Жанр: Фантастика
Маленький, большой или парламент фейри
...жидал. Смоки свернул к комнате Софи, затем
только, чтобы немного на нее поглядеть. Ее спокойствие бывало временами
заразительным; глядя на нее, он и сам успокаивался. Открыв дверь, Смоки обнаружил при
тусклом, как луна, свете ночника, что на краешке постели кто-то сидит.
- Привет, - произнес Смоки.
- Привет, - отозвалась Дейли Элис.
В воздухе был разлит странноватый запах: так могли пахнуть прелые листья, или
кружева времен королевы Анны, или, скажем, земля под перевернутым камнем.
- Что стряслось? - мягко спросил Смоки, садясь на противоположный край
постели.
- Не знаю. Ничего. Я проснулась, когда ты вышел. У меня было чувство, будто чтото
случилось с Софи, и я пришла проверить.
Можно было не бояться, что их тихая беседа потревожит Софи: когда поблизости
кто-нибудь разговаривал, ее сон становился еще слаще, дыхание - глубже и размеренней.
- Как бы то ни было, все в порядке.
- Да.
Ветер пытался свернуть дом с места, атакуя его бешеными порывами; окна
дребезжали. Смоки обратил взор к Софи и Лайлак. Последняя выглядела совершенно
неживой, однако Смоки, произведшему на свет троих детей, было известно, что причин
для тревоги нет: в темноте может почудиться и не такое.
Супруги сидели молча по обе стороны от Софи. Внезапно ветер выдохнул через
глотку камина одно-единственное слово. Смоки взглянул на Элис, она тронула его за руку
и бегло улыбнулась.
Чья улыбка вспомнилась ему при этом?
- Все нормально, - кивнула Элис.
Смоки вспомнил, как улыбнулась ему двоюродная бабушка Клауд в день его
свадьбы, когда он сидел, встревоженный, на лужайке перед летним домиком Оберона. Эта
улыбка должна была его ободрить, но не ободрила. Улыбка сближения, которая еще
больше разъединяет. Сигнал дружбы, посланный из непоправимо чуждых сфер; взмах
руки по ту сторону границы.
- Ты не чувствуешь какой-то странный запах? - спросил Смоки.
- Да. То есть нет. Чувствовала. А теперь он исчез.
Так оно и было. Комнату наполнял только ночной воздух. Волны ветра снаружи
порождали в нем мелкие течения, которые то и дело овевали лицо Смоки. Однако его
воображению представился не проносящийся мимо Братец Северный Ветер, а иной образ:
сам их многоугольный дом плывет под парусом через ночь, стремится в будущее, упорно
рассекая волны во всех направлениях.
Книга третья
Ветхозаветная ферма
Глава первая
Допущенные входили во внутренние покои
через зеркальную дверь, которая сообщалась с
галереей и была заперта на замок. Чтобы тебе
отворили, нужно было поскрестись, а когда
войдешь, дверь за тобой немедленно запрут снова.
Сен-Симон
Миновало четверть века.
Однажды вечером, поздней осенью, Джордж Маус шагнул в окно комнаты на
четвертом этаже его городского дома, служившей библиотекой, и пересек крытый мостик,
который вел к окну соседнего многоквартирного дома, в комнату, служившую прежде
кухней. В экс-кухне было темно и холодно; в свете фонаря, который Джордж Маус взял с
собой, был виден пар от его дыхания. Шаги и свет распугивали крыс и мышей; Джордж
слышал, как они скреблись, но ни одной не видел. Не открывая двери (таковая здесь
отсутствовала уже не один год), Джордж вышел в коридор и стал осторожно спускаться
по лестнице. Осторожно, потому что ступеньки - там, где они наличествовали, - были
гнилые и едва держались.
