Жанр: Фантастика
Маленький, большой или парламент фейри
...жордж вышел. Стоя с бижутерией в одной руке и кучкой мелочи в
другой, Оберон услышал, как Сильвия и Джордж столкнулись в холле и приветствовали
друг друга градом острот и поцелуев.
Глава четвертая
Случается, человек не может что-то
вспомнить, но он способен искать желаемое и
находить...
Поэтому некоторые для запоминания
используют место. Причина в том, что за одним
шагом быстро следует другой: например, от
молока человек переходит к белому цвету, от
белого к воздуху, а от воздуха к сырости; затем
приходит на ум осень, а - предположим - это
время года и требовалось вспомнить.
Аристотель. De anima* [О душе (лат.).]
Ариэл Хоксквилл, величайший маг нынешней мировой эпохи (и ровня, как она без
ложной скромности думала, великим магам так называемого прошлого, с которыми ей
время от времени случалось беседовать), не имела хрустального шара; обычную
астрологию она считала обманом, хотя пользовалась старой небесной картой; к
заклинаниям и геомантии относилась свысока и прибегала к ним только в крайних
случаях, спящих мертвецов не будила и тайн их не допытывала. Ее Великое Искусство -
и в другом она не нуждалась - было высочайшим из всех; ему не требовалось расхожих
инструментов: Книги, Волшебной Палочки, Слова. Практиковала она его (как в тот
дождливый зимний день, когда Оберон явился на Ветхозаветную Ферму) у очага, за чаем
с тостами, водрузив ноги на скамеечку. Помимо нутра ее черепа, необходимы были только
сосредоточенность и приятие невозможности - святые назвали бы его изумительным, а
шахматные мастера - труднодостижимым.
Искусство Памяти, в описании старинных авторов, является методом, при помощи
которого можно чрезвычайно, до неправдоподобных размеров, увеличить Природную
Память, с которой мы появляемся на свет. Мудрецы древности полагали, что лучше всего
запоминаются живые картинки, расположенные в строгой последовательности.
Соответственно, чтобы сконструировать чрезвычайно устойчивую Искусственную
Память, необходимо прежде всего (Квинтиллиан и другие ученые согласны в этом пункте,
хотя расходятся в других) выбрать Место: например, храм, или улицу с лавками и
дверьми, или внутренность дома, то есть любое четко организованное пространство.
Выбранное Место старательно запоминается, так что человек может мысленно
путешествовать по нему в любом направлении. Следующий шаг - создать живые
символы или картинки для вещей, которые требуется запомнить; чем они ярче, чем
больше поражают воображение, тем лучше - говорят знатоки. Для идеи Святотатства,
скажем, подойдет оскверненная монахиня, для Революции - бомбист, закутанный в
плащ. Эти символы располагают затем в различных уголках Места: в дверях, нишах,
двориках, окнах, чуланах и так далее. Остается мысленно обойти Место (в любом
порядке) и в каждом уголке взять Вещь, обозначающую Понятие, которое нужно
запомнить. Чем больше понятий хочешь запомнить, тем большим, разумеется, должно
быть вместилище памяти. Обычно реальные пространства в таких случаях уже не
подходят, они слишком просты и неудобны; используется выдуманное, сколь угодно
обширное и разнообразное. Освоившись, человек по желанию может пристроить к нему
флигели, привести архитектурные стили в соответствие тем предметам, которые хранятся
внутри. Систему можно модифицировать: обозначать сложными символами не Понятия, а
слова и даже буквы. К примеру, извлеченные из соответствующих ячеек ножовка, жернов
и крючок тотчас помогут вспомнить слово Бог. Процесс этот невероятно сложен и
утомителен, и с изобретением картотеки к нему прибегают крайне редко.
Искусство Памяти
Однако те, кто продолжал пользоваться этим старинным искусством, чем дольше
жили в своих воображаемых домах, тем больше находили в них странностей, а
современные его любители (вернее, любительница, поскольку в достаточной мере им
овладела она одна и ни с кем своим мастерством не делилась) усовершенствовали и даже
еще более усложнили индивидуальную систему смыслов.
