Жанр: Фантастика
Маленький, большой или парламент фейри
...думала: "Что это? Что?", ее бабушка, мать, двоюродные братья и сестры
видели сны - не о ней, но о ком-то ином, похожем, жившем в другом месте. Когда со
спины аиста она увидела дом целиком и тотчас его узнала, у нее вырвался смех: словно
при игре в жмурки у нее сняли с глаз повязку и оказалось, что таинственные черты и
непонятная одежда, которые она осязала, принадлежат кому-то хорошо знакомому и тот
ей улыбается.
По мере приближения дом делался все меньше. Он съеживался, будто отступал.
Если это будет продолжаться, подумала Лайлак, то когда мы подлетим вплотную к окнам,
я смогу заглянуть туда только одним глазом, и как же удивятся обитатели дома, заметив
нас, грозовой тучей заслонивших им свет!
- Ну да, - произнесла миссис Андерхилл, - если он останется таким же, но он не
останется, и они увидят - а вернее, думаю, не увидят - всего лишь аиста, женщину и
ребенка размером с комара, а то и меньше, и не обратят на нас ни малейшего внимания.
- Никак не могу себе это представить, - проговорила под ними аистиха.
- Я тоже, - со смехом подхватила Лайлак.
- Неважно, - отозвалась миссис Андерхилл. - Глядите, как я гляжу, и этого
достаточно.
Она не успела еще замолкнуть, как перед глазами Лайлак все поплыло, но затем
выправилось. Перед путешественниками воздвигся огромный дом, каким и положено
быть дому по сравнению с аистом (правда, сама Лайлак, заодно с миссис Андерхилл,
сделалась маленькой - еще одна странность, о которой Лайлак нельзя было спрашивать).
Они спускались на Эджвуд, его круглые и квадратные башни выскакивали, как грибы
навстречу дождю, и отступали вниз в изящном поклоне; плавно менялся также
перспективный вид стен, заросших травой аллей, крытых въездных ворот, флигелей с
гонтовыми крышами - соответственно геометрии каждого объекта.
Повинуясь жезлу миссис Андерхилл, аистиха наклонила крылья и, как самолетистребитель,
резко спланировала вправо. Дом менял облик: стиль королевы Анны,
французская готика, американский, но Лайлак этого не замечала; у нее перехватило
дыхание. Пока аистиха маневрировала, подпорки и углы дома склонялись и
выпрямлялись, взлетали свесы крыши. Девочка закрыла глаза и плотнее обхватила птицу.
Когда маневр завершился, Лайлак подняла веки и увидела, что аистиха залетела в тень
дома и кружит, готовясь сесть на каменный бельведер, выступающий из самого поосеннему
мрачного фасада.
- Смотрите, - сказала миссис Андерхилл, когда птица сложила крылья. Ее жезл,
как узловатый палец, указывал на узкое стрельчатое окно с раскрытыми створками, под
углом к тому месту, где они стояли. - Софи спит.
Лайлак были видны рассыпавшиеся по подушке волосы матери, очень похожие на ее
собственные, и нос, который выглядывал из-под покрывала. Спит... Воспитание Лайлак
приучило ее к удовольствиям (и к целеустремленности, хотя она об этом не знала), а не к
привязанностям; слезы могли выступить на ее ясных глазах по причине дождливых дней,
но больше всего волновали ее юную душу чудеса, а не любовь. Поэтому за долгое время,
пока Лайлак разглядывала в неясном свете свою спящую мать, ее посетили, одно за
другим, чувства, которым она не знала названия. Чудо дождливого дня. Нередко,
выслушивая сопровождавшийся смехом рассказ, как она во сне держалась за материнские
волосы и без ножниц ее было не освободить, Лайлак отвечала тоже улыбкой. Теперь она
пыталась представить себе, каково лежать рядом с этой женщиной, под одеялом, держа ее
за волосы, щекой к щеке, и спать.
- Мы можем подобраться к ней поближе? - спросила она.
- Не знаю, - хмыкнула миссис Андерхилл.
- Если мы такие маленькие, как вы говорили, - вмешалась аистиха, - то почему
нет?
