Жанр: Фантастика
Маленький, большой или парламент фейри
...у Софи. - Ты
хочешь сказать, что никогда...
Сквозь слезы на лице Софи проступил румянец стыда.
- Нет, это было. Однажды или два раза. - Она предостерегающе подняла ладонь.
- Но это всегда была моя вина. Он так плохо себя чувствовал. - Неистовым жестом
Софи откинула прилипшие к мокрым щекам волосы. - Всегда так плохо себя чувствовал.
- Один или два раза?
- Три.
- Ты хочешь сказать, что вы...
- Три... с половиной. - Чуть ли не хихикая, Софи отерла простыней лицо и
шмыгнула носом. - Путается в застежках, целая вечность проходит, пока распутает, -
что за удовольствие?
Элис невольно засмеялась. Софи последовала ее примеру, но шмыгать носом не
перестала, отчего ее смех походил на рыданье.
- Ну ладно. - Всплеснув руками, она уронила их на колени. - Ладно.
- Погоди минутку. Если это был не Смоки, то кто тогда? Софи?
Софи сказала.
- Нет.
- Да.
- Ну и ну. Но почему ты так уверена? То есть...
Софи перечислила по пальцам причины своей уверенности.
- Джордж Маус, - сказала Элис. - Ну и ну. Софи, ведь это практически
кровосмешение.
- Да ну, - отмахнулась Софи, - это было всего-то один раз.
- Но тогда он...
- Нет! - Софи положила руки на плечи Элис. - Нет. Он знать не должен.
Никогда. Элис, обещай. Перекрестись. Не говори ни слова, никогда. Я бы со стыда
сгорела.
- Ох, Софи! - Что за удивительный человек, думала Элис, просто поражаешься.
На нее нахлынула буря чувств, когда она поняла, что долгое время ей очень не хватало
Софи, что она совершенно забыла о сестре и даже о том, как без нее плохо. - Хорошо,
что же мы тогда скажем Смоки? Ведь получится, что он...
- Да.
Софи колотило. Ее грудную клетку трясла дрожь. Элис подвинулась, Софи откинула
одеяло и, не обращая внимания на задравшуюся ночную рубашку, зарылась в жаркую
норку, которую належала Элис. Ступни ее были ледяными, пальцы ног скользили по коже
Элис в поисках тепла.
- Это неправда, но что уж такого страшного, если он так будет думать? Я хочу
сказать, все же отец как-то нужен, - говорила Софи. - Но ни в коем случае не Джордж,
боже упаси. - Она приникла лицом к груди Элис и после паузы добавила чуть слышно:
- Я хотела, чтобы это был Смоки. - И после новой паузы: - Так должно было
произойти. - Еще более долгое молчание. - Подумай только. Ребенок.
И Элис ощутила улыбку Софи. Возможно ли ощутить улыбку человека, прижавшего
лицо к твоей груди?
- Думаю, может, и так. - Она притянула Софи ближе. - Ничего другого мне
просто в голову не приходит. - Элис думала о том, какую странную жизнь они ведут;
доживи хоть до ста лет, все равно не поймешь. Она, недоумевая, улыбнулась про себя и
покачала головой в знак того, что сдается. Каково заключение! Но Элис уже очень давно
не видела свою сестру счастливой, и если в этом ее счастье, - а похоже, так оно и есть, -
то можно только порадоваться с нею вместе. Для Софи, которая цвела только по ночам,
наступил дневной расцвет.
- Он действительно тебя любит, - звучал приглушенный голос Софи. - Он будет
любить тебя вечно. - Вздрагивая, она зевнула во весь рот. - Все это правда. Все правда.
Может, так оно и было. В Элис постепенно зрела догадка, обвивая ее душу, как
свивались с ее ногами длинные, издавна привычные ноги Софи: может, она ошибалась
насчет сделки; может, они потому перестали дразнить ее и заманивать, что давно уже
заманили туда, куда им хотелось. Она их не потеряла, но следовать за ними уже не
требовалось, нужное место - вот оно, здесь.
Ахнув, она внезапно прижала Софи к себе.