Обнаружилось, к примеру, что символические фигуры с выразительным обликом
претерпевают, стоя в своих нишах и ожидая следующего вызова, легкие изменения. Так,
оскверненная монахиня, которая символизировала Святотатство, могла при новой встрече
явить в лице оттенок порочности, разорванная насильником одежда казалась как-то
намеренно распахнутой, и весь образ напоминал уже не о Святотатстве, а о Лицемерии -
по крайней мере, заимствовал некоторые черты последнего. Происходило превращение
памяти, причем превращение поучительное. Итак: по мере роста дома памяти в нем
образуются связи и возникают перспективы, не предусмотренные его строителем. Если он
без необходимости возводит новый флигель, тот так или иначе должен присоседиться к
первоначальному строению, и вот дверь, которая прежде вела в заросший травой сад,
внезапно распахивается под напором сквозняка, и перед озадаченным владельцем
предстает, так сказать, с изнанки обширная новая галерея, которую он только что густо
уставил воспоминаниями. Фасад ее смотрит не в ту сторону - что также поучительно; и,
кроме того, она может вести прямиком в ледник, куда владелец вынес в свое время
далекую зиму и раз навсегда о ней забыл.
Да, забыл. Еще одна странность дома памяти: как в любом другом доме, строитель и
жилец может терять в нем веши. Вы были уверены, что моток бечевки хранится либо в
ящике стола, с марками и скотчем, либо в холле, в чулане с молотком и проволокой, но ни
там, ни там вы его не находите. Когда имеешь дело с обычной или Природной Памятью,
такие вещи могут просто исчезнуть; вы не вспомните даже, что забыли о них.
Преимущество дома памяти состоит в том, что вы знаете: где-то они у вас хранятся.
Так и Ариэл Хоксквилл рылась на одном из самых древних чердаков своего дома
памяти в поисках каких-то оставленных там - как ей было известно - воспоминаний.
Она перечитывала ars memorativa* [Искусство памяти (лат.).] Джордано Бруно,
именуемую De umbris idearum* [О тенях идей (лат.).] - обширнейший трактат, где идет
речь о символах и знаках, которые используются в высших формах этого искусства. В
томе (первого издания) имелись заметки на полях, сделанные аккуратным почерком,
которые иногда разъясняли, но чаще ставили в тупик. На странице, где Бруно рассуждает
о классах символов, которые могут применяться для различных целей, комментатор
написал: "Как в картах возвращения Р. К. имеются Лица, Места, Предметы и т. д.,
каковые эмблемы или карты служат для памяти или предсказания судьбы, а также для
нахождения малых миров". "Р. К." здесь может означать как римско-католическую
церковь, так и - почему бы и нет? - розенкрейцеров. Однако в первую очередь будили
отдаленные отголоски в памяти "Лица, Места, Предметы", и звучали эти отголоски там
(подумала Хоксквилл), где в незапамятные времена она поместила свое далекое детство.
Осторожно, но все более нетерпеливо она пробиралась мимо всякой всячины: ее
собака Спарк, поездка в Рокауэй, первый поцелуй; заинтересовалась содержимым
сундуков и углубилась в бесполезные коридоры воспоминаний. В каком-то уголке
хранился разбитый коровий колокольчик, но зачем - Ариэл не имела понятия. Она на
пробу позвонила. Под знакомый звон ей вдруг пришел на ум ее дед (колокольчик,
разумеется, представлял именно его, поскольку он работал на ферме в Англии, пока не
переселился в огромный город, где не было коров). Она ясно видела его там, куда прежде
положила: в сломанном кресле под каминной полкой, где стояли пивные кружки в виде
толстяка, похожего на него. Ариэл покрутила колокольчик в руках, как дед обычно крутил
свою трубку.
- Не рассказывал ли ты мне как-то, - спросила она, - о картах с лицами, местами
и предметами?
- Возможно.