- Почему нет? Ну что ж, попытаемся.
Они слетели с бельведера вниз; аистиха несла свой груз, старательно работая
крыльями, вытянув шею и перебирая лапами. Оконная рама перед ними росла, словно бы
они к ней приближались, но приближаться они начали отнюдь не сразу. Потом миссис
Андерхилл сказала "Ну вот", и они, описав головокружительную дугу, устремились через
открытое окно в спальню Софи. Случайный наблюдатель (если бы таковой присутствовал
в комнате) решил бы, что размером они не превышают птичку, сложенную из ладоней.
- Как это получается? - поинтересовалась Лайлак.
- Не спрашивай. Такое возможно только здесь. - Пока они огибали кроватный
столбик, миссис Андерхилл добавила: - Тем и необычен этот дом, так ведь?
Разрумянившаяся щека Софи была холмом, открытый рот - пещерой, золотистые
локоны топорщились надо лбом, как лес. Звук ее дыхания, медленный и низкий, был
сравним с шумами, какие слышатся днем за окошком. В головах постели аистиха
притормозила и пошла на снижение, намереваясь сесть на лоскутное одеяло, похожее на
распаханное поле.
- Что, если она проснется? - спросила Лайлак.
- Не смей! - выкрикнула миссис Андерхилл, но слишком поздно: Лайлак
выпустила из рук ее плащ и под влиянием чувства вроде того, что толкает на озорство, но
куда более сильного, схватила на лету золотую вьющуюся прядь, размером с канат, и
дернула. От толчка путешественники едва не свалились; миссис Андерхилл замахала
жезлом, аистиха с криком сбросила скорость. Путешественники снова сделали круг над
головой Софи; Лайлак не выпускала волосы из рук.
- Проснись! - завопила она.
- Безобразница! Ужас! - охала миссис Андерхилл.
Аистиха вновь крикнула.
- Проснись! - Лайлак поднесла ко рту сложенную рупором ладонь.
- Прочь! - скомандовала миссис Андерхилл, аистиха, мощно забив крыльями,
направилась к окну, и Лайлак, чтобы не соскользнуть с ее спины, пришлось разжать руку.
Длинный, как буксирный трос, волос, оторвавшись, остался у нее в пальцах. Взвизгивая от
страха и восторга, дрожа с головы до ног, Лайлак успела заметить, как вздыбилось
покрывало. За окном, подобно рывком раскрывшейся почке и с таким же шорохом, троица
выросла до размера обычной птицы и быстро взмыла к верхушкам труб. Волос,
похищенный Лайлак (теперь он был три дюйма длиной и так тонок, что не удержался в ее
пальцах), сверкая, стал падать.
- Что такое? - произнесла Софи и села. Потом, уже медленней, снова опустилась
на подушки, но не смежила веки. Неужели она оставила окно открытым? Край занавески
отчаянно колыхался снаружи. Холод пробирал до мозга костей. О чем был сон? Снилась
прабабка (умершая, когда Софи было четыре года). Спальня, полная красивых вещей -
щеток, оправленных в серебро, черепаховых гребней, музыкальных шкатулок. Глянцевая
фарфоровая статуэтка, птица с голой девочкой и старухой на спине. Большой шар из
голубого стекла, тонкий, как мыльный пузырь. Не трогай, дитя, - приглушенный, как у
мертвеца, голос из кроватного покрывала с кружевами цвета слоновой кости. Да
осторожней же! И вся комната, все, что есть вокруг, искривленное и поголубевшее, - в
шаре; странное, яркое, объединенное принадлежностью к сфере - внутри шара.
Осторожней, дитя, - хныкающий голос. И шар ускользает из ее рук и медленно, как
мыльный пузырь, падает на паркет.
Софи потерла себе щеки. Недоуменно сунула ноги в шлепанцы. (Разлетается,
ударившись об пол, без единого звука - только прабабкин голос произносит: "Ох, дитя,
какая потеря".) Она запускает пальцы себе в волосы, невероятно спутанные -
эльфийский колтун, называла их Мамди. Голубой стеклянный шар разбивается вдребезги;
но что происходило прежде? Это уже исчезло из ее памяти.