Но если она на нужном месте, то где именно она находится? И где находится
Смоки?
Они готовят дар
Когда пришла очередь Смоки, Элис встретила его также, как встретила Софи, -
сидя в постели, но только откинулась на подушки, подобно восточной царице, и закурила
коричневую сигаретку, позаимствованную у Клауд (что делала обычно в хорошем
настроении).
- Что ж, - произнесла она важно. - Случился конфуз.
Онемевший от неловкости (и от удивления, поскольку никогда не забывал об
осторожности, - говорят, правда, что опасность всегда остается, но как, почему?), Смоки
бродил по комнате, брат в руки то одну безделушку, то другую и, поизучав, ставил на
место.
- Не ожидал такого, - произнес он наконец.
- Конечно. Я хочу сказать, этого никогда не ждешь. - Элис наблюдала, как Смоки
то и дело подходил к окну и выглядывал наружу, словно лелеял коварные замыслы, а луна
и снег были его сообщниками. - Желаешь рассказать, что произошло?
Согнувшись под грузом вины, Смоки отвернулся от окна. Он так давно боялся этого
разоблачения, ждал, что толпа неудачно наряженных персонажей, которых он воплощал,
будет поймана и выставлена к позорному столбу.
- Прежде всего, это была моя вина. Не сердись на Софи.
- Вот как?
- Я... собственно, я не оставил ей выхода. То есть применил хитрость. Я... я вроде
как... вроде как... Ну ладно.
Элис хмыкнула.
Давайте, ряженые, кривляйтесь, кривляйтесь, думал Смоки, с вами все ясно. Со
мной. Он прокашлялся, подергал себя за бородку и высказал все или почти все.
Элис слушала, поигрывая сигаретой. Вместе с дымом она старалась выдохнуть
сладкий ком великодушия, сгустившийся у нее в горле. Она знала, что нельзя улыбаться,
пока Смоки рассказывает, но ощущала в себе такой прилив доброты, так хотела обнять
его, коснуться поцелуем храброй и честной души, столь ясно выразившейся в его лице, в
глазах. Под конец она сказала:
- Не надо мотаться из угла в угол. Поди сюда и сядь.
Смоки сел, стараясь занять как можно меньше места на оскверненном им
супружеском ложе.
- В конце концов, - сказал он, - это было всего-то раз или два. Я не собирался...
- Три раза. С половиной.
Смоки залился краской до корней волос. Элис надеялась, что вскоре он придет в
себя, поднимет глаза и увидит ее улыбку.
- Ладно, ты ведь знаешь, такое не впервые случается на белом свете, -
проговорила она.
По-прежнему пряча взгляд, Смоки не исключал, что впервые. Сидевшее у него на
коленях, как болванчик чревовещателя, второе "я" смотрело пристыжено. Смоки
выговорил наконец:
- Я обещал, что позабочусь о ребенке и все такое. И буду отвечать. Я обязан.
- Конечно. Это совершенно правильно.
- И с прошлым покончено. Клянусь, Элис.
- Не зарекайся. Заранее не скажешь.
- Нет!
- Одним больше, одним меньше.
- Не надо.
- Прости.
- Заслужил.
Робко, не желая затрагивать его вину и раскаяние, Элис просунула руку под локоть
мужа и переплела свои пальцы с его. После мучительной паузы Смоки взглянул на жену.
Она улыбалась.
- Болванчик, - сказала она. В ее карих, как бутылочное стекло, глазах он увидел
свое отражение. Одно из "я". Что происходило? Под ее взглядом совершалось нечто
совсем неожиданное: слияние, сплетение частей, которые не могли выстоять поодиночке,
но вместе составляли его существо. - Ты болванчик, - сказала она, и еще одно его
эмбриональное, беспомощное "я" отступило обратно внутри него.
- Элис, послушай, - начал Смоки, но Элис прикрыла ладонью его рот, будто
преграждая путь наружу существу, которое только что прогнала.
- Хватит, - произнесла она.