Защита от посторонних
Этажом ниже горели огни и звучал смех; по дороге Джорджа приветствовали люди,
сновавшие туда-сюда с обеденными принадлежностями. По общим помещениям бегали
дети. Но на первом этаже его снова встретила темнота: здесь не было ничего, кроме
кладовых. Высоко подняв фонарь, Джордж взглянул на противоположную стену темного
холла, где помещалась дверь на улицу, и убедился, что она надежно заперта на мощные
засовы, цепочки и замки. Вынимая на ходу огромную связку ключей, он обогнул лестницу
и приблизился к подвальной двери. На ней висел замок Сигала, который отпирался
почерневшим, как старый пенни, ключом со специальной отметкой.
Каждый раз, открывая подвальную дверь, Джордж тревожил себя вопросом, не пора
ли повесить на нее хороший новый замок: старый был уже едва жив и походил скорее на
игрушку, его легко взломал бы любой желающий. И каждый раз приходил к решению, что
новый замок только привлечет внимание к двери, на которую, между прочим, достаточно
было нажать плечом, чтобы удовлетворить свое любопытство, будь на ней новый замок
или старый.
Да, все они очень поднаторели в деле зашиты от посторонних.
Вниз по лестнице, с еще большей оглядкой, ведь одному богу было известно, кто
завелся среди этих ржавых труб, старых котлов и жутких обломков. Однажды он наступил
на нечто большое, мягкое и мертвое и едва не сломал себе шею. У подножия лестницы он
повесил фонарь, направился в угол и подтащил старый сундук, чтобы, встав на него,
дотянуться до высоко подвешенной полки, недоступной крысам.
Джордж получил однажды подарок, предсказанный давным-давно двоюродной
бабушкой Клауд (от незнакомца и не денежный); произошло это давно, и Джордж не знал
тогда, что с этим подарком делать. Даже не научившись еще им пользоваться, Джордж, на
свой Маусов лад, таился от окружающих, потому что рос на улице, младшим в шумном
семействе. Всех приводил в восторг сильнодействующий мускусный гашиш, в котором
Джордж, судя по всему, никогда не испытывал недостатка, и все стремились его
заполучить, но Джордж не хотел (и не мог) связать их со своим дилером (который давно
умер). Джордж щедро угощал знакомых и у себя дома всегда держал для них набитую
трубку. Иногда, выкурив трубочку-другую, он оглядывал свою одурманенную компанию
и чувствовал себя виноватым, оттого что предается радостям втайне; огромный,
вдохновляющий, поразительный секрет вертелся у него на языке, но всякий раз он
удерживался и молчат.
Однажды Смоки, ни о чем не подозревая, открыл Джорджу источник его
благополучия.
- Я читал где-то, - проговорил он (любимое его начало разговора), - что пять или
шесть десятков лет назад в этом районе жили выходцы с Ближнего Востока. Целая куча
ливанцев. В кондитерских лавчонках и тому подобных местах в открытую продавали
гашиш. Наравне с ирисками и халвой. За пять центов можно было отовариться под
завязку. Большие куски. Как плитки шоколада.
В самом деле, они очень походили на плитки шоколада... Это Открытие обрушилось
на Джорджа, как большой деревянный молоток на голову мультипликационного мышонка
Мауса.
Впоследствии, отправляясь вниз за своими тайными запасами, Джордж неизменно
воображал себя левантинцем с козлиной бородкой и крючковатым носом, в феске, тайным
педерастом, который раздает пахлаву оливково-смуглым уличным мальчишкам. Он
суетливо пристраивал старый сундук, вскарабкивался на него (придерживая обтрепанные
полы воображаемого халата) и поднимал крышку деревянного ящика с узорчатой
надписью витыми буквами.
Осталось немного. Скоро придется сделать повторный заказ.
Под толстым слоем серебряной фольги лежали слои гашиша. Они были отделены
один от другого желтой промасленной бумагой. Сами плитки тоже были плотно
завернуты в промасленную бумагу, но другого сорта. Джордж взял две плитки, чуть
поразмыслил и нехотя положил одну обратно. Много лет назад, обнаружив, чем владеет,
он в изумлении воскликнул, что этого запаса хватит навечно, однако теперь понял
обратное. Он вернул на место слой промасленной бумаги, потом слой фольги, потянул к
себе тяжелую крышку и насадил ее на старинные бесформенные гвоздики. Потом подул
на ящичек, чтобы на нем равномерно осела пыль. Спустившись с сундука, Джордж при
свете фонаря изучил плитку - так же, как в первый раз, под электрической лампочкой.