- Ладно, - проговорила она, зевнула и выпрямилась.
Софи пробудилась.
Это судьба
Пока аистиха удалялась от Эджвуда, миссис Андерхилл взяла себя в руки.
- Стой, стой, - проговорила она мягко. - Мы причинили вред.
Лайлак, сидя за ней, прикусила язык.
- Мне бы не хотелось, - произнесла аистиха, прекратив яростно бить крыльями,
- чтобы в этом хоть отчасти обвинили меня.
- О вине речь не идет.
- Если последуют наказания...
- Никаких наказаний. Твоему длинному красному клюву ничто не грозит.
Аистиха замолкла. Лайлак подумала, что ей следовало бы добровольно взять на себя
вину, в чем бы она ни заключалась, и успокоить птицу, но промолчала. Она прижалась
щекой к грубому плащу миссис Андерхилл, преисполнившись снова чуда дождливого
дня.
- Все, что мне нужно, это провести еще век в этом облике, - пробормотала
аистиха.
- Довольно, - оборвала ее миссис Андерхилл. - Не исключено, что все обернется
к лучшему. Собственно, как может быть иначе? А теперь, - она легонько стукнула птицу
жезлом, - нам еще многое нужно повидать, не будем терять время. - Аистиха сделала
вираж, обратившись спиной к многообразию крыш. - Еще круг над домом и парком, -
добавила миссис Андерхилл, - и прочь.
Когда они медленно взмывали над беспорядочным горным пейзажем крыш,
открылось круглое оконце в барабане под маленьким куполом (особенно причудливым),
оттуда выглянуло круглое личико и бросило взгляд вниз, потом вверх. Лайлак, хотя
никогда раньше не видела его настоящего лица, узнала Оберона, но тот ее не заметил.
- Оберон, - произнесла она, не для того, чтобы привлечь его внимание (она
решила больше не озорничать), а просто называя его имя.
- Пол Прай, - произнесла птица, так как именно из этого окошка Док следил
обычно за нею и ее птенцами, когда она свила здесь гнездо. Ну ладно, все это в прошлом!
Круглое окно захлопнулось.
За домом миссис Андерхилл указала на длинноногую Тейси. Когда она сворачивала
за угол дома, из-под изношенных шин ее велосипеда полетел гравий. Тейси направлялась
к нормандскому фермерскому домику, некогда ухоженному и нарядному; на своем веку
он успел побывать конюшней, затем гаражом, где дремал в темноте старый деревянный
автомобиль-фургон, а теперь вмещал к тому же сундуки Бамбама, Джейн Доу и их
многочисленных отпрысков. Тейси уронила велосипед на землю у задних дверей (Лайлак
воспринимала ее сверху как составную фигурку, внезапно распавшуюся на две части), и
аистиха, хлопая крыльями, взмыла над парком. Там брели по тропинке Лили и Люси,
держась за руки и напевая. Тихий отзвук достигал ушей Лайлак. Тропинка пересекалась с
другой, окаймленной живой изгородью; с нее уже облетели листья, и путаница ветвей, с
застрявшими там сухими листьями и птичьими гнездами, напоминала шевелюру безумца.
Там слонялась с граблями в руках Дейли Элис, разглядывая изгородь, где заметила,
вероятно, птичку или зверька. Когда путешественники еще немного набрали высоту,
Лайлак обнаружила вдали на той же тропе Смоки: под мышкой он держал книги, взгляд
упер в землю.
- Это... - начала девочка.
- Да, - кивнула миссис Андерхилл.
- Мой отец?
- Ну, во всяком случае, один из них. - Миссис Андерхилл направила аистиху туда.
- Но веди себя как следует, без шалостей.
Как же чудно выглядят люди, если рассматривать сверху: в центре голова, похожая
на яйцо, сзади торчит левая нога, спереди правая, а потом наоборот. Смоки и Элис
наконец заметили друг друга, и Элис махнула рукой. Рука тоже высунулась из головы,
словно ухо. Аистиха нырнула вниз, и встретившиеся фигурки сделались больше похожи
на людей.