- В какой связи? Молчание.
- Ладно, тогда малые миры.
На чердаке, освещенном солнцем прошлого, сделалось светлее; Ариэл сидела у ног
деда в старой комнате.
- Единственный раз в жизни я нашел ценную вещь, - проговорил он, - и я отдал
ее за так глупой девчонке. Такие красивые, старинные карты - любой торговец выложил
бы за них двадцать шиллингов, будь уверена. Я нашел их в старом коттедже, который
сквайр собирался снести. А эта девчонка говорила, будто видела фейри, и пикси, и всякое
такое, и ее папаша тоже. Вайолет ее звали. И я попросил: "Тогда, если можешь, прочитай
на этих картах мое будущее". Она вроде как разложила карты - картинки на них
изображали лица, места и предметы - и со смехом сказала, что я умру на четвертом
этаже, одиноким холостяком. И карты, что я нашел, она мне не захотела вернуть.
Теперь понятно. Хоксквилл положила колокольчик обратно, на место, отведенное
воспоминаниям детства (рядом с засаленной колодой Стародевических карт,
относившейся к тому же году, - чтобы подчеркнуть их связь) и закрыла дверь комнаты.
Малые миры, думала она, глядя в исчерченное дождем окно гостиной. Находить
малые миры. Именно в такой связи эти карты и упоминались. Лица и места перекликались
с Искусством Памяти, где определяется место и создается в воображении живой человек,
который держит предмет-эмблему. И "возвращение Р. К.": если это значит "Брат Р. К."
розенкрейцеров, то карты можно отнести к расцвету увлечения розенкрейцерством, что -
(она отодвинула поднос с чаем и тостами и вытерла пальцы) - придает известный смысл
также и малым мирам. Тогдашнее тайное знание, о котором многие были наслышаны.
Атенор алхимиков, например, Философское Яйцо, внутри которого совершается
превращение исходного материала в золото, - разве это не микрокосм, не малый мир?
Когда в черных книгах говорится, что делание следует начать под знаком Водолея и
закончить под знаком Скорпиона, то речь идет о появлении этих знаков не на небе, а во
вселенной Яйца, имеющей форму мира и содержащей в себе мир. Делание было не чем
иным, как Творением мира; красный мужчина и белая женщина, когда они,
микроскопически-крохотные, появились в Яйце, представляли собой душу самого
Философа, как объект его мысли, которая сама была порождена его душой и так далее,
regressus ad infinitum* [Движение назад до бесконечности (лат.).], и к тому же в обоих
направлениях. И Искусство Памяти: не внесло ли это Искусство в ограниченный круг ее,
Хоксквилл, черепа громадные круги небес? А эта космическая машина внутри Хоксквилл
- не упорядочила ли она ее память, ее восприятие вещей подлунных, небесных и
бесконечных? Громоподобный хохот Бруно, когда он понял, что Коперник вывернул
вселенную наизнанку, - чем был вызван этот хохот? Не ликовал ли Бруно от того, что
подтвердилось его убеждение: Разум, находящийся в центре всего, содержит в себе все
вещи, центром которых он является? Если Земля, старый центр, вращается, согласно
новым правильным представлениям, где-то на полпути между центром и наружной
границей, а Солнце, ранее помещаемое между центром и наружной границей, ныне
сделалось центром, это значит, что в пояс звезд заброшен полуоборот, подобный
полуобороту ленты Мебиуса; но как же тогда обстоит дело со старой окружностью? Она
становится, строго говоря, непредставимой: Вселенную разносит взрывом в
бесконечность, в круг, центр которого, Разум, находится всюду, а окружность - нигде.
Лживое зеркало конечности разбито, смеялся Бруно, звездные чертоги превратились в
драгоценный браслет, лежащий на ладони.
Да, все это старая история. Ныне в школах (тех, где училась Хоксквилл) каждому
учащемуся известно, как велики малые миры. Если бы эти карты попали ей в руки, она
бы, конечно, в два счета определила, какие малые миры можно открыть с их помощью.
