Жанр: Фантастика
Нашествие даньчжинов
...ый инстинкт на опасность. Есть еще инсайт. Рефлекс - это
затвердевший опыт, стереотип. Шаблон...
- А вдруг у них есть какой-нибудь инстинкт нешаблонных действий? А,
Говинд? Ты об этом думал?
- Конечно, Пхунг! Думал! Может быть, он существует - инстинкт нешаблонных
действий. И этот инстинкт, тренируемый интенсивно, возможно, и есть разум,
интеллект? Пхунг! В таком случае, в животных бездна разума. А в зачаточном
состоянии он везде, где есть хоть капля мозга.
Мы идентифицировали следы на влажном песке возле озера - наисвежайшие! - и
на экране дисплея задергалась надпись: "Желтый Раджа"!
- Может, он сломался, Пхунг?! - воскликнул испуганно Говинд.
Я тоже начал сомневаться в исправности Установки. Надо как-то проверить.
Где раздобыть контрольный след другого тигра? Хотя бы старый? Охранники
разбрелись по берегам озерка в поисках прежних мест водопоя.
- Давай сделаем искусственный след, - сказал я, - чтобы не сидеть без
дела.
В том же мягком влажном песке с помощью костяшек пальцев Говинд выдавил
отпечаток лапы гигантской кошки, способный посрамить своей правдоподобностью
любой действительный след. Включив аппарат, увидели надпись на дисплее: "Новый
след".
- Выходит, Установка в норме, - сказал я.
Говинд расстроился. Значит, и Одноглазого уже нет, если Желтый Раджа занял
эту зону? Нет уже тигра, который умел считать до четырех? "Вот то выдающееся
дело, которое приведет тебя в Подвалы, - сказал я себе. - Нужно выловить тэу и
спасти оставшихся тигров. Напрягись, приятель, придумай, как это сделать..."
Ночью в лагере случился переполох: Желтый Раджа унес мула. Часовой, рослый
парень, заикаясь и пуча глаза, рассказывал сбежавшимся на шум полуодетым людям,
как Желтый выпрыгнул из темных зарослей к дежурному фонарю над коновязью.
Первому попавшемуся мулу он перекусил шею. Потом поднял его в зубах - это
мула-то, который весит не менее четырех центнеров! - и понес в заросли.
Босой и возбужденный Джузеппе приплясывал на месте, обнимая свои голые
плечи.
- Это хорошо, что ты в него не выстрелил с испугу! Очень хорошо!
- Да как я мог? В Желтого? В священного?
Говинд сделал глубокомысленный вывод:
- Если тигр здесь, то и тэу должны появиться. Если еще не убрались из
заповедника с добычей.
- Скоро сезон дождей, - сказал кто-то из монахов. - Наверное, убрались.
Потом при свете электрических фонариков рассматривали следы в густой траве
- как тигр подходил к лагерю, как полз на животе, проложив просеку. Тем не
менее часовой не слышал ни шороха, ни треска стеблей. Значит, очень медленно
полз, чувствуя телом каждую травинку, медленно придавливал сухие стебли, а не
сламывал их. Вокруг лагеря на ночь были натянуты сигнальные сети и шкуры - от
тэуранов, главным образом. Желтый Раджа не затронул ни одного шнура,
перепрыгнул через полосу сетей, и сигнальные колокольчики ни разу не звякнули.
- Вот видишь, Пхунг, - проговорил Говинд с плохо скрываемым восторгом,
освещая примятую просеку. - Это рефлексом не назовешь, и накопленным опытом
тоже не назовешь - Желтый не мог раньше сталкиваться с сигнальными
устройствами. И интуицией назвать трудно. Одно может быть объяснение - разум!
А Джузеппе уже беспокоило другое.
- Моя дорогая кошечка... - бормотал он, ползая на коленях и придерживая
одной рукой колоду. - Самая лучшая кошечка... Ты, наверное, ранена... Или
больна...
- Похоже, так, - согласился Говинд. - Желтый Раджа никогда не нападал на
домашний скот.
