Жанр: Фантастика
Нашествие даньчжинов
... Мантру. И тоже висели такие же (или
эти?) завесы, усыпанные коконами пауков и пустыми оболочками мух и бабочек...
Следом за ним в келью вполз благочестивый пожилой монах, которому до
совершенства восьмой ступени не хватало лишь смерти какого-нибудь совершенного.
Он сел у вытянутых ног старичка и превратился в изваяние - даже дыхание не было
слышно. Все как положено.
Духовный Палач начал перебирать приметные факты своей долгой жизни,
попытался вспомнить свое мирское имя. Но почему-то все время вспоминалось о тех
случаях, когда он поступил нечестно. Ведь даньчжины не очень-то различают
нечестное и честное. Хоть как поступай, но только на благо Покоя и Веры в
богов. Он принялся думать об известных ему благочестивых людях, которые никогда
не нарушали законов религии, но жили ложно, нехорошо с точки зрения житейской
мудрости. И вздрогнул, пронзенный ясной мыслью: истинный грех - в отсутствии
честности души и совестливости чувств. Вот, должно быть, почему Желтый убивает
нечестных и бессовестных! Он наказывает даньчжинов за грехи!
Старик открыл глаза: пожилой монах с ожиданием смотрел на него.
- Не хочется отдавать тебе Мантру, - как бы извиняясь, проговорил он.
- Я подожду, о наставник... - удрученный шепот, бедственно опущенные
плечи. В этом монахе не было ничего интересного или приятного для старика.
Почему его выбрали братья по совершенству? И старик поразился в очередной раз:
бессамость неприятна! Бессамость - грех?!
- Направь в себя внутренний взгляд свой, - сказал он монаху с легким
старческим брюзжанием. - Разве ты найдешь в себе что-нибудь, кроме заученных
правил? Не найдешь, брат...
- Я не понимаю вас, о мудрый... - жалобно пролепетал монах.
Старик снова закрыл глаза. Кому же передать Мантру? Минуты и часы катились
то медленно, то быстро, пожилой претендент уже измучился ждать. Его здоровье
было сильно подорвано рвением в молитвах и постах. Горячее желание стать
совершенным восьмой ступени не запрещалось бессамостью, поэтому в эту немалую
щель устремлялось все, на что еще был способен человек... Страдания претендента
усугублялись еще и тем, что он хорошо поел перед сидением в келье. Вот почему
он не выдержал и суток, прошептал жалобно:
- Я выйду, о наставник... ненадолго...
Он во весь дух помчался к отхожему месту во внутреннем дворе храма.
Духовный Палач с кряхтением поднялся на четвереньки и едва не закричал от боли
- дряхлое тело сопротивлялось выходу из Покоя.
- О боги, как же мы любим Покой! - прошептал старичок. - Омертвение -
Покой, мы любим омертвение... - И, несмотря на боль, он восхитился:
- Какие хорошие мысли стали приходить в мою голову!
Он осторожно выглянул из кельи. В темном коридоре гуляли влажные сквозняки
и было тихо, как ночью. Потом его искали по всему храму, заглядывая в колодцы и
щели, в провалы, оставшиеся после землетрясений. Почему-то решили: туда
свалился немощный. И никак не могли понять, почему он ушел из кельи, из которой
ему выходить уже нельзя.
А "свихнувшийся совершенный" тем временем подполз на четвереньках к
походной тюрьме, в которой с истинным мужеством "героя" переживал свою судьбу
Говинд. Толстый тюремщик в парче и коже не решился прогнать высокого старца,
лишь заерзал на стуле под бамбуковым зонтом.
Старичок схватился обеими руками за влажные прутья решетки.
- Очнись, "герой". Подставь ухо.
Говинд, изможденный, почерневший лицом, уже ничему не удивлялся.
Пробормотав слова приветствия, он подполз к старику, лег на грязный пол клетки
так, чтобы тот мог дотянуться губами до его уха. Старик передал Мантру ...