Это было удивительно. Она повторила то, что сделала с ним в давние времена в
библиотеке Джорджа Мауса, - изобрела его, но на сей раз не из ничего, а из вранья и
вымысла. Смоки обожгло ужасом: а если он по глупости зашел так далеко, что потерял
ее? А если? И что, черт возьми, он сделал? Мгновенно (иначе бы Элис, качнув головой,
остановила его) он предложил ей исправительную розгу, предложил безоглядно; но если
она ждала этого, то только для того, чтобы (как она и поступила) тут же вернуть
неиспользованной.
- Смоки, - проговорила она. - Смоки, не надо. Послушай. Об этом ребенке.
- Да.
- Кого бы тебе хотелось, мальчика или девочку?
- Элис!..
Она всегда надеялась и почти всегда верила, что они готовят дар и со временем - в
свое время - его вручат. Элис думала даже, что, получив его, поймет это. Так и вышло.
Птица из Старого Света
Подобно центрифуге, которая раскручивается с бесконечно малым ускорением,
наступавшая весна заставляла их вращаться по все более широким окружностям.
Непонятно для них самих она распутывала клубок их жизней и выкладывала кольцами
вокруг Эджвуда, как витки золотого ожерелья, которое с наступлением теплых дней
золотилось все больше. Однажды, когда таяли снега, Док совершил долгую прогулку и
потом описывал домашним, как выбирались из своих зимних убежищ бобры - он видел
пару, четверку, шестерку; как они не один месяц провели в ловушке подо льдом, в
пространстве. - вообразите только! - где едва можно повернуться. Мам и остальные
кивали и охали, словно ощущение было им хорошо знакомо.
В один из дней Дейли Элис и Софи упоенно копались в грязи у заднего фасада (не
столько в целях усовершенствования грядок, сколько ради того, чтобы ощутить под
ногтями прохладную возрожденную землю), и им на глаза попалась большая белая птица,
лениво спускавшаяся с неба. Она походила на унесенную ветром газету или беглый белый
зонтик. Держа в длинном красном клюве палочку, птица уселась на колесо со спицами -
составную часть механизма (заржавевшего и навеки остановившегося) старой модели
планетарной системы. Обошла его на своих длинных красных ногах. Положила палочку
на колесо, пригляделась одним глазом и слегка ее сдвинула. Потом, осмотревшись,
принялась клацать клювом и развертывать крылья, как веер.
- Кто это?
- Не знаю.
- Строит гнездо?
- Как будто.
- Знаешь, на кого она похожа?
- Угу.
- На аиста.
- Это не может быть аист, - заявил Док, выслушав их рассказ. - Аисты - птицы
европейские, из Старого Света. Им никогда не пересечь большое водное пространство. -
Вместе с дочерьми он поспешил на улицу, и Софи садовым совком указала туда, где
находились уже две птицы с двумя палочками для гнезда. Они щелкали клювами и
сплетали шеи, как новобрачные, которые не могут расцепить объятия, чтобы заняться
домашней работой.
Доктор Дринкуотер долгое время не верил собственным глазам, глядел в бинокль,
уточнял по справочникам, что это не какой-нибудь вид цапли, а действительно
европейский аист, Ciconia alba, а потом вернулся, возбужденный, в свой кабинет, чтобы
напечатать на машинке в трех экземплярах отчет об этом поразительном,
беспрецедентном явлении для отсылки в орнитологические общества, к которым более
или менее принадлежал. Разыскивая марки для конвертов, он все время потихоньку
бормотал "поразительно", однако вдруг остановился и задумался. Посмотрел на заметки у
себя на столе. Прекратил поиски и медленно сел, глядя в потолок, словно мог разглядеть
птиц наверху, на крыше.
Люси, потом Лайлак
Аистиха в самом деле прибыла издалека и из другой страны, но обширного водного
пространства, насколько ей помнилось, не пересекала. Место здесь очень подходящее,
думала она; с этой высокой крыши ее глаза с красной каймой, глядевшие туда, куда
указывал клюв, видели очень далеко. Ей верилось даже, что в ясные жаркие дни, когда
бриз ерошит нагретые солнцем перья, можно будет различить и долгожданное
освобождение от птичьего тела, в котором она обитала с незапамятных времен.