Он осторожно развернул бумагу. Плитка была темная, как шоколад, размером походила
на игральную карту, а толщиной не превышала одной восьмой дюйма. На ней был виден
изогнутый отпечаток. Торговая марка? Фискальное клеймо? Мистический знак? За все
годы Джордж так этого и не определил.
Он толкнул обратно в угол сундук, который использовал как подножку, поднял
фонарь и стал подниматься по лестнице. В кармане его шерстяного джемпера лежал кусок
гашиша давности, наверное, лет в сто, нисколько не потерявший за это время своих
качеств (как давно понял Джордж). Возможно, он, как выдержанный портвейн, с годами
сделался еще лучше.
Новости из дома
Пока Джордж запирал подвал, в уличную дверь постучали, причем так неожиданно,
что он вскрикнул. Он немного выждал, надеясь, что это чудит какой-то полоумный и стук
не повторится. Но тот повторился. Джордж подошел к двери, молча прислушался и
уловил раздраженное ругательство. Потом кто-то с ворчанием схватился за решетку и
начал ее трясти.
- Бесполезная затея, - выкрикнул Джордж. Решетку перестали трясти.
- Откройте дверь.
- Что-что? - Джордж привык, затрудняясь с ответом, прикидываться, будто не
расслышал собеседника.
- Откройте дверь!
- Ну, я просто так дверь не открываю, приятель. Вы ведь соображаете.
- Послушайте. Не скажете ли, где тут двести двадцать второй дом?
- А кто спрашивает?
- Почему все в этом городе отвечают вопросом на вопрос?
- А?
- Почему, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, вы не откроете дверь и не поговорите со мной как
человек с человеком?!
Тишина. Тронутый прозвучавшей в этом выкрике отчаянной безысходностью,
Джордж ждал под дверью продолжения. Чувствуя себя в безопасности под защитой двери,
он возбужденно дрожал.
- Будьте добры, - начал незнакомец, и Джордж слышал в его голосе ярость,
прикрытую вежливостью, - не скажете ли, если вам известно, где я могу найти дом
Мауса или самого Джорджа Мауса?
- Скажу. Это я. - Рискованное признание, но время было слишком позднее для
кредиторов или судебных курьеров, даже для самых настойчивых. - Кто вы?
- Меня зовут Оберон Барнабл. Мой отец... - Но его голос уже заглушили лязганье
замков и скрип засовов. Джордж высунулся во тьму, схватил стоявшего на пороге
посетителя и втянул его в холл. Ловко, в одно мгновение, захлопнул дверь и задвинул
засовы, а потом поднял лампу, чтобы оглядеть своего родственника.
- Так ты - тот самый ребенок. - Видя, насколько неуместны эти слова по
отношению к высокому юноше, Джордж испытал от них извращенное удовольствие. В
подвижном свете фонаря выражение лица гостя все время менялось, хотя на самом деле
лицо не было переменчивым. Оно было узким и непроницаемым. Собственно, весь облик
Оберона, стройного и аккуратного, как карандаш, в отлично сидевшей узкой черной
одежде, говорил о некоторой суровости и отчужденности. Только что был зол как черт,
подумал Джордж. Он засмеялся и похлопал гостя по руке. - Привет, как там твои? Как
Элси, Лейси и Тилли или как их там? Что тебя сюда привело?
- Отец все написал. - Оберон как будто не хотел тратить время на пространные
объяснения.
- Правда? Ну, как работает почта, ты знаешь. Так-так. Пойдем. Нечего торчать в
холле. Здесь собачий холод. Кофе и все прочее?
Сын Смоки дернул плечом.
- Осторожней на лестнице, - предупредил Джордж, и нить света от лампы вывела
обоих через многоквартирный дом и мостик на потертый ковер, бывший свидетелем
первой встречи родителей Оберона.