- Как делишки? - спросила Элис, придерживая грабли под мышкой, словно
дробовик, и засовывая руки в карманы джинсовой куртки.
- Отлично, - отозвался Смоки. - Гранта Стоуна опять вырвало.
- Не в помещении?
- Снаружи, слава тебе господи. Удивительно, как это отрезвляет. На минуту.
Наглядный урок.
- Который говорит...
- О том, что слопать дюжину зефиров на пути в школу - это не здорово? Не знаю.
Муки, наследье плоти. Смертная природа человека. Я делаю мрачное лицо и говорю:
"Думаю, теперь мы можем продолжить".
Элис рассмеялась и резко обернулась влево, где ей почудилось что-то движущееся:
то ли птица в отдалении, то ли последняя муха вблизи. Она ничего не увидела. И не
услышала миссис Андерхилл, которая, не сводя с нее ласкового взгляда, произнесла:
- Благослови тебя Бог, дорогая, не забывай о времени.
Но по дороге домой Элис не проронила ни слова, а также пропускала мимо ушей
рассказы Смоки о школе; ее поглотило ощущение, уже знакомое, что земля, при всей
своей невероятной тяжести, вращается лишь потому, что она по ней ступает, как бы
продвигая "бегущую дорожку". Странно. У самого дома ей попался на глаза Оберон,
который улепетывал словно от погони. Он заметил родителей, но ничего не сказал и исчез
за углом. Из верхнего окошка донеслось имя Элис: Софи стояла у своего створчатого
окна. "Да?" - отозвалась Элис, но Софи промолчала, только бросила вниз изумленный
взгляд, будто не виделась с ними несколько лет, а не какой-нибудь час-другой.
Аистиха проскользнула над Садом, Обнесенным Стеной, а потом, сложив крылья,
пронеслась, едва не касаясь земли, вдоль аллеи сфинксов, которые выглядели совершенно
безликими и еще более молчаливыми, чем обычно. Впереди, тем же путем, бежал Оберон.
На нем были две фланелевые рубашки (одна вроде куртки), едва на нем сходившиеся (он
рос не по дням, а по часам), но все же с застегнутыми манжетами; длинная голова
качалась на тощей шее, ступни слегка косолапили. Немного пробежав, он переходил на
шаг, потом снова пускался бегом и все время бормотал что-то себе под нос.
- Тот еще принц, - вполголоса проговорила миссис Андерхилл, когда поравнялась
с ним. - Здесь невпроворот работы. - Она покачала головой. Услышав за спиной шум
крыльев взмывшего вверх аиста, Оберон пригнулся и на ходу повернул голову, но птицы
не увидел. - Это судьба, - произнесла миссис Андерхилл. - Прочь!
Пока троица поднималась в небо, Лайлак наблюдала, как Оберон делается все
меньше. Невзирая на строгие запреты миссис Андерхилл, Лайлак, пока росла, долгие дни
и ночи проводила в одиночестве. Сама миссис Андерхилл была занята по горло, и за
Лайлак следили прислужники - во время, свободное от собственных игр, непонятных и
недоступных для человеческого ребенка, толстого, неповоротливого и глупого. Им,
конечно, досталось на орехи, когда Лайлак забрела в залы и рощи, где ей пока было рано
появляться (и брошенным камнем заставила встрепенуться своего прадеда, застав его в
меланхолическом одиночестве), но поделать миссис Андерхилл ничего не могла,
пробормотала только: "Всякий опыт пойдет ей на пользу" - и отбыла в другие города и
веси, где требовалось ее присутствие. Но имелся у Лайлак один товарищ по играм,
который был всегда под рукой, без спору повиновался, никогда не скучал и не злился
(другим случалось быть не только злыми, но и жестокими) и во всем мыслил с ней
одинаково. То, что он был воображаемым ("С кем это вечно разговаривает ребенок? -
спрашивал мистер Вудз, скрещивая свои длинные руки. - И почему не дает мне сесть на
мой собственный стул?"), не отличало его от прочих спутников странного детства Лайлак;
то, что он однажды под каким-то предлогом ушел и не вернулся, не очень ее удивило; и
лишь теперь, наблюдая, как мальчик вприпрыжку бежал за какой-то срочной надобностью
к летнему домику в виде замка, она задалась вопросом, где был этот настоящий Оберон
(не очень похожий на ее Оберона, но тот же), пока она подрастала. Открывая дверь
Летнего Домика, он казался совсем маленьким. Словно подозревая, что его преследуют,
он обернулся; миссис Андерхилл крикнула: "Прочь!" Летний Домик нырнул вниз,
показывая заплатанную крышу, похожую на голову с тонзурой, а троица была уже высоко
и набирала скорость.
