Жанр: Фантастика
Нашествие даньчжинов
... во мне всегда было что-то от книжного червя. При
виде их немощных фигур, обернутых в какое-то тряпье, острая жалость пронзила
мое сердце.
- Разве вы не знаете, - сказал я, - что за этими стенами бывает солнце и
временами благоухают цветы? Разве вы не знаете, что самый последний привратник
или самый бессовестный торговец проживает больше, чем любой из вас? Почему вы
так ненавидите себя?
Полуслепой сутулый старик рассмеялся.
- А мы ничего другого и не надеялись услышать от тебя! Ведь ты из Чужого
Времени.
Меня накормили скромной пищей даньчжинских книжников и повели вдоль
стеллажей, на которых были расставлены и разложены сотни тысяч книг, тетрадных
блоков, свитков, текстовых досок из дерева, камня, металла...
- Испытываешь ли ты счастье, Пхунг, видя все это? - спросили меня.
- Испытываю, - честно признался я.
- Тебе несказанно повезло, Пхунг. Ты, хотя и колодник и чужеземец,
прикоснешься к священной мудрости, ты испытаешь великое наслаждение и трепет,
какой испытываем все мы каждый день. Радость, наполняющая человека при чтении
священных трактатов, так велика, что не идет ни в какое сравнение с соблазнами
и утехами заподвального бытия.
Мне отвели пустующую келью среди стеллажей. Помещение крохотное, с низким
столиком и бронзовым светильником. Мне принесли кое-что из посуды и бочонок
ароматного светильного масла. Под потолком смутно голубело пятно отдушины. Как
только я остался один, тотчас полез к свету, упираясь ногами в стреловидные
своды ниши. Я хотел вдохнуть полной грудью свежий влажный воздух, пахнущий
грозами, океаном, свободным эфиром, но вдохнул, наверное, с килограмм пыли,
скопившейся в норе. Я раскашлялся и свалился на свою плоскую, как коровья
лепешка, постель. Колода едва не убила меня, испытав мои шейные позвонки на
излом. Как ни печально было с ней расставаться, я снял ее и больше не надевал,
даже когда в Большую Отдушину заглядывал сам Верховный Хранитель. Когда я понял
окончательно, что колода больше мне не нужна, душа моя возликовала, и мне
захотелось петь.
Я засунул колоду подальше в темный угол - и ничего, сошло с рук. Чем
хорошо в Даньчжинии, так это тем, что каждый волен делать что хочет на Истинном
пути, завещанном богами. Только потом надо будет расплачиваться...
Я снова подобрался к отдушине, уже налегке, без колоды, и выдул всю пыль
наружу. Словно в подзорную трубу, я увидел участок водяной стены, за которой
смутно темнели зубцы близких скал. Потом я просунул руку в отдушину, но не
достал до ливневых струй, пальцы поскреблись о все тот же камень, - он был
гладок, над ним хорошо потрудились средневековые каменотесы.
Я разыскал бамбуковый шест, с помощью которого выталкивали птичьи гнезда,
прицепил к его концу кусок ткани от своей хламиды и просунул шест через
отдушину наружу. Это знак для моих друзей.
В первую подвальную ночь я долго не мог уснуть, не в силах был отделаться
от гнетущего впечатления, которое все больше и больше давило на мою психику. И
еще мучили блохи. Я попытался обобщить увиденное. Получалось: издевательство
над разумом. Над разумом, который приучен питаться трактатами на стеллажах и
который все это создал. И на котором, как на фундаменте, стоит все громоздкое
здание Даньчжинского Времени. Должно быть, Небесный Учитель когда-то сильно
невзлюбил ученых книжников и определил им навеки такую судьбу.
По совету монахов, поднявшихся на полуночную молитву, я натерся светильным
маслом и наконец уснул. Мне снилась Чхина в образе прекрасно-страшной богини.
Она училась ходить на высоких каблуках и разговаривать с незнакомыми людьми.