Вдалеке громыхнул басовитый рык Желтого. Все прислушались.
- Узнаю! Его голос! - Джузеппе всхлипнул от переполнявших его чувств.
На рассвете я проснулся от трубного рева оправленных в серебро раковин -
монахи играли побудку. Я чувствовал себя больным. Умылся в холодном ручье,
проделал несколько асан. При виде моих упражнений монахи и охранники попадали
со смеху. Так что я был не прав, утверждая, что у даньчжинов туго с юмором. Все
они знали йогу, а то, что я почерпнул из передовых пособий по йоге, показалось
им более чем забавным.
- Я тебя научу, Пхунг, - сказал Говинд, вытирая пальцем мокрые глаза. -
Когда с тебя снимут наказание. Удивительно, что ты еще живой - с такими-то
асанами.
Сразу за ручьем стоял огромный раскидистый баньян, его ветви проросли в
землю вертикальными стволами, так что дерево представляло собой густую рощу,
пронизанную лианами и укрытую стенами из плотных кожистых листьев. Интересный
лесок. Надо было сразу обратить на него внимание. Не обратили. И вот когда
Говинд еще говорил о йоге, из этих зарослей с шипением вырвалось крестообразное
тело и ударило в голую спину рослого охранника. С оглушительным взрывом тело
несчастного парня разорвалось на куски, и голова отлетела в сторону.
Все это произошло за долю мгновений на глазах многих людей, собравшихся у
ручья. Потом кто-то вскрикнул, кто-то рухнул без звука, большинство людей
обратилось в бегство, и животные, сорвавшись с коновязей, бросились за ними.
В момент взрыва я ощутил болезненный толчок в доску и распластался прямо в
ручье, насколько позволял хомут. Мне показалось, что после взрыва что-то
хлестнуло по листьям в том месте, откуда вырвался "крест".
Повисла мертвая тишина, даже раненые боялись стонать, слышался только
топот убегающих. Я приподнялся на руках, с меня потекла мутная вода. Лежащий в
траве Говинд, повернув ко мне бледное лицо, прошептал одними губами:
- Тише!
Я смотрел на зеленую завесу - листья аккуратные, глянцевые, будто
нарисованные. И ни один не шелохнется, не дрогнет. Я на четвереньках полез к
тому месту, где появился "крест". Краем глаза увидел в руке Говинда устрашающих
размеров револьвер, из которого, он, кстати, стрелял довольно плохо. Вообще,
даньчжины не любят огнестрельного оружия: среди них нет ни одного настоящего
охотника.
Я показал Говинду, чтобы он кинул мне оружие, но он подумал, что я
приглашаю его за собой. И пополз! Я подобрался к стене из листьев - в
промежутках сплошная темень, и это при жарком ослепительном солнце. Торопливо
осмотрев заросли, я увидел свисающую кольцами проволоку.
Послышалось легкое жужжание... Я испуганно обернулся и увидел плывущий над
поляной у ручья цилиндрический предмет, очень похожий на допотопный пылесос
зеленого цвета. Предмет завис над раненым охранником, тот в ужасе закрыл голову
руками. Из днища цилиндра с сухим щелчком выстрелило пламя, охранник дернулся,
ладони его, как кожура с плода, медленно сползли с головы... А предмет висел
уже над монахом-музыкантом; несчастный пытался закрыться от смерти музыкальной
раковиной. И снова вспышка...
Говинд выстрелил несколько раз, не целясь, но "пылесос" не среагировал на
выстрелы. Я подполз к Говинду и забрал у него кольт. Потом встал на колени...
прицелился в кромку днища зеленого цилиндра. Медленно нажал на спуск. Отдачей
подкинуло обе руки. С визгом рикошета цилиндр перевернулся в воздухе, но не
упал на землю, а стремительно понесся в нашу сторону...
Мы с шумом и треском, задыхаясь и падая, пробирались через заросли.
Панический страх гнал нас все дальше и дальше. С разбегу мы наткнулись на
облепленную лепешками лишайников скальную стенку и лишь после этого
остановились. Говинд прижался спиной к камню, уставившись на неподвижные в
полном безветрии заросли. А я обливался кровью - хомут доконал меня.