Хоксквилл почти не сомневалась в том, что уже успела эти миры посетить. Являлись ли
эти карты теми самыми, которые нашел и потерял ее дед? И их ли имел в виду Рассел
Айгенблик, когда говорил, что он есть в картах? Такое чудесное совпадение не казалось
Хоксквилл совсем уж невероятным; в ее вселенной не существовало случайностей. Но как
их найти и все это выяснить? Хоксквилл не видела к тому возможностей. Собственно, эта
темная аллея пока представлялась тупиковой, и Хоксквилл решила дальше по ней не
следовать. Айгенблик не принадлежал к католикам, а также к розенкрейцерам, каковые,
как всем известно, невидимы, а он - в чем бы ни заключалась его загадка - был, во
всяком случае, вполне доступен зрению. "Ну и черт с ним", - произнесла она про себя, и
тут же в дверь позвонили.
Хоксквилл взглянула на свои наручные часы. Каменная Дева все еще спала, хотя за
окном успело стемнеть. Хоксквилл пошла в холл, взяла со стойки для зонтиков тяжелую
трость и распахнула дверь.
Возникшая на пороге черная фигура, в пальто и широкополой шляпе, битая ветром и
дождем, заставила ее вздрогнуть.
- Служба доставки "Крылатый гонец", - произнес посетитель. - Привет, леди.
- Привет, Фред. Вы меня напугали. - В первый раз она поняла, что означает
несолидное слово "призрак". - Входите, входите.
С посетителя текло, поэтому он согласился пройти не дальше вестибюля. Роняя
капли, он стоял и ждал, пока Хоксквилл вынесет ему стаканчик виски.
- Темные деньки, - заметил он, принимая стакан.
- Святая Люсия. Самый темный день в году.
Фред усмехнулся, не сомневаясь в том, что хозяйка дома поняла: он имел в виду не
только погоду. Он одним глотком осушил стакан и вынул из пластиковой сумки толстый
конверт, предназначенный для Хоксквилл. Обратного адреса на нем не было. Хоксквилл
поставила подпись в книге.
- Не самая подходящая погода для работы, - проговорила она.
- Ни дождь, ни морось, ни снег, - сказал Фред, - и сова, хоть и в перьях,
продрогла.
- Не хотите ли задержаться на минутку? Камин растоплен.
- Если я задержусь на минутку, - Фред перенес тяжесть тела на правую ногу, -
то я задержусь на час, и ничего хорошего из этого не выйдет, - заключил он, перенося
тяжесть тела на левую ногу. Со шляпы его стекал ручеек. Фред выпрямился и с поклоном
удалился.
Когда Фред работал, а такое с ним случалось нечасто, более добросовестного
трудяги было не найти. Хоксквилл затворила за ним дверь (представляя его себе в виде
темного челнока, который скреплял стежками мокрый от дождя город) и вернулась в
гостиную.
В толстом конверте оказалась пачка крупных новеньких банкнот и короткая записка
на бумаге с эмблемой "Клуба охотников и рыболовов с Шумного моста": "Условленный
гонорар по делу Р. А. Вы уже пришли к заключению?" Подпись отсутствовала.
Хоксквилл уронила записку на открытый том Бруно, который перед этим изучала, и
по дороге к камину принялась подсчитывать свой внушительный и пока что не вполне
заслуженный гонорар, но тут в ее сознании блеснула некая мысль. Хоксквилл подошла к
столу, включила яркий свет и тщательно изучила заметку на полях книги, о которой она
раздумывала до появления записки из Клуба.
Курсив, как известно, читается легко. Однако некоторые заглавные буквы,
написанные размашисто, как бы в спешке, могли ввести в заблуждение. И вправду: при
близком рассмотрении слова "возвращение Р. К." превратились в "возвращение Р. А.".
Ну, куда, черт возьми, подевались эти карты, если их действительно не взял черт?