Несомненно, однажды она разглядела даже пробуждение Короля, который еще спал в
своей горе и просыпаться пока не собирался. Вокруг лежала погруженная в сон свита;
рыжая борода успела так отрасти, что ее концы, как усики плюща, обвились вокруг ножек
пиршественного стола, на который Король уронил голову. Аистиха видела, как он засопел
и дернулся, словно встревоженный сном, который может его пробудить, и ее сердце
дрогнуло, ибо - несомненно - после его пробуждения и ей недолго останется
дожидаться свободы.
Но, в отличие от некоторых, кого она могла бы назвать, аистиха не теряла терпения.
Она еще раз выведет из похожих на камешки яиц взъерошенных малышей. Будет важно
бродить среди водорослей Пруда с Лилиями и истреблять ради их пропитания несчетное
множество лягушек. Будет любить своего временного супруга, настоящего душку,
терпеливого и заботливого, замечательного помощника в уходе за детьми. Она не станет
тосковать: тоска губительна.
И когда они все отправились по длинной и пыльной дороге очередного лета, Элис
разрешилась от бремени. Свою третью дочь она назвала Люси, хотя Смоки считал, что это
имя чересчур схоже с двумя другими именами - Тейси и Лили, - и не сомневался, что
два или три десятка лет будет их путать.
- Ничего-ничего, - утешила его Элис. - По крайней мере, это последний ребенок.
- Но она ошибалась. Ей предстояло еще выносить мальчика, хотя даже Клауд об этом
пока не знала.
Так или иначе, если целью их стремлений было породить потомство, что осознала
однажды Софи, когда устроилась подремать в павильоне у озера, то год выдался на
редкость удачным: после равноденствия (когда грянули заморозки, оставившие лес
пыльным и серым, но зато призрачное лето длилось затем без конца, так что из земли тут
и там повылезали крокусы, а из могил - неупокоенные души индейцев) Софи родила
ребенка, отцом которого стали считать Смоки. Для пущей неразберихи она дала дочери
имя Лайлак, потому что видела однажды во сне, как в комнату вошла ее мать с большой
охапкой лиловой сирени, а когда проснулась, мать появилась наяву, с новорожденной на
руках. Тейси и Лили пришли тоже. Тейси бережно несла трехмесячную Люси, чтобы та
тоже посмотрела на младенца.
- Смотри, Люси! Видишь ребеночка? Совсем как ты.
Лили встала на цыпочки, чтобы заглянуть в лицо Лайлак, которая мирно спала под
воркование Софи.
- Она не останется надолго, - произнесла девочка, после того как хорошенько
изучила младенца.
- Лили! - встрепенулась Мам. - Что за ужасные вещи ты говоришь!
- Не останется. - Лили бросила взгляд на Тейси. - А ты как думаешь?
- Нет. - Тейси поудобнее перехватила Люси. - Но это ничего. Она вернется. -
Видя, как поражена бабушка, она добавила: - Не волнуйся, она не умрет и не заболеет.
Просто она не останется.
- Но она вернется, - вмешалась Лили. - Позже.
- Откуда вы все это взяли? - спросила Софи, не совсем уверенная, что вернулась
на свет и слышит эти слова в действительности.
Девочки одновременно пожали плечами; так, быстро дернув плечами и бровями, они
показывали обычно, что знают, и все тут. Они следили за тем, как Ма, покачивая головой,
помогла Софи пристроить бело-розовую Лайлак к груди (восхитительное ощущение
сладкой муки). Вялая от усталости и изумления, Софи снова заснула, а за нею - и,
наверное, с теми же чувствами - Лайлак; хотя пуповина, их соединявшая, была
перерезана, они, быть может, видели один и тот же сон. На следующее утро аистиха
покинула крышу Эджвуда и свое разоренное гнездо. Дети уже улетели, не простившись и
не попросив прощения (чего она от них и не ждала), муж - тоже, в надежде встретиться
следующей весной. Сама она ожидала только прибытия Лайлак, чтобы принести эту
новость (она не нарушала свои обещания). Теперь аистиха пустилась в направлении,
противоположном тому, которое избрало ее семейство; она следовала за своим клювом,
веерообразные крылья зачерпывали свет осеннего утра, ноги волоклись за телом, как
флажки.
