Жанр: Фантастика
Маленький, большой или парламент фейри
...мать и спускать
старых людей с этажа на этаж. Там даже накренялся пол, чтобы удобней было
выкатываться на кресле. Смоки показал объявление Клауд, но она промолчала. Штука
любопытная, но какой интерес она представляет для Клауд? Вот что означало ее
молчание.
Снова вверх, мелкие ступеньки (точный размер - девять дюймов), как ни опирайся
на перила, кажутся все более крутыми, пусть даже она сама дама не маленькая и
наклоняет затылок, чтобы не коснуться кессонированного потолка. С трудом карабкаясь
по лестнице, Клауд упрекала себя, что не поделилась с Софи давно ей известным: в
последнее время любое ее гадание, на кого бы то ни было, сопровождалось постоянным
облигато - memento mori*. [Помни о смерти (лат.).] Она настолько привыкла к этому
напоминанию, что перестала его замечать. При ее преклонных годах не требовалось
свидетельства карт, чтобы подтвердить очевидное для всякого, а прежде всего для нее
самой. Это не было тайной. Она собрала вещи и была готова.
На все свои ценности, которые еще не успела раздарить, Клауд прикрепила этикетки
с именем того, кому предназначался этот предмет. Это были ювелирные изделия, вещи
Вайолет, имущество, которое она, так или иначе, не научилась считать своим. А карты,
конечно, должна была унаследовать Софи - о чем думалось с облегчением. Дом, земли и
аренда переходили к Смоки, хотя сам он этого не хотел. Он позаботится обо всем -
хороший, добросовестный человек! Правда, дом способен и сам за собой присмотреть. Он
не развалится, пока не будет рассказана Повесть... Но это не оправдывало пренебрежения
законными процедурами; завещание надо писать, починки нужно делать. Единственная из
всей семьи, двоюродная бабушка Клауд все еще помнила, чему учила Вайолет: забыть.
Сама она настолько строго следовала этому принципу, что ее племянницы и племянники,
а также внучатые и правнучатые племянницы и племянники действительно забыли или же
просто не узнали того, что следовало забыть или чего не стоило знать. Возможно, они,
подобно Дейли Элис, подумали, что как-то отдалились от этого, что каждое поколение
уходит от этого все дальше и дальше. Как медленно копившийся осадок времен
превращается в головешки, потом в золу, потом в холодный шлак, так каждое поколение
утрачивало частичку былой тесной связи, доступности, понимания с полуслова; времена,
когда Оберон мог их фотографировать, а Вайолет - бродить по их царству и
возвращаться оттуда с новостями, сделались туманным, легендарным прошлым; и все же
(Клауд это знала) каждое новое поколение на самом деле теснее приближалось к тайне и
переставало искать ее или думать о ней только потому, что чувствовало все меньше и
меньше различий между нею и собой. Со временем дорогу внутрь совсем перестанут
искать. Потому что уже будут внутри.
Повесть, думала Клауд, кончится на них - на Тейси, Лили и Люси, на потерянной
Лайлак, где бы она ни обреталась; на Обероне. В крайнем случае - на их детях. С
возрастом уверенность Клауд не умалялась, а крепла, и Клауд видела в ней ключ к этим
материям, в надежности которого она была убеждена. И как же досадно, думала она, как
отчаянно досадно прожить почти целый век (за счет своих, и не только своих усилий) и
все же не дождаться конца Повести.
Последняя лестница. Клауд поставила на нее трость, одну ногу, вторую трость,
вторую ногу. Замерла, ожидая, пока успокоится внутренняя буря, вызванная усилиями.
Шут и Кузен; география и смерть. Она была права: каждый расклад карт связан со
всеми другими. Если она гадала на Джорджа Мауса и видела расходящиеся коридоры, или
на Оберона, и видела смуглую девушку, которую он полюбит и потеряет, это было все
равно, что искать пропавшую Лайлак, или прослеживать туманные линии Повести, или
читать судьбу всего Огромного Мира. Она не могла объяснить, почему в каждой
отгаданной загадке зашифрована новая, или все другие, почему в раскладе карт
показалась вначале грандиозная География: империи, границы, заключительная битва, а
потом - смерть старой женщины. Возможно, вероятно, это вообще не поддавалось
объяснению. Клауд сделалось досадно, однако она утешилась своим давним решением,
подкрепленным клятвой, которую она дала Вайолет: даже и зная объяснение, все равно
промолчать.