География
Старея, Нора Клауд казалась окружающим все более грузной и массивной. Ей самой
тоже чудилось, что она растет, хотя вес ее не увеличивался. Когда ее возраст приблизился
к трехзначному и она медленно передвигалась по Эджвуду с помощью двух тростей,
служивших опорой ее солидным годам, можно было подумать, что она горбится не от
слабости, а в попытке ловчее протиснуться в узкие коридоры.
Неторопливо переставляя свои четыре опоры, Нора Клауд спустилась в
многоугольную музыкальную комнату и подошла к круглому столу, где под медной
лампой с зеленым стеклянным абажуром лежала, ожидая ее, шкатулка, в ней мешочек, а в
нем карты. Софи, которая уже несколько лет обучалась у Клауд, ждала тоже. Под грохот
упавших тростей и щелканье коленных суставов Клауд опустилась в свое кресло. Зажгла
коричневую сигарету и положила поблизости, на блюдце, откуда потянулся витой лентой,
похожей на мысли, дым.
- Какой у нас вопрос?
- Как вчера, - отозвалась Софи. - Просто продолжаем.
- Вопроса нет. Хорошо.
Они вместе помолчали. Мигом немой молитвы назвал однажды этот ритуал Смоки
- определение, которое удивило и восхитило Клауд. Эти мгновения были посвящены
мыслям о вопросе или, как сегодня, об отсутствии вопроса.
Софи, прикрывшая глаза своей длинной нежной ладонью, думала не о вопросе. Она
думала о картах, непроницаемых в шкатулке и мешочке. Она не думала о них в
отдельности, об отдельных кусках бумаги - не могла думать, даже если бы захотела. Не
думала также о них как о понятиях, лицах, местах, предметах. Они представлялись ей в
единстве, чем-то вроде истории или интерьера, состоящим из времени и пространства,
длинным и огромным, но компактным; чем-то сочлененным, пространственным, вечно
разворачивающимся.
- Что ж, - произнесла Клауд мягко, но решительно. Ее рука в бурых пятнах
зависла над шкатулкой. - Не выложить ли мне Розу?
- Можно я? - попросила Софи.
Чтобы ей не помешать, Клауд отдернула руку, не успев коснуться шкатулки.
Подражая экономным жестам Клауд, ее хладнокровной внимательности, Софи выложила
Розу.
Шестерка кубков и четверка жезлов, Узел, Рыболов, туз кубков, Кузен, четверка
монет и дама монет. Роза вырастала на круглом столе с железной, но органической силой.
Если, как сегодня, вопроса не задавалось, речь шла о всегдашнем вопросе: ответом на
какой вопрос является эта Роза? Софи положила центральную карту.
- Снова Шут, - заметила Клауд.
- Противостоит Кузену.
- Да. Но чьему кузену? Его собственному или нашему?
Карта Шут в центре Розы несла на себе изображение бородатого мужчины в
доспехах, пересекающего ручей. Подобно Белому Рыцарю, он валился с лошади: головой
вниз и не сгибая ног. Лицо у него было доброе, и смотрел он не вниз, в неглубокий поток,
где ему предстояло оказаться, а на зрителя, как будто падал намеренно: развлекал публику
или, быть может, что-то демонстрировал - тяготение? В одной руке он держал раковину
гребешка, в другой - несколько связок сосисок.
Прежде чем интерпретировать падение (этому Клауд уже научила Софи), нужно
было решить, как истолковывать в данную минуту сами карты. "Ты можешь считать их
историей, и тогда тебе придется найти начало, середину и конец. Можешь рассматривать
их как фразу - тогда сделай грамматический разбор. Или как музыкальную пьесу, в
которой нужно найти основной тон и ключ. Они могут быть чем угодно, имеющим смысл
и составные части".
- Возможно, - сказала Клауд теперь, рассматривая Розу с Шутом в середине, -
что здесь мы имеем не историю и не интерьер, а Географию.
