинка мгновенно скрестились у него под подбородком, преградив путь.
Собственной шеей Бурцев ощутил, насколько хорошо отточены изогнутые лезвия.
Теперь все смотрели только на него. И воины за оцеплением из огня и обнаженного
металла, и факельщики, и свита хана, и сам хан, и приговоренные к смерти. Даже палач,
прервав размеренную работу, озадаченно обернулся на его голос. Только три человека с
перебитыми спинами глядели куда-то в ведомую им одним даль. Они еще были живы. Но им
было уже все равно.
- Непобедимый хан! Прошу слова!
Брови Кхайду чуть приподнялись. Потом сдвинулись. И все же хан кивнул бывшему
полонянину.
Сабли, впившиеся в горло Бурцева, недовольно скрежетнули друг о друга, расползаясь в
стороны. Он тронул шею рукой. Кровь. Располосовали-таки кожу, бусурмане. Ладно, могло
быть и хуже.
- Что ты хочешь сказать мне, русич?
- Только одно, непобедимый хан. Ты казнишь воинов, которые храбро бились под
Вроцлавом. Я могу засвидетельствовать это.
- Храбро? - По губам хана скользнула недобрая улыбка. - Если ты, русич, и твои
польские друзья не полегли там все до единого, значит, недостаточно храбро. Если пайзца
Шонхора оказалась у тебя, значит, недостаточно храбро. Если сгорели мои осадные орудия и
вся зажигательная смесь, значит, недостаточно храбро. Это должно быть ясно даже глупцу!
Последнюю фразу Кхайду выкрикнул, обращаясь уже ко всем собравшимся. Оратор,
блин...
Обратно за факелы Бурцева втянули четыре руки - Дмитрий и Бурангул неодобрительно
качали головами.
- Дурень, ты в своем уме? - Русский десятник таращил глаза и раздувал ноздри. -
Ишь, чего удумал. Лезть в круг и перечить хану. Ты ж сам за малым в том кругу не остался.
Казнили бы тебя под горячую руку - и дело с концом.
- Считай, что тебе повезло, - поддакнул Бурангул. - Отделался царапиной на шее, а
мог бы и головы лишиться. Ты ведь не знатный нукер, хребет ломать тебе не станут.
Кхайду тем временем вглядывался в лицо опального тысячника. Палач растерянно
переминался рядом. Приказа продолжать казнь он не получил.
- Встань, Шонхор! - наконец приказал хан. Тот медленно поднялся. Глаза не выражали
ничего. Абсолютно.
- За тебя просят уже второй раз, Шонхор. И знаешь что? Если хочешь, я сохраню тебе
жизнь.
Осужденный побледнел.
- Я могу поступить по примеру предков, с позором изгоняющих трусов в Великую
Степь. Ты волен уйти из лагеря, Шонхор. Ты пойдешь пешком, без лошади. У тебя не будет
оружия и доспехов. Только колчан, набитый конским навозом вместо стрел. Жители войлочных
кибиток всюду станут встречать и провожать тебя плевками. Так что ты выбираешь? Позорное
изгнание или бескровную смерть?
Тысячник не ответил. Он просто лег на землю у ног палача.
Кхайду кивнул. Дубина взлетела вверх и опустилась. Еще один хрусткий звук нарушил
тишину.
Бурцев поймал взгляд угасающих глаз, обращенных в его сторону. Жизнь человека с
перебитым позвоночником угасала слишком медленно.
- Нет больше желающих вступиться за тех, кто заслуживает смерти? - Кхайду-хан
оглядел толпу.
Толпа молчала. Факелы чадили. Палач работал. Скоро все было кончено.
- Надо отдыхать, - проговорил Бурангул. - Идемте.
- А как же они? - Бурцев растерянно указал на казненных. И еще живых.
- Они умирают. Не сразу, но скоро. Тела их оставят на съедение зверям и птицам. Не
стойте долго возле этих тел, русичи. Здесь слишком много плохой смерти. Надо отдыхать...
Впрочем, толком отдохнуть не удалось никому. Под утро о Шонхоре и его воинах забыли
напрочь. На лагерь напали поляки...
Дерзкое и отчаянное то было нападение. Неб
...Закладка в соц.сетях