Клауд посмотрела вниз, на ступеньки, - горный склон, который только что едваедва
одолела, и поплелась в свою комнату, с трудом волоча ноги - не столько из-за
артрита, сколько от печального сознания, что спуститься по этой лестнице ей уже не
суждено.
На следующее утро появилась Тейси с вещами и с рукодельем, чтобы себя занять.
Лили с близнецами была уже там. Люси пришла вечером, нисколько не удивилась, застав
сестер, и подсела к ним с рукодельем - помогать, следить и ждать.
Принцесса
Раньше, чем кто-либо смог заметить в хмуром небе над Ветхозаветной Фермой хоть
малейшие признаки рассвета, запел петух и разбудил своим криком Сильвию. Оберон,
спавший рядом, зашевелился. Прижатая к его длинному бессознательному теплу, она
поняла, что значит бодрствовать рядом с ним, спящим. Она начала размышлять об этом,
нежно впитывая тепло и удивляясь, до чего же странно: ей известно, что она не спит и что
он спит, а он ни о чем не подозревает. За мыслями она заснула снова. Но петух выкрикнул
ее имя.
Стараясь не попасть на холодный край кровати, Сильвия катнулась на другой бок и
высунула голову из-под одеяла. Нужно было будить Оберона. Сегодня его очередь доить
- последний день. Но Сильвия не решалась. Что, если сделать работу за него, в подарок?
Она вообразила его благодарность, а на другую чашу весов легли холодный рассвет, спуск
по лестнице, мокрый двор фермы и работа. Чаша с благодарностью, казалось,
перевешивала. Сильвия прониклась этой благодарностью, ощутила ее почти как свою
благодарность ему. "О-хо-хо", - произнесла она, благодарная за свою собственную
доброту, и выскользнула из постели.
Ругаясь вполголоса на чем свет стоит, Сильвия постаралась не опускаться всей
тяжестью на холодный как лед стульчак. Затем, не разгибаясь и стуча зубами, она быстро
нашла и натянула одежду. Пока она застегивала пуговицы, руки ее тряслись от холода и
спешки.
"Тяжкая доля, - думала Сильвия у пожарного выхода, с удовольствием втягивая в
себя туманный воздух и надевая бурые садовые перчатки, - ну и тяжкая же доля у этих
фермеров". Она спустилась вниз. Под дверью коридора, который вел к кухне Джорджа,
лежал мешок с кухонными отходами - их нужно было смешать с кормом для коз.
Сильвия взвалила мешок на плечо и через двор направилась к квартире, где уже
нетерпеливо задвигались козы.
- Привет, ребята, - сказала Сильвия.
Козы - Пунчита и Нуни, Бланка и Негрита, Гвапо и Ла Грани, а также безымянные
(Джордж никак их не называл, а Сильвия пока не подыскала имен для двух или трех;
конечно, имена полагались всем, но имена правильные) - подняли глаза, застучали
копытами по линолеуму и замекали. От их помещения по саду шел выразительный запах.
Сильвия заподозрила, что этот запах знаком ей с детства - настолько он казался родным.
Аккуратно отмерив в ванну зерно и кухонные отходы и смешав их тщательно, как
еду для ребенка, Сильвия покормила коз. Она говорила с ними, справедливо распределяя
укоры и похвалы и проявляя пристрастие только к двум своим любимцам: черному
козленку и самой старшей, Ла Грани, настоящей старушке, худой, с выступающими
позвоночником и берцовыми костями, за что Сильвия прозвала ее "велосипедом". Со
скрещенными руками Сильвия оперлась о косяк ванной комнаты и наблюдала, как козы
жуют, скашивая челюсти, как то одна, то другая поднимает взгляд на нее, а потом вновь
сосредоточивает внимание на своем завтраке.