Маленькая, большая
Подобно Луговому Мышонку не желая верить в Зиму, Смоки упивался летним
небом и до поздних ночных часов имел обыкновение лежать на земле и глазеть вверх,
хотя наступил уже месяц с буквой "р" в названии и Клауд утверждала, что это плохо для
нервов, костей и тканей. Странно, что в качестве напоминания о лете он избрал именно
звездный небосвод, переменчивый и зависимый от времен года; правда, вращение небес
происходило так медленно и казалось таким невозможным, что вид их успокаивал и
ободрял Смоки. И все же достаточно было взглянуть на наручные часы, чтобы убедиться:
созвездия, как и гуси, удаляются на юг.
В ночь, когда взошел Орион и сел Скорпион, ночь теплую, ибо такая выпала погода,
но все же последнюю ночь лета, ибо на это указывали созвездия, Смоки, Софи и Дейли
Элис лежали навзничь на общипанном овцами лугу, сблизив головы наподобие трех яиц в
гнезде, едва различимом в ночном свете. Когда кто-нибудь из них тянул руку к звезде,
остальные могли направить взгляд приблизительно туда же, иначе они повторяли бы всю
ночь; "Вот она, там, куда я показываю", неспособные сделать параллактическую поправку
на миллиарды миль. У Смоки на коленях лежала открытая книга по астрономии, в
которую он заглядывал при свете ручного фонарика, обернутого, чтобы не слепил глаза, в
красный целлофан от голландского сыра.
- Камелопард, - проговорил он, указывая на манящее ожерелье на севере, слегка
размытое, потому что горизонт еще слабо светился. - Это он, Камелопард.
- А что такое камелопард? - снисходительно спросила Элис.
- Собственно, жираф, - пояснил Смоки. - Камел-леопард. Камел, то есть
верблюд, с леопардовыми пятнами.
- А что жираф делает на небе? - спросила Софи, - И как он туда попал?
- Бьюсь об заклад, ты не первая, кто задает этот вопрос, - со смехом отозвался
Смоки. - Представляешь, как были поражены те, кто впервые его обнаружил, как они
спрашивали: "Бог мой, что там делает жираф?"
Небесное зверье, которое, будто сбежав из зоопарка, устремлялось через жизни
мужчин и женщин, богов и героев; пояс зодиака (той ночью все их знаки зодиака были
скрыты, поскольку несли солнце по южному кругу); невероятная пыль Млечного Пути,
изогнувшегося над ними подобием радуги; Орион, который, следуя за своей собакой
Сириусом, готовился перенести ногу через горизонт. Они обнаружили восходящий знак
того мгновения. На западе рождался немигающий Юпитер. Весь огромный пляжный зонт,
в блестках, с каймой из тропиков, вращался на изогнутой ручке вокруг Полярной звезды,
слишком медленно, чтобы это движение улавливал глаз, однако непрерывно.
Смоки, набравшийся школьной премудрости, пересказывал взаимосвязанные
истории созвездий. Картины были настолько бесформенны и неполны, а истории - по
крайней мере, некоторые - настолько тривиальны, что Смоки был склонен в них верить.
Геркулес был так на себя не похож, что найти его можно было только одним способом:
получить от кого-нибудь известие, что он появился на небе, а также указание, где его
искать. Как лишь одно из деревьев ведет свое происхождение от Дафны, другие же
принадлежат к простому роду, как лишь один из цветков, растущий в горах, может
похвалиться божественным предком, так и Кассиопея словно бы по случайности выделена
из людского сообщества и помещена среди звезд (вернее, помещено ее кресло). Той же
чести удостоились чья-то корона, чья-то лира; чердак богов.