Софи спросила, что она имеет в виду, и Клауд призналась, что не уверена. Она
подперла щеку ладонью. Не карта или вид, а География. Софи, тоже опершись щекой о
ладонь, долго рассматривала свою Розу и недоумевала. География - думала она и
спрашивала себя, возможно ли, что здесь, что это, что... Но тут она закрыла глаза и на
мгновение отключила мысли: нет, сегодня без вопросов, пожалуйста, и без этого вопроса
тоже.
Пробуждения
Жизнь - во всяком случае, ее жизнь, решила Софи со временем - была похожа на
многоэтажное здание снов, какие она когда-то умела строить, где спящий, словно попав
под холодный душ, постепенно или внезапно начинает осознавать, что спал и видел сны,
что просто придумал бессмысленную задачу, мрачный отель, лестничный марш. Образы
удаляются, изодранные и нереальные, и он с облегчением пробуждается в собственной
постели (хотя последняя, по непонятным причинам, может оказаться на оживленной
улице или на водной глади), поднимается, зевая, и переживает странные приключения, но
затем (словно попав под холодный душ) пробуждается и начинает осознавать, что всегонавсего
заснул здесь, в этом пустынном месте (о, вспоминаю) или (о, понимаю) в этом
дворцовом вестибюле и пора уже вставать и браться за дела. И так далее, и так далее.
Приблизительно такого рода жизнь вела Софи.
Ей снилась Лайлак, и она была реальной и принадлежала Софи. Потом Софи
пробудилась, и Лайлак оказалась вовсе не Лайлак. Софи уверилась в этом, уверилась, что
случилось страшное (причину этого она не могла понять, как ни напрягала память и
воображение), что Лайлак теперь и не Лайлак и не ее дочь, а какое-то другое существо.
Этот сон - из разряда ужасных снов, в которых происходят жуткие и непоправимые
события и на душу ложится особый, неустранимый гнет, - продолжался почти два года.
По-настоящему он не завершился даже в ту ночь (ночь, о которой Софи и теперь,
двадцать лет спустя, вспоминала с содроганием и стоном), когда она, отчаявшись,
потихоньку ото всех отнесла подменыша к Джорджу Маусу, а потом: камин, раскаты,
огни, дождь, звезды, сирены.
Как бы то ни было, спала она или нет, Лайлак у нее не стало совсем. Следующий сон
был иного рода: Бесконечный Поиск, когда цель вечно отступает или меняется, едва к ней
приблизишься, и перед тобой встают новые задачи, которые не дают тебе покоя, хотя они
тоже неразрешимы. Именно тогда она обратилась за ответом к Клауд и ее картам; она
хотела знать не только Почему, но и Как. На вопрос Кто, как Софи казалось, она знала
ответ, но не знала Где. И главный вопрос: увидит ли она когда-нибудь, получит ли
обратно свою настоящую дочь и Когда? Клауд, как ни старалась, не могла дать ясного
ответа на эти вопросы, но полагала все же, что его можно извлечь из карт и их сочетаний,
поэтому Софи сама взялась изучать гаданье. Она чувствовала, что сможет больше, чем
Клауд, потому что желает сильнее. Но ответ не давался, и вскоре Софи оставила попытки
и вернулась в постель.
Однако жизнь состоит из пробуждений - неожиданных и удивительных.
Двенадцать лет назад, в ноябре, она задремала (почему был выбран этот день? и этот
сон?), а потом пробудилась. От сна-с-закрытыми-глазами, сна-с-натянутым-по-самыйподбородок
одеялом, сна-на-подушке она пробудилась окончательно. Словно кто-то, пока
она спала, похитил ее способность спать и, спасаясь от больших снов, находить
прибежище в малых. Ошеломленной и потерянной Софи пришлось смотреть сон о том,
что она бодрствует, и вокруг целый мир, и с этим нужно что-то делать. И только после
этого, поскольку бессонный разум требовал себе Занятия, любого Занятия, она (не
задаваясь трудными вопросами, не задаваясь вообще никакими вопросами) принялась за
изучение карт. Принялась с азов, во всем слушаясь Клауд.