Она перестала пугать кошек и собак демоническим взглядом и вообще стала первой
в мире женщиной - научным монстрологом...
Прошло несколько подвальных дней, похожих один на другой, как патроны в
одной обойме. Я разобрался в принципе размещения литературы по стеллажам и
начал с огромного собрания нравоучительных притч - основного жанра даньчжинской
литературы и науки.
Если все рукописи Подвалов сложить в одну стопу, то, как мне сказали, ею
можно опоясать Земной шар. И эту гору предстоит мне пропустить через свой мозг.
Только познав все, я познаю и звенья эзотерического знания, и первичные идеи
Небесного Учителя, и что-то еще, может быть, мне вовсе неведомое. Задача
упрощалась и тем, что многие произведения даньчжинских книжников все же были
обыкновенной компиляцией, перепевом с притч, нравоучений и проповедей Небесного
Учителя и его первоучеников. Но, к сожалению, я пребывал сейчас в глубокой
депрессии. Похоже было, что во мне произошли ка кие-то психические изменения и
я утерял контроль над своей циклотимией, поэтому никак не мог вызвать фазу
прилива жизненных сил. В этой фазе возникает быстрота мышления и легкость
ассоциативных связей, тебя распирает от жажды деятельности, и делаешь ты все
как бы играючи.
Вот почему я, как прилежный школьник, вчитывался в аккуратные рукописные
строки при свете древней масляной плошки, выписывая непонятные слова, чтобы
потом спросить монахов. Поражало множество притч и баек о глупцах. Вроде бы я
не обнаружил в среде даньчжинов чрезмерного количества дебилов... Потом я
догадался, что Небесный Учитель или кто-то другой использовали сочинение
древнего автора о глупцах. Паразитизм чистой воды. Еще штришок к облику
даньчжинского бога. Или я не прав и все еще не отрешился от заданности?
А снаружи, тем временем, не поступало никаких новостей, нас старательно
оберегали от мирской суеты, и я в конце концов физически ощутил пьянящую силу
Подвалов. Она притупляла нормальные чувства и заполняла мозг липкой, как
патока, уверенностью, что другого мира, кроме Подвалов, нет и быть не может.
Однажды в полночь, когда монахи дружно бормотали молитвы, мне послышались
слабые звуки из отдушины. Я мгновенно взлетел к ней, словно у меня появились
крылья, и услышал шепот:
- Пхунг! Где ты, Пхунг?!
Я прильнул губами к отверстию в стене, закричал:
- Чхина!
- О Пхунг! - ответила отдушина. - Как приятно слышать твой голос!
Я с трудом просунул руку, и наши пальцы встретились. Меня будто током
пронзило.
- Господи, как же ты добралась сюда? По крепостной стене, в дождь,
ночью...
А Джузеппе, помнится, говорил, что она неспособна принести счастье
мужчине.
Добрая женщина сообщила потрясающую весть: Желтый объявился и убил
крестьянина. А через несколько дней прошел ночью по акведуку и проник в храм
Небесного Учителя. Он убил двух монахов, молившихся у алтаря, и не тронул
третьего, хотя тот кричал и кидал в тигра тяжелые предметы, которые
подвернулись ему под руку.
- О Пхунг! Такое творится, такое! А тебя нет...
- Наверное, Желтый перешагнул не ту черту, - прошептал я в ужасе. - Чхина!
Что говорят Говинд и Джузеппе?
- Одно и то же говорят: что Желтый, больной и раненый, не может добывать
пропитание и поэтому начал охотиться на людей. Такое бывало с тиграми. Люди
виноваты, что Желтый стал людоедом.
- Они защищают людоеда?!
- Нет, не то чтобы защищают. Они говорят, в Непале несколько лет назад два
бенгальских тигра стали людоедами. Но их не убили, а поймали. Теперь они сидят
в клетках, и отовсюду приезжают люди посмотреть на них.