Где-то по дороге Джордж прихватил с собой старый кухонный стул о трех с
половиной ногах.
- Ты что, удрал из дома? Садись. - Джордж подтолкнул Оберона к потертому
креслу.
- Я ушел с ведома отца и матери, если вы об этом, - отозвался Оберон с оттенком
высокомерия, который Джордж счел вполне понятным. Потом Оберон испуганно вжался в
спинку кресла: Джордж хрюкнул, со зверским видом поднял ломаный стул над головой, и,
скривив лицо от усилия, грохнул его о каменный камин. Стул разлетелся в куски.
- Они одобрили? - спросил Джордж, бросая обломки в огонь.
- Конечно. - Оберон скрестил ноги и поддернул на коленях брюки. - Отец
написал. Я говорил уже. Он велел навестить вас.
- А, понятно. Ты пришел пешком?
- Нет. - Отрезал несколько презрительно.
- И ты отправился в Город...
- Искать счастья.
- Ага. - Джордж подвесил над огнем котелок и снял с книжной полки
драгоценную жестянку с контрабандным кофе, - И как оно, по-твоему, должно
выглядеть? Имеешь представление?
- Нет, ничего определенного. Только... - Джордж, готовя кофе и расставляя
разномастные чашки, нечленораздельно бормотал что-то одобряющее. - Я хотел, то есть
я хочу писать или стать писателем. - Джордж поднял брови. Оберон заерзал в кресле с
крыловидной спинкой, словно эти признания вырвались у него против воли и он пытался
их удержать. - Я подумывал про телевидение.
- Не тот берег.
- Что?
- Все телевидение делается на Солнечном, на Золотом, на Западном побережье. -
Оберон, зажав правую ступню под левой икрой, замкнулся в молчании. Джордж начал
что-то искать на книжных полках, в ящиках, охлопывать свои многочисленные карманы,
раздумывая, как это архаичное желание проложило себе дорогу в Эджвуд. Удивительно, с
какими надеждами молодые берутся за это умирающее ремесло. Во времена его
молодости, когда последние поэты сочиняли нечленораздельные строки, как светляки,
погасшие в росистых лощинах, за поэзию взялись юноши едва за двадцать... Наконец он
обнаружил то, что искал: подарочный нож для бумаги в форме кинжала, отделанный
эмалью. Несколько лет назад он нашел его в одной из заброшенных комнат и хорошенько
наточил. - Для телевидения требуется пропасть честолюбия и энергии. А провалы
случаются на каждом шагу. - Джордж налил воду в кофейник.
- Откуда вы знаете? - тут же спросил Оберон, хотя ему и раньше неоднократно
приходилось выслушивать эту взрослую мудрость.
- Потому, - сказал Джордж, - что у меня этих качеств нет и я не провалился на
этом поприще, поскольку у меня их нет, что и требовалось доказать. Кофе выбегает. -
Мальчик не соизволил улыбнуться. Джордж водрузил кофейник на подставку,
украшенную шутливой надписью на пенсильванско-голландском арго, и вскрыл жестянку
с печеньем, по большей части ломаным. В дополнение он вынул из кармана джемпера
гашиш. - Любишь? - Не выказав, как он думал, ни малейшей жадности, Джордж
продемонстрировал плитку Оберону. - Лучший ливанский. Наверное.
- Я не употребляю наркотики.
- Ага.
Точно наметив порцию, Джордж отрезал своим флорентийским инструментом
уголок плитки, раскрошил его кончиком ножа и кинул в свою чашку. Помешивая
содержимое чашки ножом, он глядел на родственника, который старательно и деловито
дул на свой кофе. До чего же хорошо быть старым и седым и уметь брать от жизни все в
пределах разумного.
- Итак, - произнес Джордж. Он вынул нож из кофе и увидел, что гашиш уже
почти весь растворился. - Расскажи нам свою историю.
Оберон молчал.
- Ну давай, выкладывай. - Джордж с жадностью глотнул ароматное варево. -
Новости из дома.