Где-то далеко, за тридевять земель, громыхнул взрыв и послышались
пронзительные, похожие на визг испуганных детей крики обезьян.
ЗАГОВОРЩИКИ
Нас считали уже покойниками, когда мы заявились - обросшие, оборванные,
одуревшие от страха. Еще у ворот словоохотливые привратники сообщили нам, что
на обратном пути под одним из мулов что-то взорвалось и убило еще троих
человек. И что Джузеппе потерял хомут, и теперь никто не знает, что с ним
будет.
Я еле дотащился до кровати в своем номере и устроился на ней вместе с
хомутом. Не раздеваясь, не вымыв босые окровавленные ноги.
Очнулся - лицо господина Чхэна, плоское, как днище зеленого цилиндра.
- Надо было снять колоду, - шепчет он. - Директор заповедника снял, и
ничего, живой. Ведь вы от смерти убегали, можно было снять.
Змей-искуситель! Почему ему так хочется, чтобы я снял хомут?
Потом пришел Духовный Палач. Он был легко ранен в руку осколком, и она
висела на перевязи. Расспросив, что я видел и пережил в джунглях, он сказал,
что я хоть неуверенно, но иду по правильной дороге, и самое главное сейчас -
научиться не врать даже в мыслях.
- Я стараюсь, мудрейший наставник, - пролепетал я, едва ворочая языком. -
Скажите, когда будет следующая экспедиция, чтобы...
- Не будет, Пхунг. Отдыхай, выздоравливай. Я пришлю лекаря, чтобы он
облегчил твои раны чудодейственным снадобьем.
- Экспедиции не будет? - Я был потрясен. - Совсем не будет?
Он кивнул, по-доброму посмотрел мне в глаза.
- Желтый Раджа остался один. Королевских горных тигров больше нет. Пусть
тэураны его убьют и уходят. Тогда в княжестве даньчжинов опять наступит мир и
покой.
- Вы это решили... на совете совершенных? Старичок кивнул.
- Не надо, Пхунг, переживать. Все будет хорошо.
- Желтого... отдаете браконьерам? Лишь бы был покой?
- Да, Пхунг. Покой - самое главное. Из Покоя вырастают и мудрость, и
сытость.
- И все согласились?
Он удивленно поднял брови.
- Кто все? Народ? Народ любит совершенных. Слово совершенных произносит
глашатай на храмовой площади, и оно становится законом.
- Ну да. А преступивший закон надевает вот это. - Я в сердцах толкнул
кулаком хомут и свалился вместе с ним с кровати.
Старичок бросился мне помогать, потом произнес осуждающе:
- Ты только подумал плохо и сразу упал. Даньчжины никогда не думают плохо,
потому не падают.
Я хотел захохотать, но вместо этого быстро спросил:
- Что такое "даньчжин"? Старичок покачал головой.
- А что означают слова "индеец", "англичанин"?
- Вы не знаете? Или... - Вот тут-то я его и поймал! Получалось, что
совершенный восьмой ступени слукавил? Это означало, что совершенный не добрался
и до третьей ступени совершенства!
Он что-то понял, и в его глазах отразился ужас. Он торопливо принялся
объяснять, что я не правильно его понял, потому что иностранец. Но иностранец я
хороший, колоду не сбросил, а слово "даньчжин" означает на древнейшем наречии -
"не имеющий своего мнения". Оказывается, когда-то народ делился на "даньчжинов"
и "диньчжинов" - "имеющих свое мнение". И все крепости-чхубанги построены на
местах сражений даньчжинов с диньчжинами, точнее, на курганах из костей
диньчжинов...
Духовный Палач удалился в большой тревоге из-за моего молчания и своей
болтливости. Он решил, что пал в моих глазах, но, наверное, не понял, что все
они пали в моих глазах, потому что отдали Желтого на съедение тэуранам.