В квартиру начали проникать рассветные лучи. Пробудились цветы на обоях и на
линолеуме - эти запущенные грядки год от года зарастали грязью, несмотря на все
усилия Брауни, который по ночам подметал пол и стирал тряпкой пыль. Сильвия широко
зевнула. Почему животные так рано встают?
- Ну ладно, за дело, - сказала она. - Пора браться за этих чучел.
Готовясь к дойке, Сильвия думала: смотри-ка, что со мной делает любовь. На
мгновение она замерла: в ее сердце и поясницу внезапно хлынуло тепло, потому что
раньше она не называла этим словом свои чувства к Оберону. Любовь - повторила она
про себя; да, чувство существовало, слово было подобно глотку рома. К Джорджу Маусу,
своему другу на всю жизнь, давшему ей кров, когда она не знала, где преклонить голову.
Сильвия испытывала глубокую благодарность и множество других чувств, в основном
добрых, но в них не было этого жара, этого пламени с драгоценностью в середине.
Драгоценность была словом: любовь. Сильвия засмеялась. Любовь. Здорово быть
влюбленной. Любовь нарядила ее в куртку и бурые перчатки, любовь послала ее к козам
согревать под мышками свои ладони, прежде чем коснуться козьего вымени.
- Ладно, спокойно, - мягко проговорила Сильвия, обращаясь к козам и к любви,
принявшей облик работы. - Спокойно. Мы начинаем.
Она погладила вымя Пунчиты:
- Привет, грудастая. Ay mami. Откуда у тебя такие большие титьки? Нашла под
кустом?
Сильвия трудилась, воображая себе Оберона, спящего в своей кровати, и Джорджа,
тоже спящего. Она одна бодрствовала, неведомо для всех. Найденная под кустом:
найденыш. Избавленная от Города, взятая под этот кров и приставленная к работе. В
сказках найденыш всегда оказывается важной особой, брошенной по случайности,
например, потому, что его приняли за мертвого. Неизвестная принцесса. Принцесса -
Джордж всегда ее так называл. Привет, принцесса. Потерявшаяся принцесса, которая не
помнит, что она принцесса; козья пастушка, но если снять с нее грязные лохмотья, под
ними обнаружится знак, драгоценность, родимое пятно, серебряное колечко. Все
поражены, все сияют. Быстрый молочный ручей ударился в дно ведра и зашипел, сбиваясь
в пену, - слева, справа, слева, справа, - отчего на душе сделалось спокойней и веселей.
А после всех трудов отправиться в свое королевство; быть благодарной за скромный
приют и настолько смиренной, чтобы обрести под этой крышей истинную любовь; все вы
теперь свободны, ребята, и вот вам куча золотых. И рука принцессы. Сильвия склонила
голову на теплый шерстяной бок Пунчиты, и мысли ее превратились в молоко, в мокрые
листья, в звериных детенышей, в раковины улиток и копытца фавнов.
- Та еще принцесса, - произнесла Пунчита. - Давай жми, не отлынивай.
- Что-о такое? - воскликнула Сильвия, поднимая глаза, но Пунчита только
обратила к ней свою длинную морду, все так же пережевывая бесконечную жвачку.
Домик Брауни
Теперь во двор, с кружкой молока и свежими яйцами из-под наседки, которая
гнездилась на покореженной софе в гостиной квартиры, где жили козы. По неровному
заросшему участку Сильвия направилась к зданию напротив, одетому в бурый виноград, с
высокими окнами, печальными и слепыми, и со ступеньками, которые вели к
отсутствующей двери. Сзади и под ступеньками виднелся тесный и сырой ход в подвал;
дверь и окна были забиты обломками досок и серыми шиферными плитами. Имелась
щель, но внутри было темно и ничего не видно. Заслышав шаги Сильвии, из подвала с
мяуканьем выскочила стая кошек - часть местного кошачьего войска. Джордж говорил
иногда, что на своей Ферме выращивает преимущественно кирпичи и разводит
преимущественно кошек. Местным кошачьим королем был большой одноглазый
разбойник с приплюснутой головой; он не соизволил появиться. Но вышла изящная
пестрая кошечка, которую Сильвия в прошлый раз видела с огромным животом. На этот
раз шкура у нее обтягивала кости, живот был плоский, с большими розовыми сосками.