Вернувшись в келью, лег на прежнее место, закрыл глаза. Благочестивый
монах появился, как тень, и занял свое место у его ног.
- Мантру я уже передал, - сказал благочестивый, не открывая глаз. -
Достойный человек уже знает Мантру.
- Кто он?! - помертвев, прошептал монах. Старик не ответил.
Но опять не умиралось. Отдал Мантру Говинду, а как будто не отдал. Кому же
надо было отдать? Джузеппе? Пхунгу? Чхине? Джузеппе, наверное, мертв, Пхунг не
даньчжин, Чхина - женщина. Мертвому, чужому и женщине Мантру передавать нельзя.
А если всем вместе?! Запрета нет на то, если всем вместе. Не написан такой
за-прет! А все вместе они - как один достойный, преисполненный духовными
сокровищами человек. Не чужой, не женщина, не мертвый...
Монах все еще сидел у его ног в оцепенении.
- Найдите Чхину, - сказал старик. - Без Чхины не умру. Чхина поможет
умереть.
Когда я ощутил тяжесть алюминиевой трубы на своем плече, монстр
развернулся в своем ложе так, чтобы видеть меня.
- Так что ты там болтал о монстрах? Ты, кажется, счи
- Не хочется говорить на эту тему, - ответил я как можно сдержанней,
чтобы, во-первых, не разозлить его и, во-вторых, не дать ему повод заподозрить
меня в капитуляции. - По крайней мере сейчас.
- Хвост поджал? Боишься сказать в глаза, что думаешь
- Бесполезный разговор, ни один монстр еще не признал, что он монстр, даже
если ему доказывали с помощью неопровержимых фактов.
- Так все-таки я монстр? - Ман Умпф коротко рассмеялся.
Вдова с зонтиком взобралась на верхушку завала из поваленных непогодой
деревьев, застрявших в ветвях камней, мусора, ила. Она принялась корректировать
наше продвижение по осклизлым ветвям.
- А здесь надо особенно осторожней! - выкрикнула она. Билли, словно
дожидался этих слов, - соскользнул с громким воплем в дыру между ветвями,
бросив носилки на произвол судьбы.
Ман Умпф вывалился из носилок, и на него посыпались коробки, пакеты,
консервные банки. Момент был подходящий, чтобы броситься на монстра, но
испуганные репортеры опять вцепились в меня. И все мы провалились в мешанину
ветвей с крупными кожистыми листьями, похожими на куски наждачной бумаги.
Потом взбешенный монстр таскал Билли за мокрые лохмы.
- Ты намеренно упал? Хотел меня убить?
Несчастный Билли клялся христианскими святынями, что ничего подобного у
него в голове не было и не будет. Монстр с чувством произнес что-то на своем
таинственном языке; наверное, выругался. Затем все пленники под присмотром
сердитой и усталой вдовы собирали рассыпанный груз.
И вот Ман Умпф снова принялся за меня, попивая ароматнейший кофе из
термоса.
- Ну, слушаю. Что во мне от монстра, мистер монстролог? Не стесняйся, не
съем. Ты же понял - ты мне нужен. Так что пользуйся случаем, отведи душу.
У него было лицо больного человека. Похоже, он держался только силой волы.
И еще тратится на треп? Или для него это не треп?
Я скупо рассказал о самых распространенных типах монстров и добавил:
- Теперь сам можешь довольно точно определить свой тип.
- Каким образом?
- От кого ты в восторге - от Франкенштейна, допустим, Фантомаса, Дракулы,
Кинг-Конга и так далее, - того бессознательно и сознательно копируешь. Ничего
нового ты, по-видимому, не представляешь.
- А по-твоему, к какому типу я отношусь?
- Ясно одно, ты не гений с обратным знаком. Ты не способен создать
принципиально новые антиидеи и мифы. По-видимому, тебя кто-то вооружил
супертехникой и методами прикладной психологии. С какой-то целью...
В его прозрачно-голубых глазах в обрамлении нездоровых век вспыхнула
ненависть.