Сперва пришлось клещами тянуть из Оберона слова, но к ночи он начал говорить
связными фразами и даже снизошел до целых историй. Джордж был удовлетворен; его
приправленный кофе кончился, а из пересказанных Обероном обрывков составилась
целая жизнь, полная занимательных подробностей и странных совпадений, сильных
чувств и даже волшебства - да, волшебства. Заглядывая в потаенные глубины сердца
своего родственника, Джордж чувствовал себя так, будто созерцает в распиленной
пополам раковине моллюска, который уютно там свернулся.
Что услышал Джордж Маус
Оберон покинул Эджвуд рано, пробудившись, как и собирался, перед рассветом -
способность просыпаться, когда сам решит, он унаследован от матери. Он зажег лампу.
Оставался еще час или два до того времени, когда прошаркает в подвал Смоки, чтобы
запустить генератор. В низу груди, в диафрагме, чувствовалась напряженность и дрожь,
словно что-то стремилось выбраться оттуда наружу. Ему было знакомо выражение
"бабочки в животе", но он принадлежал к тем людям, кому оно ничего не говорит. Да, ему
случалось ощущать в животе бабочек, как случалось до дрожи волноваться, трястись от
испуга; не однажды он не владел собой. Но ему всегда казалось, будто это его личные,
незнакомые другим людям ощущения, и он не подозревал, что они встречаются на каждом
шагу и даже имеют названия. Неведение позволяло ему сочинять стихи о своих
таинственных ощущениях. Надев свой аккуратный черный костюм, он бережно сунул
пачку машинописных страничек в зеленый холщовый рюкзак, сложил туда запас одежды,
зубную щетку, что еще? Допотопный "жиллетт", четыре кусочка мыла, экземпляр
"Секрета Братца Северного Ветра" и бумаги для юристов, касающиеся завещания.
Торжественно, воображая, что делает это в последний раз, он прошелся по спящему
дому на пути к своим неизвестным судьбам. Дом, собственно, совсем не казался
спокойным, а словно метался и ворочался в тревожном полусне, испуганно открывал
глаза, заслышав его шаги. Коридор был залит замороженным зимним светом;
воображаемые комнаты и залы были реальными в темноте.
- У тебя небритый вид, - неуверенно заметил Смоки, когда Оберон вошел в
кухню. - Хочешь овсянки?
- Я не пускал воду и вообще не шумел, чтобы всех не перебудить. Мне, наверное,
кусок не полезет в горло.
Смоки продолжал возиться со старой дровяной плитой. Ребенком Оберон всегда
поражался, когда видел, как отец ночью отправляется в постель здесь, дома, а на
следующее утро возникает в школе у его парты, словно перенесшись по воздуху или
раздвоившись. Когда он в первый раз поднялся так рано, что застиг отца на пути от сна к
школе, с нечесаными волосами и в клетчатом халате, ощущение было такое, словно он
застал врасплох фокусника. Но на самом деле Смоки всегда сам готовил себе завтрак и
продолжал это делать даже в последние годы, когда глянцевая электрическая плита стояла
в углу кухни холодная и бесполезная, как гордая старая домоправительница, которую
отстранили от дел, - продолжал, хотя обращался с огнем так же неловко, как с
множеством других вещей. Ему просто приходилось теперь раньше вставать с постели.
Оберон, раздраженный медлительностью отца, склонился над плитой и моментально
разжег ее. Смоки торчал рядом, засунув руки в карманы халата, и восхищался. Потом они
сели напротив друг друга, положив себе овсянки и налив кофе, который был получен в
подарок от Джорджа Мауса, из Города.
Они посидели минутку, сложив руки на коленях. Смотрели они не в глаза друг
другу, а в карие бразильские глаза двух кофейных чашек. Затем Смоки, смущенно
кашлянув, достал с высокой полки бутылку бренди.
- Дорога дальняя, - сказал он и плеснул бренди в кофе.
Смоки?