Пока мы говорили, перебивая друг друга, время полуночной молитвы
закончилось, тренькнул в последний раз медный гонг, и все стихло.
- Стража на стену сейчас взойдет! - зашептала Чхина. - Увидят веревку!
Прощай, Пхунг! Может, я еще приду.
Я вслушивался в неясный шум вод, пока мои конечности не онемели. И я
рухнул на постель.
Однажды утром дождь начал слабеть, и господин Чхэн отправился в поселок,
где у него была бакалейная лавка. Он шел в резиновых сапогах под зонтиком, его
сопровождали босоногие приказчики и носильщики с ящиками столичных пряников,
галет, макарон. Миновав ворота, ступили на заскрежетавший под их тяжестью мост.
Господин Чхэн сказал раздраженно приказчику с двумя фанерными ящиками на
голове:
- Ты неуклюж и глуп до такой степени, что наступил мне на задник сапога.
Тот начал просить прощения. Шедший последним мальчишка-носильщик закричал
и уронил ящик, накрытый пленкой от дождя. И все, оцепенев, уставились на тигра.
Скользкий, гладкий, похожий на гигантскую крысу, он полз на брюхе к мосту,
отрезая им отступление в чхубанг...
Один из приказчиков рассказывал потом, что господин Чхэн, находясь в пасти
зверя, бил по полосатым бокам разорванным зонтиком и звал на помощь
нечеловеческим голосом.
Новое преступление Желтого потрясло даньчжинов. Всем миром бросились
закрывать незакрывающиеся ворота, а на стенах и акведуке выставили
круглосуточную охрану из самых мужественных людей. Тхэ-чхубанг затаился в
глубокой обороне.
Светлое пятно не помогло, - сказал Говинд своему окружению. - Звериная
суть победила, поэтому случилось то, что должно было случиться, - обессилевший
зверь стал людоедом.
Что же делать? - спрашивали его люди охраны. - Он же - священный!
Говинд переживал, может быть, самый тяжкий период своей жизни. Желтого он
любил больше, чем человека, и верил в его сверхъестественность. Но дело
"героев" - брать на себя тяжесть "плохих дел" во имя мира и спокойствия
даньчжинов. Поэтому, измучив себя душевной борьбой, в конце концов произнес
приговор людоеду:
- Надо забыть, что он священный.
Эти слова вогнали охранников в дрожь и бледность. А ведь люди-то были
особенные, в ореоле трагического мужества. Они выполняли "плохую работу" на
благо людям, тем не менее в последующих рождениях им суждено стать жалкими
тварями. Даньчжинский вариант смертников.
Приняв решение, Говинд пошел напролом. Угрозами и посулами он собрал
десятка два "людей загона" и повел их в джунгли, не дожидаясь конца дождливого
сезона.
Место для облавы было выбрано удачно: мрачноватое узкое ущелье с крутыми
гранитными стенами, с налипшими подушками мхов и лишайников. Под дождевыми
струями скалы сочились грязью и слизью. Тигр был в ущелье - определили по
свежим следам, которые не успел смыть ливень. После господина Чхэна он убил еще
двух крестьян из горного хутора и теперь отдыхал в каком-то случайном логове.
Говинд расставил людей в дальнем конце ущелья, чтобы не сбежали домой
преждевременно, а сам с лучшими стрелками засел в камнях у противоположного
выхода из каменной "трубы". Все получилось на редкость слаженно, и люди
повеселели. Появилась уверенность, что людоеду придет конец.
И вот загудели огромные раздвижные трубы сигнальщиков, их басовитый рев
покатился по ущелью, всполошив Желтого. Завопили, зашумели "люди загона",
колотя в барабаны, гонги, кастрюли, и двинулись вперед редкой цепью.
Желтый быстро понял, что его хотят выгнать на ружья, и пошел навстречу
шуму. Когда между деревьями и кустами замаячили неуклюжие фигуры в накидках из
рисовой соломы и невыделанных ячьих шкур, он прижался к раскисшей земле и стал
почти невидим.