- Продолжай, что же ты? - произнес он через силу. - Ну!
Билли копошился где-то под ногами, сотрясая пружинистые мокрые ветви. Он
протестующе выстанывал-вскрикивал почти при каждом моем слове. Мексиканец
шептал за моей спиной:
- Остановись, парень...
У монстра был острый слух.
- Работай, работай, индеец, не суйся. - И мне:
- Продолжай, Пхунг, или как тебя там. Ты все еще не сказал, какой именно я
монстр. Ты все время увиливаешь от ответа! Не зли меня.
- Судя по твоим действиям... и той легкости, с какой убиваешь... - Я
смотрел ему в глаза. Я на самом деле опасался говорить начистоту. - Ты заряжен
какой-то целью, Ман Умпф. Ты функция, доведенная до абсурда. Твой мозг
порабощен одной доминантой. Короче говоря, ты человекомонстр низшего разряда.
- Если ты меня так хорошо классифицировал, то к чему болтовня о Кинг-Конге
и Фантомасе? Что ты выпытывал?
Все вокруг присмирели, даже вдова. Слышен был только шум воды. Несколько
бледный улиток приклеились к бурому голенищу на ноге монстра и беспорядочно
шевелили антеннами.
- Ну? - рявкнул монстр.
- Мне хотелось знать, каким ты себя мыслишь, - ответил я, ощущая
расползающийся по спине холодок. - Ведь не низшим же разрядом? Как минимум -
суперпаразитом, зверомонстром, королем преступлений?
Он посбивал щелчком улиток.
- Король преступлений - это кто? Фантомас? Ну да, о нем снова начали
писать, и новые фильмы пошли. Ты думаешь, я похож на Фантомаса?
- У вас есть общее, - сказал я. - Мания жестокости. Ты, как и он,
нападаешь на тех, кто заведомо слабее тебя, - чтобы остаться безнаказанным.
- Что ты болтаешь? - неприязненно проговорил он. - На заведомо слабых?
- Ты использовал технику и оружие, которые тебя делали всесильным и
невидимым. Ты был уверен, что возмездия не будет, что законы человеческие
бессильны...
- Но сейчас у меня нет того оружия!
- У тебя в руках другое оружие, у нас - ничего. Даже мачете побоялся нам
оставить.
Он испепелял меня взглядом, я всей кожей ощутил потоки его больной
энергии. Он вдруг вытащил из-за спины двуствольный охотничий карабин и бросил
его мне. Я поймал его в воздухе и мгновенно передернул затвор. По звуку было
ясно - в магазине карабина нет патронов.
Монстр криво улыбнулся.
- Неужели сможешь выстрелить? Ты, раб, у которого смел только язык,
выбалтывающий желания!
- Ты копируешь Фантомаса и в этом. - Я отшвырнул карабин. - Примитивные
штучки садиста. Придумать что-нибудь новое ты не можешь.
Он подошел к карабину, не поленился, поднял его и вылил из стволов воду.
- Ты не смог в меня выстрелить. А я смогу.
Он целился мне в лицо, держа карабин в вытянутой руке, как пистолет. Оба
глубоких зрачка прыгали перед моими глазами. Верхний под крупнокалиберную
разрывную, нижний - под малокалиберную целевую. Страх ударил меня в мозг, сбил
замки с дверей преисподней, и на волю вырвался мой коллективный предок. В ужасе
и ярости он принялся топтать уверенность разума в том, что выстрела не будет.
"Конструкция магазина мне доподлинно знакома, - упирался я. - И ошибки не может
быть - он пуст!" Но предок хотел бухнуться на колени перед господином и
завопить: "Пощады!" Я напрягся и заткнул его; все это, конечно, читалось на
моем лице. Монстр усмехнулся.
- Поживи немного. - И пошел к носилкам.
Я с трудом одолел немоту мышц, сел на изувеченную сапогами толстую ветвь.