У меня поднялась температура. Надо что-то делать - снять хомут, глотать
таблетки, переливать кровь. Надо было спасать свою жизнь! Но я сидел на
огромной постели, скрючившись, слушая болтовню хозяйского транзистора. Говорили
по-китайски, и я не понимал ни слова.
Кто-то поднимался по лестнице на верхний этаж, послышались голоса. Дверь
раздвинулась, и я увидел Чхину - лицо оживленное, волосы причесанные. На ней
было ослепительное красное одеяние: юбка по щиколотку и безрукавка. Красный
цвет в местном понятии - символ женской силы, властвующей в мире. Она пришла
властвовать? Над кем? Неужели надо мной, несчастным, жалким колодником с
температурой тридцать восемь и пять?
Господин Чхэн суетился вокруг гостьи с любезной улыбкой, предложил ей
кресло, потом принес круглый маленький стульчик, но Чхина, подтянув на мощных
бедрах юбку, села на коврик возле кровати. Китаец побежал на нижний этаж за
чайным столиком.
- Ты все не идешь и не идешь, Пхунг. - Она смотрела на меня, подперев
кулаком подбородок. И чуть смущенно улыбнулась. - Вот я и пришла сама.
Она умела смущаться? Вот так открытие!
- Я рад тебя видеть, Чхина... Извини, я в таком виде... совсем не ожидал,
что ты придешь...
- Твой хозяин тоже не ожидал. Он побледнел, когда увидел меня. Ты сильно
мучился без меня? Ты ведь заболел от любви?
Ничего-то ты не умеешь, милая. Даже приворожить как следует не смогла.
Стыдно сказать, но я почти не вспоминал о ней все эти дни.
Я не успел ответить - прибежал господин Чхэн с лакированным низким
столиком, который он держал как поднос. На столике - чайная посуда, сладости,
салфетки.
- По радио передали, восточный ветер будет дуть еще несколько дней, -
радостно сообщил он. Потом с ловкостью официанта налил в крохотные чашечки
почти черный даньчжинский чай. - Может, открыть окно? Такие деньки! Такие
деньки! Настоящее счастье для земледельцев. Господин Главный Сборщик Налогов
будет доволен.
Он кинулся к окну, а я отпил глоток из чашечки, и она оказалась пустой.
- Мне было так скучно все дни, - тихо проговорила Чхина, чтобы не услышал
хозяин отеля. - И знаешь, что я сделала?
На ее щеках появился румянец. Я заметил на ее платье следы неумелой
штопки.
- Наверное, разбила какой-нибудь кувшин? Чхина хмыкнула, заговорщически
прошептала:
- Я приворожила к тебе одну женщину.
Еще этого мне не хватало! Я пробормотал в замешательстве:
- Какую женщину?
- Себя.
Глаза ее искрились. Она наслаждалась полученным эффектом.
- И что теперь будет? - спросил я.
- Не знаю, - беспечно ответила она.
Хозяин уловил, что разговор наш не предназначен для чужих ушей, поэтому
вышел из комнаты на цыпочках. Но я был уверен, что он стоит за дверью,
прижавшись ухом к замочной скважине.
Неловким движением Чхина опрокинула чайничек и вскочила, наделав еще
больше переполоху - вся посуда оказалась на полу. Женщина стряхивала с себя
чай, капли.
- Все из-за тебя! - сказала она.
- Из-за меня? - опешил я. - Ты за столиком, я тут, на кровати...
- Все равно из-за тебя! Ты пошевелился, а я думала, что-то хочешь сказать,
на тебя посмотрела...
Ну что ты с ней поделаешь? С меня хватит и моих забот!
- Я плохо себя чувствую, Чхина, - жалобно сказал я. - Могу опять не
правильно пошевелиться, и ты опять что-нибудь не правильно сделаешь, дом
спалишь, например...
Я хотел ее выпроводить. Но она притронулась к моей руке.
- Да у тебя на самом деле жар! Тебя надо лечить.
- С этого надо было начинать... - пробормотал я, чувствуя, что становлюсь
капризным, как все больные.