Человек в соломенной накидке шел прямо на него и кричал визгливым
неприятным голосом, помогая себе детской трещоткой. Едва не наступив на тигра,
он увидел его и замер, выронив из рук трещотку. Желтый беззвучно ощерился и
прополз мимо него, прижав уши. Скрылся в мешанине поникших, как мокрое тряпье,
веток и листьев.
А "люди загона" продолжали идти вперед, надрывая голосовые связки. Но вот
рык Желтого громыхнул у них за спиной, и все разом побежали, побросав барабаны,
кастрюли и даже гонги, взятые из храма.
Говинд поднялся из засады им навстречу.
- Стойте! Он же всех по одному передушит!
Он хватал пробегающих мимо людей, объятых паническим ужасом, за мокрую
одежду, за жилистые тонкие руки. Потом гнался за ними и стегал плетью по спинам
и плечам в бессильной ярости.
Стрелки тоже убежали. Говинд кинулся к оружию, которое так опрометчиво
оставил на месте засады. Но Желтый уже шел ему навстречу, облизывая рубиновые
капли с усов.
Они смотрели друг на друга. Говинд прилип спиной к дереву. Бока тигра
мерно раздувались и опадали, с них сыпалась лесная труха.
Беззвучно оскалив страшные клыки, Желтый не спеша затрусил мимо.
- О боги... - прошептал Говинд и опустился на корни дерева. Ноги не
держали.
Я проснулся ночью и некоторое время прислушивался к вороватой возне мышей,
пожирающих мудрость веков.
Потом ощутил сильное желание работать - вот что меня разбудило! Я бросился
к низкому столику с раскрытыми на нем фолиантами. Дрожа от нетерпения, выбил
кресалом о кремень пучок колючих искр, раздул тлеющий хлопковый трут. И уже при
красноватом свете древней плошки принялся лихорадочно поглощать приготовленные
заранее тексты. Мой мозг, истосковавшийся по НАСТОЯЩЕЙ РАБОТЕ, с чудесной
легкостью впитывал догматы, комментарии, свидетельства, сказки, стихи,
притчи... "Фаза прилива" все-таки грянула! Будто прорвала какие-то плотины!
Неужели это состояние известно и даньчжинам?
К утру мои пальцы, листающие рукописи, превратились в кровавые мозоли. А
когда наступила "фаза отлива", я без сил упал прямо на рукописи и уснул.
Вот так, от фазы к фазе, я поглощал великие ценности Запретных Подвалов.
Что будет, когда все это уместится в моих извилинах? А такой момент наступит,
сомнений уже нет. Моя интуиция смутно ощутила подступление чего-то нового.
Того, что превращает нормальных людей в даньчжинов, не имеющих своего мнения?
...Некий человек всю свою жизнь пил соленую воду пяти желаний. Обнищал,
занемог, обозлился на себя и на всех. И уже на смертном одре сказал с гневом:
"Чтоб вы пропали, шесть проклятых скверн - и форма, и звуки, и запахи, и вкус,
осязание, мысль! Почему вы все время приходите и мучите меня? Не появляйтесь
более!" Небесный Учитель услышал это и сказал: "Если ты хочешь оградить себя от
желаний, то обуздай шесть органов чувств. Тогда не будут рождаться сумасбродные
мысли и можно будет освободиться от всех мирских уз. Для того чтобы желания не
возникали, вовсе не обязательно не видеть соблазнов"...
Я размышлял над этой притчей. Человечество разных рас и пределов с
древнейших времен приходило к выводу, что жить лишь чувствами и желаниями -
значит плодить зло и лишения. И вот Небесный Учитель даньчжинов объявляет
желаниям непримиримую войну. Осознанно и решительно. Со знанием дела. Видно,
сам выдержал нелегкую борьбу со своими инстинктами.