И тут ко мне бросились репортеры - не затем, чтобы взять интервью. Взбешенный
Анри ударил по моей шее, и я, как кукла-вертяшка, опрокинулся под ветвь. Меня
принялись заталкивать ногами еще глубже.
- Он мог и всех нас! - шептал в ярости Билли. - Из-за тебя!
- Только о себе, каналья, думаешь! - рычал такой утонченный с виду
французик.
Тут же знакомо задыхался астматик, пытаясь достать меня кованой подошвой
сапога. И мексиканец Орландо что-то вышептывал в гневе.
Наконец я поймал чью-то ногу и резко вывернул стопу. В ответ - крик боли.
Наверху произошло замешательство, и я выбрался из ветвей и наждачных листьев,
сморкаясь кровью. Билли и астматик, мешая друг другу, пытались выломать жердь.
Анри и Освальдо стояли со сжатыми кулаками, тяжело дыша. Монстр и вдова с
любопытством глядели на нас.
- Хватит отдыхать, - сказал монстр. - Безделье не идет вам на пользу.
И снова трудный марш по завалам и руслу ручья, когда-то бывшему тропой.
Муть заметно выдохлась - водичка, по которой мы брели, стала почти прозрачной.
В стоячих заводях на месте ям и оврагов были видны темноспинные рыбешки, хищные
личинки стрекоз и прорва микроскопической живности. Но моим коллегам не было
дела до окружающей среды, они все еще не могли простить мне своих страхов.
Француз и Билли то и дело пытались меня пнуть.
- Самоубийца! - хрипел астматик где-то за спиной. - Всех хочешь утащить за
собой.
- Если выживем, вам будет стыдно за такое поведение, - пытался я их
образумить.
- Всегда было такое поведение! - ответил за всех Билли Прайс. - И не было
стыдно! Если борешься за свою жизнь, какой может быть стыд? Я же говорил, все
монстрологи - предельно чокнутые санкюлоты...
- Санкюлоты были в штанах, - сказал Освальдо. - А этот без штанов...
- Вечно ты суешься! - вспылил Билли. - Чикано!
Я старался не тратить силы на злобу и раздражение. Я убеждал себя, что все
это, происходящее сейчас, - и есть типичные условия, в которых проживали
мудрецы глубокой древности. Должно быть, грязь, кровь и пинки обладают чудесной
способностью порождать светлые мысли. Может быть, и философия появилась как
реакция ни в чем не повинного человека на наглость и насилие? Если это истина,
то я имел хорошие шансы прибавить в своем духовном росте.
Мой оптимизм согревался мыслью о Чхине, я верил, что она где-то на пути к
городу. Удивительные параллели в жизни: вот она, женщина, снова и снова должна
спасать мужчин, зашедших в тупик и готовых свихнуться от страха. Тоже, должно
быть, наезженная колея эволюции.
И верно, моя любимая торопилась изо всех сил по горной дороге, теперь
трудно проходимой из-за скальных обломков, намывов почвы и мусора. В старой
соломенной накидке, с небольшим узелком в руках, она была похожа на
обыкновенную мирянку, бегущую из Тхэ подальше от людоедских бесчинств.
Я был уверен, что Чхина - необыкновенная женщина, и не только потому, что
одолела "комнату страха". Она была, может быть, единственной среди даньчжинских
женщин, у кого любовь, кажется, стала высшей духовной ценностью. А может быть,
и вообще среди женщин планеты - если верить выкладкам высокоученых психологов.
Ведь они утверждают, что любовь стоит на шестом месте после музыки в ряду
общечеловеческих духовных доминант. Так что я не сомневался - чувство выведет
ее из любых ловушек Даньчжинского Времени...