Не помню, что я еще наговорил ей в жару, но она вполне ясно поняла, что я
человек, конченный для любви. Обиделась и порывисто удалилась, не убив
господина Чхэна только потому, что дверь номера была раздвижной. И еще успела
раздавить кирпично-красной туфелькой фарфоровую чашку, чтобы разорить меня
окончательно. Платить-то мне!
Господин Чхэн со смиренным видом собрал черепки.
- Это очень хороший фарфор, господин Пхунг. Из Макао. Я его берег для
высоких гостей... А эта женщина очень бедна...
- Почему она так бедна? Ведь монахи должны были ее обеспечить как бывшую
живую богиню, не так ли, господин Чхэн?
- Так, все так. Но три мужа... Большие люди при дворе, много расходов.
Ведь придворным жалованья не платят.
- Она их обеспечивает, а не они ее?
- А иначе на ней никто бы не женился. Вы же знаете, она приносит
несчастья. В мой отель первый раз пришла - и вот, - хозяин тряхнул мусорный
совок, черепки мелодично звякнули.
- Значит, все приданое уже промотали?
- Не все. Совершенные запретили дом продавать. В этом доме она должна жить
до смерти... И еще хочу сказать, господин Пхунг... Наверное, вы не знаете...
Она пыталась покончить с собой...
Я содрогнулся.
- Она приняла яд, и ее спасли с большим трудом, - продолжал Чхэн, присев
на край постели и сложив сильные руки на клеенчатом фартуке. - Ее даже в город
возили, чтобы операцию сделать. А ведь ей запрещено покидать земли монастыря...
И мне пришлось тащиться к Чхине, проклиная всех баб на белом свете,
особенно с трагическими судьбами. Я очень опасался, что ее обидчивые доминанты
натворят бед.
Меня поражало, что все вокруг озабочены не самым главным. Общество
благородных даньчжинов капитулировало перед тэу! И отдает неведомым бандитам в
жертву Желтого Раджу, свою гордость, свое национальное достояние! Впрочем, а я
чем занимаюсь? Тоже не самым главным. Вот иду, чтоб удержать от самоубийства
какую-то вздорную невежественную ведьму! Выслушиваю о вселенской трагедии:
директор заповедника потерял хомут! Читаю туземные газетки пятидневной
давности!
Кое-что из этих мыслей я высказал Джузеппе, и он поскучнел.
- У вас есть соображения насчет Желтого? - тихо спросил он, глядя в
сторону. - Как его спасти...
- Нужно что-то придумать! Давайте так сделаем. Вы отыщете Говинда Бхуранга
и вместе с ним приедете к Чхине. Я у нее буду вас ждать. Там, по-видимому, нам
никто не помешает.
- Верно, - согласился он нехотя. - У Чхины не помешают. Даже проклятый
Чхэн не отважится подслушивать у ее двери.
... В доме, как ни странно, было убрано: циновки сияли чистотой, а в
глиняных кувшинах, в которых обычно продавали молоко яков на местном базарчике,
стояли диковинные стреловидные цветы, ошеломляющие терпким сладковатым
ароматом.
Чхина сияла.
- Я знала, что ты придешь. Ты ведь не злой? Ты был вредный, потому что
заболел. Я тебя накормлю целебной кашей из семян горных трав. Правда, я еще их
не собрала, но как соберу, сразу накормлю.
- Спасибо, Чхина. Ты не будешь возражать, если сюда придут мои друзья?
- Это "итальянец" и Говинд? Пусть приходят. Я их привораживать не буду,
они боятся меня. Знаешь, Пхунг, я многих приворожила, но все боятся меня. А
там, где страх, любви не бывает. А ты, должно быть, ничего не боишься, не
умоляешь монахов и лекарей.
Я попросил подробнее остановиться на моей смерти.
- Разве ты не знал? - удивилась она. - Колода обязательно отнимет у тебя
силу, а потом жизнь. Вы, иностранцы, к колодам почему-то непривычные. У вас
такие нежные шеи, даже смех берет, как вы с такими шеями живете. Я много
говорю, да? Я сама удивляюсь - столько лет молчала, а тут разговорилась, и слов
ведь не забыла. Будто кто-то вместо меня разговаривает. У тебя так не бывает?