- Ты родила котят? - В голосе Сильвии звучал упрек, - И никому не сказала? Ах
ты! - Она погладила кошку, налила всем молока и, присев на корточки, попыталась
заглянуть меж плитами. - Посмотреть бы. Киски.
Кошки ходили вокруг нее, а она всматривалась во тьму, но увидела только пару
больших желтых глаз - глаза старого кота? Или Брауни?
- Привет, Брауни, - сказала Сильвия, поскольку знала, что это домик Брауни, а не
только кошачий, хотя никогда его здесь не видела. Оставь его в покое, всегда говорил
Джордж, он живет не тужит. Но Сильвия не упускала случая с ним поздороваться. Она
закрыла наполовину полную кружку молока и положила ее, вместе с яйцом, в подвал, на
выступ. - Ладно, Брауни. Я ухожу. Спасибо.
Это была уловка: Сильвия помедлила, подсматривая. Появилась еще одна кошка. Но
Брауни не показывался. Сильвия встала, потянулась и направилась в Складную Спальню.
На Ферму пришло утро, туманное и ласковое, и не такое уж холодное. Сильвия застыла на
мгновение в середине внешнего, обнесенного высокой стеной, сада. Душа ее
блаженствовала. Принцесса. Гм. Под грязными лохмотьями козьей пастушки было только
вчерашнее белье. Скоро ей придется искать себе работу, строить планы, вновь творить
свою историю. Но теперь, окруженная любовью и уютом, управившись с хлопотами, она
не видела смысла куда-либо двигаться и делать что-нибудь еще. Ее история так или иначе
пойдет своим чередом, счастливая и безоблачная.
И бесконечная. На мгновение Сильвия поняла, что ее история действительно не
имеет конца, в чем превосходит любую детскую сказку или "Мир Где-то Еще", со всеми
его перипетиями. Бесконечна. Как-то. Довольная собой, Сильвия шагала через Ферму,
дышала сочными испарениями, растительными и животными, и улыбалась.
Из глубины своего дома ее наблюдал Брауни и тоже улыбался. Длинными руками он
бесшумно снял кружку молока и яйцо с полки, куда их положила Сильвия. Забрал их в
глубину дома, выпил молоко, высосал яйцо и от всего сердца благословил свою королеву.
Пир
Сильвия разделась так же быстро, как одевалась, оставив на себе одни трусики, в
которых ее и увидел проснувшийся Оберон. Потом, тихонько вскрикивая, поспешно
забралась к нему, в тепло, которое честно заслужила (в этом не приходилось сомневаться),
которое не должна была покидать. Оберон со смехом отпрянул, когда она потянула к
нему, к его нежной со сна и беззащитной плоти свои холодные руки и ноги, но вскоре
сдался. Сильвия зарылась холодным носом в изгиб его шеи и заворковала, как голубка,
когда он взялся за резинку ее трусиков.
В Эджвуде Софи положила карту на карту: валета жезлов на даму кубков.
Позже Сильвия сказала:
- Ты о чем-нибудь думаешь?
Оберон вопросительно хмыкнул. Накинув на голое тело пальто, он разводил огонь.
- Я о мыслях. То есть - во время. У меня их полно, целая история.
Поняв, о чем она говорит, Оберон рассмеялся:
- Ах, мысли. Во время. Конечно. Самые безумные. - Он быстро развел огонь,
беспечно побросав в камин почти все деревяшки, какие были в ящике. Ему хотелось,
чтобы в Складной Спальне воцарился настоящий зной, который бы выманил Сильвию изпод
одеяла. Ему хотелось ее видеть.
- Как сейчас. В этот раз. Мне представлялись всякие картины.
- Мне тоже, - кивнул Оберон.
- Дети, - сказала она. - Дети или детеныши животных. Дюжины, всех размеров и
цветов.
- Да. - Оберон тоже их видел. - Лайлак.
- Кто это?