Чхина благополучно добралась до пустой хижины контрольно-пропускного
пункта. Здесь проходила граница заповедника и монастырских земель. Она
отдохнула, сидя на каменной скамье, поела из того, что было в узелке. Дождь
издевался над пузырями в лужах, которые сам же и породил. Заросли цепких
кустарников собирали небесную влагу и, отяжелев, обрушивали на дорогу водопад
из крупных капель. Чхина старалась не смотреть туда, где когда-то проходила
линия из красной охры, теперь уничтоженная грязевыми наплывами. Но граница
жизни ощущалась обостренными чувствами. Сначала подступила тревога, потом
нахлынул страх - любовь к своему Пределу. Мистические табу, эти первозданные
законы, всегда были сильнее человека. Это Чувство любви-табу вдруг вырвалось из
глубины сознания Чхины, отняло решимость. Сила богов - в этой невидимой черте,
что пролегла под лужами и грязью. "Здесь твой Предел, - будто сказал кто-то
свыше, - созданный только для тебя и во благо тебе. Ибо у каждого должен быть
свой Предел..."
Она поднялась со скамьи и отважно ступила в лужу. Босые ноги словно обдало
кипятком. Но Чхина продолжала идти, чувствуя cильное сердцебиение. И вдруг
повалилась ничком, забилась в конвульсиях...
Ее нашли в хижине контролеров, вывалянную в липкой синей глине, среди
пустых консервных банок, оставленных охраной заповедника. Чхина собиралась с
духом, чтобы снова и снова штурмовать свой Предел.
- Уйдите прочь! - закричала она. - Я ненавижу, когда мне мешают!
- Совершенный тебя зовет, - сказали смиренно монахи. - Он в келье для
умирания. Никак не может умереть.
Конечно же, она пошла с ними.
- О чухча, как приятно видеть тебя! - обрадовался ей Духовный Палач и
погладил ее руку. - Пусть у тебя будет много детей и внуков. Научи обязательно
их, чтобы умели жить в любом времени, чтобы даньчжины не исчезли. А сейчас, я
понял, они хотят исчезнуть. Без самости, без имени... Даньчжины - не имя...
Передав ошеломленной женщине Мантру и сказав, для чего это делает, он
облегченно вздохнул.
- Вот и все, чухча. Я закончил свои дела. Теперь уходи.
Женщина другого народа, наверное, зарыдала бы: "Не умирайте!" Даньчжинская
же чухча сказала с суровой искренней любовью в голосе:
- Пусть боги дадут вам хорошее перерождение в будущей жизни, о добрый
мудрый человек. Счастливой вам смерти.
Световой день близился к концу, а мы все шли и шли, пробираясь через
заросли, завалы, болота, хватая жаркими ртами дождевые струи. Я видел безумно
выпученные глаза Анри, слышал свистящее дыхание и стоны Билли, скрежет зубов
Орландо. Только бы выжить! Дотянуть до привала!
Мой мозг отупел, сознание временами отключалось, и в такие моменты мое
тело двигалось по инерции, совершенно не чувствуя тяжести и боли. Я еще раз
познал и убедился - природа предусмотрела механизм спасения, когда наступает
время трудностей, находящихся за пределами наших возможностей. Отключить разум,
превратиться в сомнамбулическое бесчувственное существо - и ты способен жить в
невыносимых условиях. А если эти условия надолго? А если - на всю жизнь?
Даже в предельном отупении я пытался исследовать в себе то существо,
которое вырвалось из преисподней разума. Это был хорошо отработанный метод
древних мудрецов - изучать в себе раба, находясь на грани жизни и смерти. Это
тоже входило в опыт тысячелетий, в коллективно-бессознательное. Сначала я
ощутил страх и любовь к высшему существу на носилках, Я горячо возжелал во всем
довериться господину, его божественному мнению. Мне хотелось унижаться, есть
горстями грязь из луж, хо телось в предельной степени высказать свое
ничтожество, чтобы заслужить милость и спасение. Мой коллективный предок точно
знал, что я должен хотеть: бессамость - единственное средство спасения перед
лицом небывалых опасностей.
Я сопротивлялся напору тысячелетий. Я звал на помощь мысли и постулаты НМ.
И я раздвоился. Один я страдал под невыносимой тяжестью, тратил силы на
сомнения и поиски выхода и уродовал себя, пытаясь остаться самим собой; другой
я, отдавшись чужой воле, шагал, как робот, не различая добра и зла.