- Ты начала про шеи...
- Иностранцы с колодами долго не жили, кровь у них портилась. Один был
такой хорошенький, косматенький, волосы желтые, а глаза голубые, как у
индийского бога. Придет, бывало, и жалобно просит хлеба, он так опиум называл.
- И много их умерло?
Она посчитала в уме, шевеля блестящими губами.
- Шесть! Шестой был очень важный, толстый. Нанял слона и поехал на охоту,
ему говорили, нельзя, а у него много денег, думал, что здесь, как там, у вас, в
Вашем Времени... Убил пятимесячного тигренка, а на него - колоду, деньги не
помогли. Потом сам князь его простил, когда он уже стал худой и совсем не
важный.
- Так все-таки один выжил?
- Нет, Пхунг. Его сердце не выдержало радости, разорвалось. И всего-то два
месяца в колоде пробыл.
Она заметила, что я скис.
- Может быть, я тебя вылечу, Пхунг. Я ведь многое умею. Ты не веришь?
Смотри!
Она показала пальцем на короткошерстную кошку с грязным бантиком, которая
дремала на плоской подушке, изредка поводя ушами. Женщина преобразилась - лицо
напряглось, потеряло женственность, и снова - прежний демонический взгляд, но
теперь вонзившийся не в меня, а в животное. Кошка более энергично встряхнула
ушами, потом вскочила, выгнулась и с громким отчаянным шипением начала
отбиваться когтистой лапой неизвестно от чего. От взгляда Чхины? Или от видения
чего-то страшного? Чхина втянула демонический взгляд в себя, будто спрятала
клинок в ножны, и стала прежней раскрасневшейся простушкой.
- Теперь ты веришь, что я могу тебя вылечить? Какая связь между испуганной
кошкой и моим здоровьем, я не мог себе представить.
- Потрясающе, - сказал я. - Ты можешь выступать в цирке. Ты была
когда-нибудь в цирке?
- Была, - она опять обиделась и стала надменной. - Когда ты поймешь,
Пхунг, я не простая крестьянская женщина! Я знаю старинные буквы, я ездила по
многим странам. Во мне осталась сила богини, которой я была много лет! Все это
знают, поэтому все меня боятся...
Видел я изваяние этой богини, оригинальна, так сказать, в местном храме.
Подвергшееся тлену тело женщины с ожерельем из человеческих черепов. Богиня
разрушения и созидания, смерти и любви. Страшное и прекрасное были слиты в ней
воедино...
- Ну почему ты все время обижаешься? С тобой невозможно разговаривать. Или
ты желаешь, чтобы я видел в тебе богиню? Чтобы только поклонялся, только
говорил тебе приятное? Ты никак не можешь расстаться с мыслью, что давно уже не
богиня. Ну а я никаким богам не поклоняюсь, тебе не повезло. Надо было сначала
узнать, кого привораживать.
- Что ты на меня кричишь? Кто ты такой? Посмотри на себя! Тощий, грязный,
некрасивый преступник, на тебе колода и то красивей! Скоро умрешь, а кричишь!
Убирайся отсюда, не буду я тебя лечить! Не хочу тебя больше знать!
В то время, когда мы с Говиндом убегали от "пылесоса", трубные звуки с
башен позвали совершенных на совет. Впрочем, только один был в отлучке, тот
самый отшельник, на которого я набрел в джунглях. Услышав зов, он
Пришел и рассказал, что видел тэу. Совсем недавно они бродили вокруг его
хижины, когда он смотрел на огонек светильника и был погружен в медитацию. Тем
не менее он мог рассказать, как они выглядят: массивное косматое тело без
головы, а глаза, губы, нос - на животе или чуть выше. Их было двое или трое.
Они не посмели убить монаха, когда он был погружен в созерцание
божественного... Рассказывая об этом, Говинд не удержался от благоговейного
восклицания:
- Какое высокое совершенство! Никто никогда не видел тэуранов, не видел
даже их следов, а Хранитель Подвалов, находясь в медитации, увидел!