Тайный агент
В Летнем Домике Оберон, не успев еще сесть за стол, развинтил на ходу авторучку
(правда, он плотно закрыл и запер на крючок дверь). Он вынул из ящика стола книжечку
из искусственной кожи с замочком - дневник за пять лет, но не нынешний, а старый,
открыл его миниатюрным ключиком, который извлек из кармана, быстро отыскал
незаполненную страницу за давний мартовский день и написал: "А все-таки она
вертится".
Оберон имел в виду старую модель планетарной системы на самом верхнем этаже -
он выглядывал оттуда в круглое окошко, когда мимо пролетала аистиха с Лайлак и миссис
Андерхилл. Все убеждали его, что механизм древней модели проржавел и уже многие
годы не работает. Оберон и сам потрогал колесики и рычаги и не смог стронуть их с
места. И все же модель двигалась: вначале ему только показалось, что планеты, солнце и
луна за время его отсутствия поменяли положение, а затем эта идея выдержала строгую
проверку. Модель двигалась: он в этом не сомневался. Или почти не сомневался.
Почему близкие его обманывали - в данный момент Оберона не заботило. Ему
хотелось только утереть им нос: добыть доказательства, что модель движется, а также (это
было значительно труднее, но истина становилась все более очевидной), что они все знали
об этом, но намеренно скрывали от него.
Просмотрев запись и пожалев, что не может написать больше, Оберон повернул в
замочке ключ и спрятал дневник в ящик. А теперь, какой бы задать вопрос, какое бы
случайное замечание обронить за обедом, чтобы кто-нибудь невзначай признался? И кто
это будет? Двоюродная бабушка? Нет, она слишком поднаторела в обмане, ей ничего не
стоит изобразить изумление. А может, мать или отец - хотя по временам Оберону
казалось, что отец имел к заговору не больше отношения, чем он сам. Пока передается по
кругу блюдо с картофельным пюре, можно было бы заметить: "Медленно, но верно, как
планеты в старой модели", - и посмотреть, какие у них сделаются лица... Нет, это будет
чересчур в лоб. Он задумался о том, что подадут к ужину.
В Летнем Домике почти ничто не изменилось с тех пор, как здесь жил и умер тезка
Оберона. Никому было невдомек, что делать с коробками и папками, где хранились
снимки, да никому и не хотелось нарушать столь тщательный на вид порядок. Так что все
оставили пока по-прежнему, только починили текшую крышу и запечатали окна.
Временами кому-нибудь - чаще Доку или Клауд - вспоминался домик и хранившееся
там прошлое, но тревожить его они не стали, и когда тут устроился Оберон, все молча с
этим согласились. Нынче это был штаб, где имелось все, что требовалось Оберону для
исследований: увеличительное стекло (собственность старшего Оберона), складная
рулетка и портновский сантиметр, последнее издание "Архитектуры загородных домов" и
дневник, где были записаны его выводы. Оставались здесь и фотографии, которые
Оберон-младший еще не начал просматривать; фотографии, которым, как в случае со
старшим Обероном, было назначено стать последним звеном в изучении огромного
множества двусмысленных свидетельств.
Но уверенности относительно модели планетарной системы у него не было до сих
пор, а хитрости с веревочками и карандашными отметками допускали разное толкование.