Я словно увидел его наяву - изможденного немолодого дикаря на больных
ногах, увитых синими венами. Морщины на его лице ломались и дергались в
страшном напряжении, и безобразные шрамы на лбу тряслись, как куски грязного
теста... Не единожды клейменный невежественный раб - мой коллективный предок?
Фундамент моего сознания? Мой спаситель в безвыходных положениях?
В его надрывном дыхании и стонах я слышу жажду Покоя. Он мечтает на ходу о
Покое. Цель всей его-моей жизни - только Мир и Покой... Она слоится, эта цель и
мечта, она разноцветна, она состоит не только из безделия и отдыха, но и еды, и
утех, из яркого солнца, пахучих трав и холодных ручьев, из трепетных молитв,
красивых вещей и дурманных видений.
Я истерически грежу о пище и женщинах и о безделии. Изо всех сил вспоминаю
красивую толстую женщину из недоступно высокого дома. У нее необъятные мягкие
бедра. Она любит меня почти так же сильно, как и того, кому принадлежит. Ее
добрые глаза похожи на материнские. Ее шершавые руки дают мне еду. Много еды.
Очень вкусной еды, украденной у господина...
Чей-то испуганный шепот вытаскивает меня из видений:
- Где Хаббарт? Его нет!
Все уже остановились, а я продолжаю идти. Мои руки и бесчувственное плечо
скользят по алюминиевой трубе, упираются в препятствие. И до меня доходит:
астматик пропал!
- Оглянулся - никого! - взволнованный шепот француза.
- Вот сволочь! - Билли выглядывал из капюшона, как из пещеры. - Неужели
бросил нас?
Монстр распорядился ставить бивак и разводить огонь, а сам, забрав оружие
из носилок, отправился изучать следы. Вдова старательно несла над ним зонтик.
Вернулись они быстро. Худое лицо монстра было сурово и возвышенно, вдова
же была похожа на побитую собачонку - вздрагивала при каждом звуке.
- Хаббарда унес тигр, - торжественно произнес монстр.
- Ка-ак тигр... - пролепетал Билли.
- Ничего же не было слышно... - с трудом проговорил Освальдо. - Ни
рычания, ни крика.
Монстр снизошел до объяснений:
- Обычное: тигр находит стадо свиней и следует за ним. Как проголодается,
хватает одну свинью, но без шума и без крови - чтобы не вспугнуть остальных. И
отбегает метров на двести. Свиньи успокаиваются и продолжают пастись. Когда
тигр опять проголодается, так же без шума и крови хватает вторую свинью. И так
- пока не сожрет все стадо. Потом идет искать других свиней.
- Вы хотите сказать... - Билли в ужасе вцепился в свои волосы. - Он
охотится на нас? Как на свиней?
- Теперь все люди для него свиньи, большое стадо свиней.
- И он опять кого-то схватит?!
- Свиньи ему хватает на два дня. А такой толстой свиньи, как ваш Хаббард,
ему хватит на все три.
- Вот почему ты поставил его в хвост... - потрясение пробормотал я.
- Я же гарантировал вам безопасность, господа? - монстр улыбался. - И
опять гарантирую. Вы еще не раз убедитесь, что мои гарантии научно выверены и
поэтому сверхнадежны.
- Но убитый вами... наш коллега, который шутил... Почему тигр не
удовлетворился им? - спросил Освальдо. - Ведь тело досталось ему?
- Тигры падалью брезгуют, когда есть живая пища.
Мы бездумно что-то делали под руководством испуганной вдовы, все наши
мысли были о людоеде, который где-то рядом раздирает труп несчастного Хаббарда.
Шумевшие под дождем заросли и подступающая ночь усугубляли мысли о людоедах. Но
вот появился кривобокий массивный навес из листьев, ветвей и пластиковой пленки
поверху. Раздраженно зашипел костерок, давясь смолистым крошевом. Мой древний
предок замурлыкал что-то в предвкушении Покоя, все заметно приободрились.