Этот древний монстр становился мне все более симпатичным. Но вот загадка:
почему благие намерения обернулись бедой, почему и откуда появилась бессамость,
найратмья, подкосившая даньчжинов навеки? Небесный Учитель с помощью бессамости
подмял народ, чтобы властвовать и после смерти? Или кто-то другой перекроил
великие идеи?
Монахи уже прониклись ко мне дружеским участием, видя мои героические
усилия на праведном пути. И даже перестали окатывать священным кипятком посуду,
к которой я прикасался. Воспользовавшись этим, я попросил провести меня "по
пути озарения", чтобы достичь того божественного состояния, к которому все они
стремятся. Монахи дружно засмеялись.
- Ты же не даньчжин, Пхунг! И еще не посвященный! У тебя не получится.
Может, к концу жизни получится, когда умрут желания. У тебя очень сильные
желания.
И все же я упросил их попробовать. Мне объяснили, что нужно делать. В
принципе с методикой уничтожения желаний я был знаком по научным публикациям и
по лекциям на курсах НМ при Международном Центре.
Не буду описывать однообразные мучительные дни предельного унижения,
"животного бытия" - это должно было выбить из меня гордыню, уверенность в своих
силах и возможностях. Потом были однообразные долгие дни с бесконечным
повторением одних и тех же фраз, с сомнамбулическим созерцанием голой стены,
освещенной дрожащим язычком пламени, с дребезжанием бамбуковой палки, которая
сделала мою спину бесчувственной к боли и черной от синяков. Мозг мой отупел
сверх всякой меры, я уже не мог вспомнить ни одного из своих имен. Мне стали
безразличны прелести жизни, в том числе постулаты НМ, Чхина, книги. Я прикончил
в себе все пять желаний, как завещал Небесный Учитель, - жажду пищи, питья,
сна, чувственных наслаждений, богатства. Я задушил окончательно и все пять
ужасных скверн - страсть, гнев, невежество, высокомерие, гордыню. Я стал
равнодушным к добру и злу, к себе и к людям. Случись вселенский катаклизм - я
бы и ухом не повел. Небесный Учитель, наверное, был бы в восторге от моих
успехов.
Когда я достиг совершенно бесчувственного состояния, во мне будто бомба
взорвалась. На смену тотальному все подавляющему торможению скачков пришло
тотальное возбуждение. Меня трясло в диком восторге, я рыдал и вы крикивал
нечеловеческие звуки. Перед моим внутренним взором мелькали какие-то
разорванные картины и образы. Потом наступило длительное приятное спокойствие.
Мой мозг словно отдохнул и посвежел.
Меня поздравляли. Всех поразило, что я достиг озарения всего за несколько
дней, тогда как молодые и набожные монахи учатся месяцами, прежде чем достигают
первых результатов. А то и годами. Известный даньчжинский святой девяносто
девять лет добивался озарения. Это какие же личностные качества надо было
иметь, если понадобилось жизнь положить на борьбу с ними!
Мы пили чай и ели жидкую кашицу из каких-то семян, которые ни в коем
случае нельзя было дробить зубами. Разрешалось только глотать.
Я знаю, что тебе помогло, Пхунг, - рассуждал полуслепой старик, похожий на
грустную мумию. - Ты познал мир страданий. Ты хорошо понял, что никакой человек
не может избежать страданий, ни бедный, ни богатый, ни умный, ни глупый. Ты
хорошо пострадал в своей мирской жизни. У тебя, наверное, волосы седые?
Седые, - подтвердили все.
Но не совсем еще, - добавил дотошный монах по имени Чжанг, тоже похожий на
мумию, но невозмутимую, настоящую.