Он покраснел и стал тыкать в огонь клюшкой для гольфа, которую держал
поблизости специально для этой цели.
- Приятельница, - отозвался он. - Маленькая девочка. Воображаемая подруга.
Сильвия молчала, все еще погруженная в мысли. Потом повторила вопрос.
Оберон объяснил.
В Эджвуде Софи повернула лицом вниз козырную карту - Узел. Не имея такого
намерения, она все же искала, еще раз искала потерянную дочь Джорджа Мауса и ее
судьбу, но не могла найти. Вместо этого Софи нашла, и находила все снова и снова,
другую девочку, не потерянную; не потерянную, но ищущую. За нею маршировали
рядами короли и дамы, и каждый нес послание: я - Надежда, я - Раскаяние, я -
Праздность, я - Нежданная Любовь. Верхом и с оружием, торжественные и грозные, они
продвигались процессией по темному лесу козырей. Отдельно от них, не замеченная ими,
а замеченная только Софи, храбро ступала среди опасностей принцесса, которую никто из
них не знал. Но где Лайлак? Софи перевернула следующую карту: это оказался Пир.
- Что же с ней случилось? - спросила Сильвия. Огонь пылал ярко, в комнате
становилось тепло.
- То, что я уже сказал. - Оберон раздвинул полы пальто, чтобы согреть свои
ягодицы. - С тех пор, после пикника, я ее больше не видел...
- Не с ней. И не с той, фальшивой. А с настоящей. С ребенком.
- А. - Со времени приезда в Город Оберон, казалось, прожил не один век: Эджвуд
он вообще вспоминал с трудом, а уж экскурс в детство и вовсе походил на раскопки Трои.
- Видишь ли, на самом деле я этого не знаю. То есть не помню, чтобы мне рассказывали
всю историю целиком.
- Но что же все-таки произошло? - Наслаждаясь теплом, Сильвия потягивалась в
постели. - Она умерла или как?
- Нет, вряд ли, - отозвался Оберон, испуганный таким предположением. На
мгновение он увидел всю историю глазами Сильвии, и она показалась ему нелепой. Как
умудрилось его семейство потерять ребенка? А если девочку не потеряли и если ее
отсутствию имеется простая причина (отдана приемным родителям, умерла наконец), то
почему Оберон ничего не знает? В истории семейства Сильвии значилось несколько
детей, отданных в приют или на воспитание. Всех их очень хорошо помнили, всех
оплакивали. Если бы Оберону в ту минуту были доступны иные чувства, кроме тех, что
относились к Сильвии и к его ближайшим планам, тоже связанным с нею, он бы
разозлился на родных за свое неведение. Ладно, неважно. - Неважно, - сказал он,
радуясь сознанию, что это действительно неважно. - Я выбросил все это из головы.
Сильвия зевнула во весь рот, одновременно попытавшись заговорить, потом
рассмеялась.
- Значит, назад ты не собираешься?
- Нет.
- Даже когда найдешь свое счастье?
Оберон не сказал "я уже нашел его", хотя это было правдой. Он уверился в этом с
тех пор, как они стали любовниками. Стали любовниками. Как колдовство, как
превращение лягушек в принцев.
- Ты не хочешь, чтобы я отправился обратно? - спросил он, сбрасывая пальто и
забираясь в постель.
- Я последую за тобой. Непременно.
- Тепло? - Оберон начал стаскивать с Сильвии одеяло.
- Ого, - воскликнула она. - Ay, que grande*. [Ой, какой большой (исп.).]
- Тепло, - кивнул Оберон и начал поочередно захватывать губами обнаженные им
шею и плечи Сильвии, жуя их и всасывая, как каннибал. Мясо. Но живое, живое.
- Я таю, - проговорила она.
Оберон охватил ее собою, словно его длинное тело могло вобрать ее в себя. Кусочек,
не имеющий предела. Он склонился над ее наготой. Пир.
- Просто расплываюсь от жары, - добавила Сильвия, и это было правдой.