И все же, хотя мы вновь и вновь пробуждаемся, хотя пробуждениям со словами "о,
понимаю" не видно конца (Софи знала это и была терпелива), все же в очередном нашем
сне содержатся все прочие, от которых мы успели пробудиться. Первый трудный вопрос
Софи к картам, строго говоря, не заглох, оставшись без ответа, а трансформировался в
вопросы о вопросе. Он разветвился и укоренился, как дерево, усеянное почками вопросов,
и в один прекрасный день все эти вопросы соединились в один: что это за дерево? Пока
Софи училась, пока перемещала, тасовала и выкладывала геометрическими фигурами
говорящие карты, засаленные, с оборванными уголками, этот вопрос все больше
интересовал ее и притягивал, пока не поглотил полностью. Что это за дерево? А у его
основания, среди корней, под ветвями, покоился потерянный спящий ребенок, поиски
которого до сих пор не дали результата и со временем становились все более
безнадежными.
Обратного хода нет
Шестерка кубков и четверка жезлов, Узел, Рыболов. Перевернутая дама монет.
Кузен: противостояние Шуту в середине колоды. География: не карта, не вид, а
География. Софи созерцала эту головоломку, переводила взгляд с одного ее фрагмента на
другой, всматривалась внимательно, но не уходила в нее с головой, настораживалась,
когда в бессвязном бормотании карт слышались отголоски разборчивой речи, и вновь
расслаблялась. И тут...
- О, - произнесла Софи и повторила: - О, - словно неожиданно услышала
плохую новость. Клауд вопросительно подняла ресницы: лицо Софи было бледным и
взволнованным, в широко раскрытых глазах читалось удивление и жалость - жалость к
ней, Клауд. Клауд перевела взгляд на Географию. Да, в мгновение ока География сжалась,
наподобие графических иллюзий: ваза сложного рисунка вдруг превращается в два
обращенных друг к другу лица. Клауд были знакомы подобные причуды, как и подобные
послания, а Софи, очевидно, нет.
- Ага. - Голос Клауд прозвучал мягко, а улыбка, как она надеялась, выглядела
ободряюще. - Прежде ты такого не видела?
- Нет. - Это было одновременно ответом на вопрос и отторжением вести, которая
читалась в рисунке карт, танцующих гавот. - Нет.
- А я видела. - Клауд тронула ладонь Софи. - Думаю, остальным незачем об
этом знать, да? Пока что. - По щекам Софи медленно потекли слезы, но Клауд предпочла
этого не заметить. - Трудно, очень трудно иметь дело с тайнами будущего. - Она
говорила об этом как о мелкой неприятности, но на самом деле единственным надежным
способом доносила до Софи последний, самый важный урок чтения карт. - Иногда очень
не хочется их читать. Но раз уж узнала, обратного хода нет; из головы уже не выбросишь.
Ну ладно. За дело. Тебе еще очень многому нужно научиться.
- Ох, тетя Клауд.
- Не обратиться ли нам к нашей Географии? - Клауд взяла сигарету, благодарно, с
наслаждением затянулась и выдохнула дым.
Медленно копившийся осадок времен
Бочком огибая мебель, Клауд вышла из комнаты, спустилась на три марша лестницы
(стук палки позволял угадать, идет она по деревянной или каменной поверхности) и
пробралась через путаницу воображаемой гостиной, где жили призрачной жизнью
колеблемые сквозняком шпалеры на стене. Потом лестница вверх.
Отец говорил ей, что лестниц в Эджвуде триста шестьдесят пять. Левая трость,
правая нога, правая трость, левая нога. Имелись также семь труб, пятьдесят две двери,
четыре этажа и двенадцать... двенадцать чего? Чего-то должно быть двенадцать, это число
он обойти не мог. Правая трость, левая нога, и лестничная площадка, где через
стрельчатое окно лился на темное дерево жемчужный зимний свет. Смоки видел однажды
в магазине объявление о продаже внутриквартирного лифта, чтобы подни
...Поділитися у соцмережах