Я не удержался, фыркнул. И Говинд, и Джузеппе чуть ли не с кулаками
накинулись на меня.
- Как же ты можешь не верить этому? Насчет следов убедился? Летающий
предмет видел? - Это Говинд.
- Совершенные видят то, чего не видим мы даже через стекла очков! - Это
Джузеппе. - И не зли меня, Пхунг! У меня и так нервы ни к черту!
- Оставим тэуранов в покое. Я видел проволоку, я влепил пулю в зеленый
цилиндр, и он чуть не брякнулся. Тут никакой мистики...
- А крестообразное тело?! - завопил вне себя итальянец. - Все же видели
крестообразное тело! И ты видел! На Нем были вот такие глаза! - Он сделал из
пальцев кольцо.
Его с трудом успокоили и начали говорить о тиграх. Почему совершенные
решили, что Желтый Раджа остался один во всем заповеднике, а значит - и во всем
мире?
- Потому что совершенные - это совершенные! - начал снова заводиться
Джузеппе. Страх перед новым наказанием заметно повлиял на его психику.
- Подвалы монастыря набиты не только книжной мудростью. - Я резко
повернулся к Джузеппе, он отпрянул от моего хомута. - Вы, конечно,
систематизировали для них данные по следам и маршрутам Желтого, те, которые мы
выявили?
- Да, они меня подробно расспрашивали... Но Духовный Палач и без того
больше меня знает.
- К чему ты ведешь, Пхунг? - недовольно спросил Говинд.
- Разве непонятно? Они заложили в компьютер все данные и получили ответ с
высокой степенью вероятности: кроме Желтого, тигров в заповеднике не
осталось... Потом осмыслили какие-то другие данные и получили другой ответ:
Желтого невозможно спасти...
Оба моих друга смотрели на меня с таким видом, будто я нецензурно
выражался по адресу совершенных. Господи, и это ученые с именами! Или я болван,
ничего не понимаю, и мистика уже стала истиной?
Джузеппе протяжно вздохнул.
- Я вынужден признаться, что... - Он замялся. - Что вывод насчет
невозможности спасти Желтого не совсем точен... Конечно, королевские горные не
имеют потомства с другим видом тигров - тут все справедливо, и наших славных
кошечек... - Он сглотнул горький комок. - Наших славных кошечек уже не будет на
земле! Подумать только!
Я похлопал его по руке:
- Вы сбились с мысли, Джузеппе.
- Да... я о том...
- Что вывод не совсем точен, - мрачно подсказал Говинд.
- Благодарю... Популяция королевских горных обречена, но не сам Желтый. Он
может жить еще какое-то время. И если ему сейчас пятнадцать лет и он в расцвете
сил, то у него в запасе еще по крайней мере лет тридцать.
- Я с вами не согласен, синьор Чезарини, - нахмурился Говинд. -
Совершенно! Желтый обречен. Вы забыли, что королевские горные никогда не
покидают лесов Ярамы. Вспомните, границы заповедника были установлены именно по
границам их охотничьих территорий. Желтого могло бы спасти единственное -
уничтожение врожденного рефлекса охотничьей территории.
Джузеппе и не думал спорить. Он вдруг приободрился, в его голосе появилась
сила.
- Я тоже думал о рефлексе территории, который невозможно уничтожить, не
разрушив мозг тигра. Не надо уничтожать рефлексы, они нужны, если их создала
природа. Вот отнимите у меня хоть самый незначительный из врожденных или
условных, и я почувствую себя самым последним уродом и нищим.
- Не отвлекайтесь, пожалуйста, дружище, - сказал я. - Вернемся к Желтому.
Если нельзя уничтожить рефлекс, то как заставить его покинуть территорию
монастырских владений?
Мы долго, до поздней ночи, перемывали косточки Желтому. Постепенно
вылепилась дикая идея: нужно возбудить центр его самосознания. Оказывается, у
м
...Поділитися у соцмережах