Жар разгорался все сильнее, блаженный покой стремился к пределу благодаря
пылающей драгоценности у нее внутри. На миг она впилась взглядом в Оберона,
изумленная и благодарная, наблюдая, как он бесконечно вбирал ее в полость своего
сердца. Потом она блуждала (и он тоже) вновь по тому же царству, общему для них обоих
(позднее они будут об этом говорить, рассказывать, где побывали, и обнаружат, что это
одно и то же место); царству, куда, как думал Оберон, их привела Лайлак. Соединенные в
объятии, по-прежнему не зная дороги, они шли за проводником по глубоко утоптанной, с
полоской травы посередине, дорожке в бескрайнюю страну; следовали всем поворотам
длинной-предлинной истории с вечными "и тогда...". Их целью было место, подобное
которому рассматривала в Эджвуде Софи на гравированном рисунке козыря с названием
Пир: длинный стол под только что развернутой скатертью, ножки которого, в форме
звериной лапы, выглядят нелепо среди цветов; узловатые деревья вокруг, ваза на высокой
ножке, переполненная фруктами; симметрично стоят канделябры; много стульев, все
пустые.
Книга четвертая
Дикий Лес
Глава первая
Они не работают и не плачут; их оправдание
- в их форме.
Вирджиния Вулф
За всю ее долгую (фактически почти бесконечную) жизнь миссис Андерхилл
никогда так не одолевали хлопоты, как в годы после похищения малютки Лайлак из рук
спящей матери. Дело не ограничивалось обучением и присмотром, как за всяким
ребенком, - один за другим следовали совещания, встречи, консультации и праздники,
которые множились, по мере того как ускорялась череда событий, вызванных и тщательно
подготовленных ими. Все это добавлялось к ее обычным обязанностям, состоявшим из
множества мелких деталей, и ни одной из них нельзя было пренебречь.
Время и путешествие
Но смотрите, как удачно она справилась! Однажды в ноябре, через год после того,
как мальчик Оберон последовал за воображаемой Лайлак в темный лес и потерял ее,
миссис Андерхилл мерила наметанным глазом изрядно вымахавшую настоящую Лайлак.
Едва-едва достигнув одиннадцатилетия, Лайлак сравнялась ростом с согнутой миссис
Андерхилл; ее чистые, как ключевая вода, глаза цвета цикория находились на одном
уровне с глазами изучавшей ее старухи.
- Очень хорошо, - произнесла миссис Андерхилл. - Просто отлично.
Она обхватила пальцами тонкие запястья Лайлак. Подняла подбородок девочки,
держа под ним лютик. Измерила пальцами расстояние между ареолами, и Лайлак
рассмеялась от щекотки. Миссис Андерхилл тоже усмехнулась, довольная собой и
Лайлак. В ее фарфоровой коже не замечалось зеленого оттенка, в глазах -
отсутствующего выражения. Как часто миссис Андерхилл обнаруживала, что дело пошло
насмарку: подменыши вырастали тупыми, тщедушными и к возрасту Лайлак делались
никчемными бездельниками, изнуренными смутной тоской. Она радовалась, что взяла на
себя воспитание девочки. Что, если бы ее превратили в тряпку? Но дело было сделано, и
миссис Андерхилл ожидал отдых, который продлится не одну вечность.
Отдых! Она выпрямилась. Для завершения нужны силы.
- Так, детка, - проговорила она. - Чему ты научилась от медведей?
- Спать, - отозвалась Лайлак с сомнением во взгляде.
- Верно, спать. А теперь...
- Я не хочу спать. Пожалуйста.
- Откуда ты знаешь, пока не попробовала? Медведям спалось очень уютно.
Надув губы, Лайлак перевернула темного жука, который пересекал подъем ее ноги,
и снова поставила его на лапки. Она подумала о медведях в теплой норе, бесчувственных,
словно снег. Миссис Андерхилл, которая, как подобает натуралисту, знала имена многих
животных, представила их ей: Джо, Пэт, Марта, Джон, Кэти, Джози и Нора. Но они не
отозвались, а только втянули в себя воздух, выпустили и сделали новый вдох. Лайлак,
которая с той ночи, когда пробудилась в темном доме миссис Андерхилл, смыкала веки
только моргая или играя в прятки, созерцала семерых спящих со скукой и отвращением.