Глухая аллея, с таким же рядом молчаливых сфинксов, как другие, по которым ему
случалось ходить. Оберон больше не отклонял назад старый стул и не жевал ожесточенно
кончик ручки. Спускался вечер. Только в этом месяце вечера бывают такими гнетущими,
хотя девятилетнему мальчику не приходило в голову связывать "гнетущие ощущения" с
датой и временем суток, да и слов таких он не употреблял. Он чувствовал одно: работа
тайного агента - не сахар, нелегко маскироваться под члена собственной семьи и
втираться к ней в доверие, не задавать вопросов (этим он бы сразу себя выдал), а
прикидываться, будто посвящен во все тайны, а потому не имеет смысла что-либо от него
скрывать.
Раздалось воронье карканье и стало удаляться в сторону леса. Странно искаженный
голос позвал Оберона к обеду. Слушая растянутые, меланхолические гласные своего
имени, он чувствовал одновременно и печаль, и голод.
Терпение лопнуло
Лайлак наблюдала закат где-то еще.
- Великолепно! - сказала миссис Андерхилл. - И пугающе. Смотришь - и
сердце вот-вот выпрыгнет из груди, правда?
- Но ведь все это сделано из облаков, - отозвалась Лайлак.
- Молчи, дорогая. Кое-кто может обидеться.
Вернее, все это было сделано из заката: тысяча полосатых палаток, вокруг вьется
дым от оранжевых костров, полощутся знамена, тоже цветов заката; сверкнут оружием и
отступят на задний план черные силуэты кавалеристов или пехотинцев; яркие мундиры
офицеров, по приказу которых солдаты втаскивают темно-серые орудия на горящие
багрянцем баррикады, - обширный военный лагерь. А может, большая флотилия
вооруженных галеонов под парусами?
- Тысяча лет, - мрачно произнесла миссис Андерхилл. - Поражения,
отступления, арьергардные бои. Больше этого не будет. Скоро... - С узловатым жезлом
под мышкой она напоминала полководца; ее длинный подбородок был вскинут. -
Видишь? Вот! Разве он не храбрец?
По корме расхаживал (или обходил брустверы) человек, обремененный тяжелым
грузом оружия и ответственности; ветер играл его седыми и длинными, почти до самых
пят, бакенбардами. Главнокомандующий всем этим. В руке он держал жезл; закатная
картина как раз переменилась, и кончик жезла загорелся огнем. Генералиссимус указал
было вперед, туда, где зияли бы жерла орудий, если бы орудия были настоящими, но
передумал. Он опустил жезл, и тот погас. А генералиссимус извлек из-за широкого пояса
карту, развернул ее, потом сложил, спрятал и снова стал расхаживать туда-сюда тяжелой
походкой.
- Жребий брошен, - пояснила миссис Андерхилл. - Больше ни шагу назад.
Терпение лопнуло.
- Если вы не против, - еле слышный голос аистихи прерывался затрудненным
дыханием, - спустимся немного: высота для меня слишком велика.
- Прости, - встрепенулась миссис Андерхилл. - Все, мы готовы.
- Аисты, - выдохнула аистиха, - пролетев приблизительно лигу, должны
садиться.
- Только не здесь, - вмешалась Лайлак, - а то провалишься.
- Тогда вниз, - скомандовала миссис Андерхилл.
Со вздохом облегчения аистиха сложила свои короткие крылья и начала спускаться.
Генералиссимус, опираясь руками о планшир судна (или это был бельведер?), устремил
вперед орлиный взгляд, но не заметил миссис Андерхилл, которая по дороге одарила его
бравым приветствием.
- Прекрасно, - сказала она, - Храбрей, каких мало, зрелище хоть куда.
- Ненастоящее, - отозвалась Лайлак. Пока они спускались, картина вновь
преобразилась во что-то менее воинственное.
Черт побери эту девчонку, обозлилась про себя миссис Андерхилл. На вид совсем
настоящее, не отличишь... Ну ладно. Возможно, им не стоило вверять все этому принцу:
он слишком стар. Но так уж обстоят дела, думала она, мы все стары, слишком стары. Быть
может, они слишком долго ждали, были чересчур долготерпеливы, слишком много их
отступило от последнего фарлонга? Ей оставалось только надеяться, что когда время
наконец придет, орудия старого дурня не промахнутся, по крайней мере, ободрят друзей и
хоть мимолетно напугают тех, в кого целили.