Да, Джордж понимал, что в последние годы он испытывал временами некоторое
стеснение чувств, устраняемое с помощью глотка спиртного. Ничего страшного, всего
лишь глоточек, а потом Смоки начал спрашивать Оберона, уверен ли он, что ему хватит
денег, захватил ли адреса дедушкиных агентов и Джорджа Мауса и юридические бумаги,
и так далее, о делах наследства и прочих. И Оберон отвечал: да.
Даже после смерти Дока его истории продолжали печататься в городских вечерних
газетах - Джордж прочитывал их даже раньше, чем страничку комиксов. Кроме этих
посмертных сочинений, подобных беличьим зимним запасам, Док оставил кучу дел,
большую и запутанную, как заросли шиповника; юристы и агенты ее распутывали, и
работы им могло хватить на годы. Оберона эти колючие заросли интересовали особенно,
так как Док выделил ему долю наследства, благодаря которой он должен был прожить
год-другой без забот, занимаясь литературой. Собственно, Док надеялся, - хотя
стеснялся в этом признаться, - что его внук (и он же - лучший его друг в последние
годы) пустится в маленькие приключения, хотя Оберон в этом смысле находился в
невыгодной ситуации, потому что ему пришлось бы их устраивать, в отличие от Дока,
который долгие годы получал их из первых рук.
Джордж без труда мог себе представить, как теряешься, когда впервые поймешь, что
умеешь разговаривать с животными. Никто не знал, как долго нарастала в Доке эта
уверенность, хотя некоторые из взрослых вспоминали, как он в первый раз ею поделился,
робко, как бы прощупывая почву. Они приняли это за шутку, не то чтобы удачную, но
шутки Дока никого особенно не смешили, кроме миллионов детей. Позднее это
сообщение приняло форму метафоры или загадки: он пересказывал свои беседы с
саламандрами и гаичками и таинственно улыбался, как бы предлагая домашним угадать,
почему он так говорит. Под конец он перестал прятаться: разговоры были слишком
увлекательными, чтобы держать их при себе.
Поскольку все это совершалось в то время, когда Оберон только входил в
сознательный возраст, у него сохранилось единственно впечатление, что дед набирался
сил и уверенности и слух его все обострялся. Однажды, когда они, по своему
обыкновению, долго гуляли вместе в лесу. Док наконец перестал притворяться, будто его
беседы с животными - это выдумка, и признал, что передает подлинные их слова. Оба от
этого почувствовали себя лучше. Оберон никогда особенно не любил игру в притворялки,
а Док терпеть не мог обманывать ребенка. По его словам, научных основ своего дара он
не знал; быть может, причиной была длительная увлеченность. Так или иначе, понимал он
не всех животных, а некоторых, а именно мелких, которых лучше знал. Он не был знаком
с медведями, американскими лосями, редкими и баснословными кошками, хищными
птицами, одинокими и длиннокрылыми. Они то ли пренебрегали им, то ли не умели
разговаривать, то ли не любили - трудно сказать.
- А насекомых и жуков? - спросил Оберон.
- Некоторых, но не всех.
- Муравьев?
- Да, да, муравьев. Конечно.
Стоя на коленях перед новым желтым холмиком и держа внука за руки, Док с
готовностью перевел для него незамысловатые профессиональные беседы муравьев,
находившихся внутри.
Джордж Маус продолжает подслушивать
Оберон уснул в ветхом широком кресле, свернувшись под одеялом, как и подобаю
человеку, поднявшемуся так рано и преодолевшему долгий путь по множеству дорог. Но
Джордж Маус, подверженный невралгии и головокружительным полетам Высокой
Мысли, бодрствовал у постели мальчика и продолжал подслушивать рассказ о его
приключениях.
Когда, не притронувшись к овсянке, но, осушив до дна чашку с кофе, Оберон вышел
через большую парадную дверь (отец покровительственно обнимал его за плечо, хотя и
уступал ему ростом), ему стало ясно, что без торжественных проводов дело не обойдется.