Софи, которая не умела выделять из пестрой картины небес отдельные рисунки, а
просто лежала, загипнотизированная их близостью, больше всего удивлялась тому, что
одни персонажи были помещены на небосвод в качестве награды, а другие - в наказание;
прочие же, по-видимому, пребывали там всего лишь как статисты в чужой драме. Это ей
казалось неправильным, но она не могла решить, в чем именно состоит несправедливость:
в том, что они безвинно обречены на вечное заточение, или в том, что они, не имея
никаких заслуг, спасены, возведены на престол, получили в дар бессмертие. Она подумала
об их собственной повести, в которой участвовали они трое, повести, неизменной, как
созвездия, повести странной настолько, чтобы помниться вечно.
Земля на этой неделе проходила через хвост давно уже скрывшейся кометы; каждую
ночь на атмосферу обрушивался дождь обломков, сгоравших в ней белым пламенем.
- Иные не больше гальки или булавочной головки, - рассказывал Смоки. - Это
от них сейчас осветился воздух.
Но на сей раз Софи ясно видела падающие звезды. Она подумала, что, быть может,
удастся выделить одну из них и проследить ее падение: мгновенную яркую вспышку, от
которой ахаешь, а сердце наполняется ощущением бесконечности. Не достойна ли зависти
такая участь? Ее рука нашла в траве ладонь Смоки; другую руку уже держала сестра,
сжимавшая ее всякий раз, как сияние канет с высот.
Дейли Элис не могла сказать, чувствует она себя огромной или маленькой. Гадала,
то ли ее голова настолько большая, что туда вмещается вселенная звезд, или вселенная
настолько мала, что ей достаточно объема человеческой головы? Она колебалась между
двумя ощущениями: то ли роста, то ли сжатия. Звезды сновали туда-сюда через обширный
портал ее глаз, под гигантским полым куполом ее лба. Потом Смоки взял ее за руку, и она
сжалась до крупинки, но внутри нее, как в миниатюрной шкатулке для драгоценностей,
все еще сохранялись звезды.
Они лежали долго, ленясь разговаривать. Каждый погрузился в странное,
физическое ощущение эфемерной бесконечности - парадоксальное, но несомненное. И
если звезды были так близки, как казалось, и полны лиц, то они тоже видели внизу
созвездие из трех звездочек, колесико на темном кружащемся небе луга.
Ночь солнцестояния
Входа в комнату не было, кроме крохотной дырочки в углу окна, куда задувал в
полночь ветер, накапливая на подоконнике продолговатую кучку пыли. Но им хватило
места, и они вошли.
Трое встали в спальне Софи тесной группой, сблизили головы в коричневых
колпачках. Бледные лица походили на маленькие луны.
- Смотрите, спит без задних ног.
- Да, и на руках у нее спящий ребенок.
- Ого, крепко держит.
- Не так уж крепко.
Как единое целое, они придвинулись к высокой кровати. Лайлак, закутанная от
холода в конверт с капюшоном, дышала Софи в щеку, пар сгущался на ней каплями влаги.
- Тогда бери ее.
- Бери сам, если ты такой прыткий.
- Попробуем вместе.
К Лайлак потянулось шесть длинных белых рук.
- Подожди, - сказал один. - А у кого другая?
- Ты должен был ее принести.
- Не я.
- Вот она, вот.
На свертке размотали веревки.
- Ого. Не больно похожа.
- Что же делать?
- Подыши на нее.
Сгрудившись вокруг свертка, они стали по очереди на него дышать. Один время от
времени поглядывал на спящую Лайлак. Дышали до тех пор, пока существо не сделалось
ее точной копией.
- Так сойдет.
- Прямо две капли воды.
- Теперь бери...
- Стоп. - Один, чуть-чуть оттянув одеяло, внимательно присмотрелся к Лайлак. -
Глядите. Она запуталась ручонками в волосах матери.
- Держится.
- Если взять ребенка, мать проснется.
- Тогда вот так. - Один вынул большие ножницы, сверкнувшие в свете ночника, и
со сдавленным хихиканьем раскрыл. - Теперь все пойдет как надо.