Стары, слишком стары. Впервые она чувствовала, что сомневается в результате
всего этого - а ведь он не может, никак не может быть сомнительным. Ладно, скоро это
кончится. Разве этот день, этот самый вечер не станет началом заключительного ночного
бдения, заключительной стражи, за которой наконец последует объединение сил?
- Вот оно путешествие, которое я тебе обещала. - Миссис Андерхилл обернулась
к Лайлак. - А теперь...
- Ну, - надула губы Лайлак.
- Без капризов...
- Ну-у-у...
- Нам пора спать.
Недовольная протяжная нота удивительным образом преобразилась в глотке Лайлак
в нечто иное - подкравшееся, как призрак, и заставившее ее внезапно открыть рот. Рот
распахивался все шире и шире - она не представляла себе, что он на такое способен, -
глаза закрывались и слезились, легкие сами по себе втягивали воздух, делая долгие вдохи.
Затем, так же внезапно, призрак пропал, позволив челюстям расслабиться, а груди -
выпустить воздух.
Недоумевая, девочка моргнула и чмокнула губами.
- Спать хочется, - пояснила миссис Андерхилл.
Ибо только что Лайлак впервые в жизни зевнула. За первым зевком быстро
последовал второй. Она прижалась щекой к шершавому плащу миссис Андерхилл и,
забыв как-то о нежелании спать, закрыла глаза.
Явление сокрытых
Совсем маленьким Оберон начал собирать почтовые марки. Бывая вместе с Доком
на почте в Медоубруке, он от нечего делать рассматривал вскользь содержимое корзинок
для бумаг и наткнулся на сокровище: два конверта из мест настолько далеких, что это
казалось фантастикой, и притом, несмотря на проделанный громадный путь, удивительно
свежие и хрустящие.
Увлечение вскоре перешло в страсть - как у Лили с птичьими гнездами. Если ктото
отправлялся на почту, Оберон просился поехать с ним; он завладевал письмами,
адресованными друзьям; его зачаровывали названия отдаленных штатов, начинавшиеся на
"I", незнакомых городов, а еще больше - надписи на совсем уж редких заморских
конвертах.
Однажды Джой Флауэрз, у которой внучка уже год жила за границей, подарила ему
пухлый коричневый мешок, набитый письмами со всех концов мира. Трудно было найти
на карте место, которое бы не значилось на тонкой голубой бумаге, склеенной в конверт.
Встречались письма столь экзотические, что надписи на них были сделаны незнакомым
алфавитом. Коллекция разом сделалась полной, удовольствие сошло на нет. Почта в
Медоубруке не могла уже принести никаких открытий. Больше он никогда не
рассматривал свои марки.
То же произошло и с фотографиями старого Оберона, когда юный Оберон
обнаружил, что это не просто хроника долгой жизни большого семейства. Начав с
последней - безбородого Смоки в белом костюме рядом с ванночкой для птиц (ее
держали гномы, до сих пор стоявшие у двери Летнего Домика), он окинул наудачу беглым
взглядом, потом с любопытством рассортировал и, наконец, жадно просмотрел тысячи
больших и маленьких снимков. Его распирало от восторженного ужаса (вот, вот она
тайна, явление на свет сокрытых; каждая фотография стоит тысячи слов), и он целую
неделю едва разговаривал с домашними - из страха проболтаться о том, что он узнал
или, скорее, что ему (как он думал) вот-вот откроется.
Ибо, в конечном счете, фотографии ничего не открывали, так как сами нуждались в
объяснениях.
"Обрати внимание на большой палец", - писал старый Оберон на обороте
расплывчатого снимка с серым и черным кустарником. И действительно, в путанице
вьюнка просматривалось явственное подобие большого пальца. Хорошо. Это
свидетельство. Другой снимок (обратная сторона которого была помечена только
восклицательными знаками) это свидетельство, однако,
...Закладка в соц.сетях