Сестры, все три, вышли с ним проститься; Лили и Люси брели под руку по аллее (Лили
несла в двойной холщовой сумке через плечо своих близнецов), а Тейси как раз
выворачивала туда на велосипеде.
Оберон мог бы об этом догадаться, но он не желал этих проводов, не желал ни в
коем случае, так как присутствие сестер на всех церемониях, которые они посещали, будь
то отбытие, прибытие, заключение того или иного союза, неизменно придавало данной
процедуре формальный и законченный характер. Какой черт им шепнул, что он
отправляется именно сегодня утром? Оберон поведал об этом Смоки только вчера, поздно
вечером, и под большим секретом. В нем нарастал знакомый уже гнев, хотя Оберон не
называл это чувство гневом.
- Привет, привет, - сказал он.
- Мы пришли попрощаться, - заявила Лили.
Люси слегка переместила переднего из близнецов и добавила:
- И кое-что тебе дать.
- Вот как? Ладно. - Тейси аккуратно остановила велосипед перед лесенкой
веранды и сошла на землю. - Привет, привет, - повторил Оберон. - Вы, никак, созвали
сюда все население округа? - Но, конечно, с ними не было никого постороннего: ничье
присутствие больше не требовалось.
То ли имена сестер были так похожи, то ли появлялись они в обществе, как правило,
вместе - по той или иной причине народ вокруг Эджвуда часто путал Тейси, Лили и
Люси. На самом же деле они были непохожи друг на друга. Тейси и Лили были
потомками своей матери и матери своей матери: высокие, ширококостные, шумновеселые.
Хотя Лили унаследовала неизвестно от кого прекрасные светлые волосы, прямые
и похожие на солому, из какой принцесса в сказке пряла золотую пряжу; а у Тейси на
голове красовались золотисто-рыжие кудри, как у Элис. Люси же была дочка Смоки; ниже
сестер, с темными, как у Смоки, кудрявыми волосами и его же веселым и смущенным
лицом. В ее круглых глазах читалась даже частичка его врожденной безличности. Однако
в другом смысле Люси и Лили составляли пару: бывают такие сестры, которые
заканчивают друг за друга фразы и когда одной больно, вторая даже на большом
расстоянии это чувствует. Годами они продолжали играть в ту же шуточную игру: одна
серьезным тоном задавала глупый вопрос, другая, тоже серьезно, давала еще более
глупый ответ, а затем они (без тени улыбки) присваивали этой шутке очередной номер.
Номера эти давно перевалили за сотню. Тейси - возможно потому, что была старше -
держалась в стороне от их игр; она была от природы особой царственно-высокомерной и
замкнутой и предавалась нескольким страстным увлечениям: блок-флейте, выращиванию
кроликов, скоростным велосипедам. С другой стороны, когда речь шла о взрослых делах:
планах, церемониях и прочем, именно Тейси брала на себя роль главной жрицы, а две
младшие сестры были при ней прислужницами.
(Но кое в чем все три сестры были едины, а именно имели не две брови, а одну,
сплошной чертой проходившую от края левого глаза до края правого. Из детей Смоки и
Элис один лишь Оберон не обладал этой особенностью.)
Воспоминания о сестрах у Оберона всегда были связаны с их играми в тайны,
рождение, брак, любовь и смерть. В раннем детстве он был их Малюткой, живой куклой,
которую вечно таскали из воображаемой ванной в воображаемую больницу. Позднее ему
пришлось изображать Жениха и наконец Покойника (когда он повзрослел настолько, что
ему понравилось лежать пластом, пока вокруг него хлопочут). И это было не только
игрой: с каждым годом во всех троих развивалось как будто инстинктивное понимание
сцен повседневной жизни; воспринимая судьбы окружающих как театральное действо,
они знали, когда перед очередным актом поднимается занавес, а когда падает. Им не от
кого было узнать о бракосочетании в Плейнфилде младшей дочери Бердов и Джима Джея
(одной из сестер было тогда четыре года, другой шесть и третьей восемь), но все три,
одетые в джинсы, явились к церкви с охапками
...Закладка в соц.сетях