Они лежали равнодушными колодами, напоминая семь диванов. Однако Лайлак
обучилась их уменью, и когда миссис Андерхилл явилась за ней весной, хорошо его
освоила, и в награду миссис Андерхилл показала ей, как спят в северных водах,
покачиваясь на волнах, морские львы и как на юге дремлют в полете альбатросы. Лайлак
по-прежнему не спала, но, по крайней мере, знала, как это делается.
Но теперь время пришло.
- Пожалуйста, - говорила Лайлак. - Если нужно, я буду, но только...
- Попрошу без "но" и "если", - отрезала миссис Андерхилл. - Бывают времена,
которые просто идут, а бывают такие, которые приходят. Это время пришло.
- Хорошо, - смирилась Лайлак. - Можно, я всех поцелую перед сном?
- На это уйдут годы.
- На ночь рассказывают сказки, - повысив голос, проговорила Лайлак. - Я тоже
хочу сказку.
- Я знаю только одну - эту самую, и в ней пришло время сна.
Девочка, все еще в задумчивости, медленно скрестила руки; лицо ее потемнело; она
не собиралась сдаваться. Миссис Андерхилл, как всякая бабушка, столкнувшаяся с
непослушанием, стала думать о том, как бы, не уронив себя, умаслить ребенка, но при
этом не избаловать.
- Отлично, - сказала она. - У меня нет времени на споры. Я собиралась в
путешествие, и если ты согласна быть паинькой и потом заснуть, я возьму тебя с собой.
Поездка обещает быть познавательной...
- Да-да!
- А знания - это, в конце концов, было главным...
- Верно-верно!
- Ну, хорошо. - Видя волнение девочки, миссис Андерхилл впервые испытала
подобие жалости: виноградная лоза сна надолго обовьет ее своими усиками, и забытье это
будет глубоким, как смерть. Миссис Андерхилл поднялась с места. - А теперь послушай!
Забудь, что ты уже большая, не отходи от меня ни на шаг и не трогай и не бери в рот
ничего из того, что увидишь... - Лайлак подпрыгнула. Ее бледная нагота сияла в старом
доме миссис Андерхилл как восковая свеча. - Держи это, - произнесла миссис
Андерхилл, вынула из складок своей одежды трехлопастный листок, лизнула его розовым
языком и прилепила на лоб Лайлак, - и ты увидишь, то, что обещано. И я думаю... -
Снаружи послышалось хлопанье тяжелых крыльев, и перед окном пронеслась длинная
изломанная тень. - Думаю, нам пора. Тебе не надо напоминать, - добавила она,
предостерегающе поднимая палец, - что ты не должна разговаривать - о чем бы то ни
было - ни с кем из встречных. Ни с кем.
Лайлак торжественно кивнула.
Чудо дождливого дня
Аистиха, которую они оседлали, неслась высоко в небе, над коричнево-серым
ноябрьским пейзажем, оставаясь при этом как-то в прежних пределах: голая Лайлак,
сидевшая на ее спине, не чувствовала ни жары, ни холода. Она жалась к складкам
плотного платья миссис Андерхилл, крепко обхватывая коленями вздымавшуюся спину
птицы и ощущая бедрами ее мягкие, скользкие перья. Миссис Андерхилл легко ударяла
аистиху жезлом, направляя полет.
- Куда мы отправимся вначале? - спросила Лайлак.
- Наружу, - проговорила миссис Андерхилл.
Аистиха спикировала и заложила вираж; вдали показался и стал приближаться
большой, сложной формы дом.
С самого младенчества Лайлак часто видела этот дом во сне (как можно было не
спать, но видеть сны - о том она никогда не задумывалась; она выросла в особых
условиях, не ведая иной организации мира и личности, а потому многие вопросы просто
не приходили ей в голову - так Оберон не задумывался, почему три раза в день садится
за стол и вкладывает себе в рот пищу). Однако она не имела понятия о том, что, пока она
бродила во сне по длинным залам, трогала оклеенные обоями стены, рассматривала
картины и
...Закладка в соц.сетях