Я слушал этих добрых людей, не имеющих своего мнения. Ведь если бы имели,
то давно бы впустили в Подвалы свет и простую истину, которая стучится в души:
мы находимся в самой гуще стихии чувств. Когда-то человек обходился чувствами
вместо разума и на этом пути достиг результатов, которые будоражат воображение
и сейчас, - йога, телепатия, ясновидение, откровения Небесного Учителя... И все
это достигнуто с помощью "чудесных озарений", "интуитивной мудрости". Вот вам и
ахиллесова пята Небесного Учителя, точнее, чувственного метода познания: нужна
бессамость, полное отрешение от человеческой природы, чтобы в терапевтических
озарениях приблизиться к решению каких-то житейских задач.
А как же личность, свободный дух, интеллект? Всему этому нет места в
Даньчжинском Времени?
- Многие животные тоже используют такие же чудесные озарения, - сказал я
своим новым друзьям. - В науке это называется "инсайт", способность
проникновения, животная проницательность. Когда животному уже не в силах помочь
ни инстинкт, ни опыт, ни метод проб и ошибок, ни подражание, оно прибегает к
инсайту. Наукой точно установлено...
- Ну и что из того?
Только что я пережил самый настоящий инсайт. Даньчжины сохранили способ
инсайта с доисторических времен. Вот суть озарений.
Ну и что, что такая суть? Она от бога. От Просветленного Учителя, который
когда-то ходил по земле босиком и научился озарениям под священным деревом.
Очень странно, - сказал полуслепой монах, - что ты, познавший только что
маленькую частицу нирваны, говоришь такие не правильные слова. Очень странно,
что ты, так и не избавившийся от воли, мысли, желаний, познал частицу нирваны.
Я отказываюсь что-либо понимать.
Не надо обижаться, уважаемые. Мой мир и ваш мир ищут, может быть, одного и
того же, но разными путями. Ваш путь очень древний, я его уважаю, ведь с него
все и началось. Но сейчас есть уже другой путь - познание с помощью разума.
Почему же в Чужом Времени не знают настоящую йогу, почему не умеют
останавливать свое сердце и видеть через преграду?
Видят уже через преграду, и еще как. В металл проникают, в структуру ткани
- с помощью науки. Все, что чувственное познание постигло, логическое тоже
начало постигать. Даже интуитивную мудрость, - ученые давно используют
интуицию, уже есть аппаратура, возбуждающая именно начальную интуицию, а не
инсайт. И не надо подавлять все чувства и желания, не надо разукрашивать спины
синяками...
- Не может такого быть! - заволновался полуслепой. - Спина не побита,
желания не умерли - и озарение?
- Именно так. Например, один немецкий ученый открыл во сне формулу
бензола, другой, сидя в ванной, открыл новый физический закон... Монахи пили
чай, посмеивались.
А почему йогу не открыли? Ты, Пхунг, хороший, но еще невежественный. Тебе
еще много нужно читать.
Да, конечно, - согласился я. - Мы так невежественны, что взлетели в
космос, опустились на дно океанов, познали тайну рождения живого... А вы с
помощью озарений не смогли построить даже самый обыкновенный детекторный
приемник.
Чего ты хочешь? - закричал полуслепой.
- Надо объединиться, - сказал я. - Надо сообща искать конечную цель,
завещанную Небесным Учителем. Разве вы не поняли, что любая цель за многие века
может измениться?
Я окружил себя изображениями даньчжинского бога - статуэтками, гравюрами и
рисунками на шелке, дереве, бумаге. Задумчивый и веселый, погруженный в
медитацию и с хитро-расчетливой миной на полном, несколько женственном лице.
Очень разный этот Учитель. Особенно притягательный портрет на желтом шелке,
пришедший из раннего средневековья. Его копии в музеях мира имеются:
"Неизвестный проповедник из Сусхара". Сусхар - древнее городище в тропической
Даньчжинии.
Массивный угловатый череп, темная поросль на коротком могучем загривке,
глаза-пули под бровями, похожими на шрамы с нелепыми пучками волос. Непомерно
вытянутое ухо с массивной серьгой в виде кольца. Губы плотно сжаты - как у
профессионала-боксера, когда он избивает уже сломленного противника.