Один из них держал фальшивую Лайлак (она не спала, но и не двигалась и смотрела
пустыми глазами; ночь в объятиях матери должна была это исправить), другой тянулся,
чтобы сразу забрать у Софи настоящую Лайлак, третий орудовал ножницами. Дело было
сделано в мгновение ока, ни мать, ни ребенок не проснулись. Принесенное существо
пристроили на грудь Софи.
- Теперь прочь.
- Легко сказать. Выйти нужно не там, где вошли.
- Вниз по лестнице и через их выход.
- Придется.
Передвигаясь согласованно и бесшумно (старый дом испускал время от времени
вздохи и стоны, однако он и без посторонних никогда не молчал), они добрались до
парадной двери. Один, встав на цыпочки, открыл ее, и все, с попутным ветром, быстро
пошагали прочь. Лайлак молча спала (обрезки золотистых волос в ее кулачках постепенно
сдуло ветром), Софи тоже не пробуждалась и ничего не почувствовала, только в сюжете
ее длинного сна произошел крутой поворот, он сделался печальным и давящим - прежде
она подобных снов не видела.
Во всех направлениях
Смоки был вырван из сна каким-то внутренним движением; едва успев открыть
глаза, он тут же забыл, что его пробудило. Тем не менее он бодрствовал, словно бы на
дворе стоял полдень, и задавал себе вопрос, не вызвано ли это неприятное состояние
какой-нибудь едой. Час был совсем неподходящий: четыре утра. Не веря, что сон покинул
его окончательно, Смоки решительно закрыл глаза. Но вскоре убедился, что заснуть не
удастся: чем дольше он наблюдал, как, меняя очертания, сновали по экрану век цветные
пятна, тем менее это зрелище усыпляло, становясь бессмысленным и неинтересным.
Он очень осторожно выскользнул из-под горы одеял и начал нашаривать в темноте
свою одежду. От этого состояния ему было известно только одно средство: встать и
бодрствовать, пока сон не смилуется и не вернется. Смоки осторожно коснулся ногой
пола, стараясь не наступить на обувь или еще какое-нибудь препятствие, чтобы не
навлечь такую же неприятность на Дейли Элис. Добрался он до двери удовлетворенный
тем, что не потревожил ни жену, ни вообще ночное спокойствие. Он пройдется по холлам,
спустится по лестнице, включит в одной-двух комнатах свет - а там, глядишь, можно
будет вернуться в постель. Смоки со всей осмотрительностью закрыл за собой дверь, и тут
проснулась Дейли Элис - не от стука, а от того, что в ее мирный сон вторглось неслышно
его отсутствие.
Явившись с черной лестницы, Смоки обнаружил, что свет в кухне уже горит.
Двоюродная бабушка Клауд вздрогнула и тихонько вскрикнула при виде открывающейся
двери, а когда в щелку просунулся всего лишь Смоки, успокоенно вздохнула. Перед
Клауд стоял стакан теплого молока; ее длинные, много лет не стриженные волосы свисали
обильными блестящими прядями, седые, как у Гекаты.
- Ты меня напугал, - сказала она.
Они тихо потолковали о бессоннице, хотя, кроме мышей, тревожить здесь было
некого. Видя, что Клауд, как и он, надеется вернуть себе сон при помощи хлопот по
хозяйству, Смоки позволил ей подогреть для него молока. В свою кружку он плеснул
немалую толику бренди.
- Прислушайся, как воет ветер, - проговорила Клауд.
Сверху донеслось продолжительное бульканье и журчание: кто-то спустил воду в
туалете.
- Кого там носит? - спросила Клауд. - Бессонная ночь, и безлунная к тому же. -
Она поежилась. - Словно случится несчастье или придет важная новость - весь дом на
ногах. Ладно. Может, обойдется. - В ее голосе прозвучало инстинктивное сомнение -
так произносят обычно "Господи, спаси".
Согревшийся Смоки встал и с ноткой покорности сказал "ну ладно". Клауд начала
листать поваренную книгу. Он надеялся, что ей - а также и ему - не придется досидеть
до самого рассвета.
С верхней площадки лестницы он не направился в собственную кровать, где, как он
чувствовал, мирный сон его пока не о
...Закладка в соц.сетях