Древняя магия огня! Людоед, может быть, разглядывает нас из темноты, а мы
размягчились, особенно вдова. Она развешивала у огня всю свою одежду, сверкая
голыми ягодицами с чисто даньчжинский непосредственностью.
- Отгоняй искры, - сказала она французу. - Чтобы не прожгли.
- Позвольте, почему именно я? - вежливо поинтересовался он.
Ему никто не ответил, и он встал на защиту скромных нарядов вдовы с пучком
веток в руках.
Мне бы тоже просушить дождевик, портянки, набедренные ухищрения, но я,
пораженный благостной апатией, лежал на голой земле: наступи на меня слон - я
бы не поморщился. Но какая-то сторожевая мыслишка все еще копошилась, чего-то
выискивая.
Знаменитая рабская лень, заклейменная в веках! Я плавал в ее неге, я
упивался ею, пользуясь моментом. Но сторожевая мыслишка колола и колола,
покушаясь на мое блаженство. Что-то лениво сопротивлялось мыслишке, пытаясь
унять ее, насытив подходящей пищей: рабство - подневольный труд, а лень -
биологическая защита от него.
Нет, слишком просто. По-видимому, это верхний слой истины, огрубевший и
подсохший от соприкосновения с миром грубых истин. А что поглубже? Опять
подневольный... Вся жизнь моего многотысячелетнего предка была, оказывается,
подневольным трудом. Со стонами и проклятьями он тащился в неведомое, то
влекомый страстями, то подгоняемый чужой волей. Но ведь должно было быть что-то
неподневольное? Приятное, увлекательное, творческое?
А с другой стороны - даже свободный современный человек, достигший стадии
раскрепощенного творческого сознания, сколько времени он проводит в рутинном,
вынужденном, мучительном для него труде? И глину месит, и мусор вывозит, и с
бытом сражается, и в долг берет под любые проценты... Чем не подневольный
человек? Но никому в голову не придет назвать его так.
Но с моим любимым предком все наоборот. Для него даже свободный, без
принуждения труд на себя - подневольный труд. Он весь закутан в многочисленные
слои подневольности. Поэтому любой труд для него - мука. Он несусветный
бездельник. И здесь одной причиной ничего не объяснишь. Здесь целый пласт
причин-законов. Одно понятие: его лень соответствует принципу минимальных
затрат. Посмотрите на животных - на кошек, собак, змей, пауков... Удовлетворят
физиологические потребности - и полное безделие. И в людях это живет, -
например, четыре знаменитых позыва на сон в течение дня: это же биоритм на базе
предельной экономии, точнее - принципа минимальности энергетических затрат,
обеспечивающих максимум прибыли.
Так что, истинный раб - это оставшийся от животного мира инстинкт
предельной экономии? Отсюда и все его доминанты? Значит, называть его следует
как-то иначе? Например: "Индивидуум реликтовой психики", и аббревиатура термина
будет одинаковой почти на всех языках - и.р.п., ИРП, ИРП.
Или проще - доличность.
От беды убежишь в горы, от войны спрячешься в храме, а праздник достанет
везде, - говорят даньчжины. Все верно, крепкий характер у даньчжинских
праздников. Казалось бы, и траур, и с неба льет не переставая, но пришло время
праздновать окончание сезона дождей - и по улочкам чхубанга потекла процессия с
молитвами, музыкой и пением. Людей было мало, ведь почти все население ушло из
Тхэ, даже монахи низших ступеней совершенства, которые кормились в своих
прежних семьях.
Даньчжины слаженно пели о щедрости богов, посылающих влагу с небес. Среди
фигур, в некогда красочных, а теперь промокших одеяниях и масках легко
угадывались "герои" по характерной походке только что очищенных от "греха
потомства". Сквозь звуки пения и музыки то и дело прорывался усталый отрывистый
голос единств
...Поділитися у соцмережах