- Святого в нем мало, - сказал я, когда впервые увидел портрет на курсах
НМ лет десять назад.
Доктор Йенсен согласился со мной:
- Типичная маска монстра, Мартин. Может, это истинное лицо Небесного
Учителя, как знать...
Впервые тогда прозвучала мысль, что "Неизвестный..." - это сам Небесный
Учитель, а не тот, кто присвоил себе его имя...
И вот я вглядываюсь в лик бога. Веселый, мудрый или даже расчетливый бог,
наверное, мог бы завещать человечеству "четыре истинные вещи". Но этот, с
маской монстра, мог, наверное, оставить только мизантропическую идею. Например,
идею спасения в бессамости.
Неожиданно умер самый немощный и фанатичный из монахов, тот полуслепой
старик, похожий на скорбнуюмумию. Он опрокинул на прощание тушечницу с золотыми
чернилами, уронил голову на раскрытую тетрадь и затих. Его тело, обернутое в
ветхое тряпье, передали в Большую Отдушину, которую снова пришлось
размуровывать, а потом замуровывать.
Мы сидели в опустевшей келье монаха и говорили о том, как прекрасна смерть
на рабочем месте. Не от голода под забором, не от пули тэурана и не под плетью
"героя", а за любимым делом, угодным богу. Плохо сшитые узкие тетради-книги
полуослепшего старца были сложены стопкой на его осиротевшем облупленном
столике. Теперь их поставят на стеллаж, и пройдут, может быть, годы и годы,
прежде чем кому-нибудь взбредет в голову переписать из них в свой такой же труд
какую-нибудь забытую цитату или притчу. В эти скорбные минуты мне открылась
одна из причин удивительной живучести даньчжинского мирка. Он уцелел в
неизменности прежде всего потому, что его мыслители замурованы в Подвалах и не
помышляют о создании чего-то нового. И это постоянство, неподвластное векам,
расползается по миру, влияет на умы людей, подчиняет и убеждает. Ведь два с
лишним тысячелетия даньчжинской истории - весомый довод в пользу ее ценностей.
Да, говорили мы о ценностях в тот день за поминальной кашицей. Чханг вдруг
снял связку ключей с гвоздика, вбитого в стеллаж.
- Пойдем, Пхунг, мы покажем тебе то, что в Чужом Времени ценится больше
всего.
Наверное, пришла пора испытать меня на "жажду богатства". Зачем? Неужели я
должен заменить умершего монаха?
Сокровищница монастыря находилась тут же, в Подвалах. Чжанг отомкнул
древние замки и запоры, надавил костлявым плечом на обитую металлом дверь,
завешенную густыми тенетами... Я увидел мечи, щиты, булавы, усыпанные тусклыми
каменьями, - слой пыли мешал их блеску. Старинные монеты и фигурные слитки
драгоценных металлов были насыпаны в ветхие мешки, а также в разные сундучки,
которые и сами по себе были огромной ценностью.
Может, в этих богатствах - тоже одна из причин неуязвимости Даньчжинского
Времени? Откупались от хищников всех мастей или нанимали тех, кто способен их
отогнать? Потому, наверное, религия даньчжинов становится привлекательной для
многих и многих в современном мире.
Я поздравил себя с тем, что эти невероятные сокровища оставили меня
равнодушным. Только слегка разожглось эстетическое любопытство.
И когда мы уже покидали сокровищницу, я обратил внимание на овальную
каменную кладку в дальнем углу подвала.
- Это Колодец для Непонятных Вещей, - сказали мне. - Что сюда попало, то
считается навеки уничтоженным.
Я подошел к Колодцу - в пазах между грубо отесанными камнями змеились
окаменевшие жгуты извести. Он был заполнен доверху каким-то тряпьем, картонными
коробками, обломками посуды и каких-то зеркальных
...Поділитися у соцмережах
