Жанр: Фантастика
Маленький, большой или парламент фейри
...о расклада. В любом из ее раскладов элементы не были
изолированы; они повторялись, между ними существовала связь. Что бы это могло быть?
Дом наполнился звуками: возвратившееся семейство перекликалось, что-то
волочило, бегало по лестницам. Но взгляд Клауд не отрывался от зрелища бесконечных
ответвлений, углов, коридоров. Она чувствовала, что, быть может, находится внутри
этого места, позади нее расположена дверь, а впереди другая, первая из изображенных на
карте; что, обернувшись, она увидит у себя за спиной еще одну бесконечную перспективу
арок и перемычек.
Вполне справедливо
Всю ночь, особенно в холодную погоду, дом привычно бормотал что-то себе под
нос. Источником шумов были, вероятно, сотни сочленений, антресоли, каменные детали
на деревянных опорах. Дом стонал, мычал, скрипел; на чердаке расшатывалась и падала
одна деталь, в погребе, от сотрясения, - другая. В щелях скреблись белки, стены и залы
обследовали мыши. Один мышак прошествовал ночью на цыпочках, с прижатым к губам
пальцем, с бутылкой джина под мышкой, пытаясь вспомнить, где находится комната
Софи. Он едва не споткнулся о расположенную в неожиданном месте ступень; в этом
доме все ступени находились в неожиданных местах.
В его голове все еще царил полдень. Действие пеллюсидара не ослабело, но, как
бывает, обернулось бедой; он так же сильно стимулировал плоть и сознание, но от шуток
перешел к мучительству. Джордж не знал, воспрянет ли его испуганно сжавшаяся плоть
даже при виде Софи, а ведь ее еще нужно было найти. Ага: на расписанной стене горела
лампа, и в ее свете была видна ручка двери - без сомнения, та самая. Джордж поспешил
было туда, но ручка робко повернулась; он отступил в тень, дверь открылась. На пороге
появился Смоки в накинутом на плечи старом халате (как заметил Джордж, из тех, что
украшены по краям воротника и карманов плетеной тесьмой темного и светлого оттенка)
и с большой осторожностью закрыл дверь. Чуть-чуть помедлив и вроде бы вздохнув,
Смоки завернул за угол.
"Черт, а дверь все же не та, - подумал Джордж, - хорош бы я был, явившись
прямо в их комнату - или это комната детей?" Окончательно запутавшись, он пошел
прочь. Во время бесплодных поисков в изогнутых, как раковина, коридорах второго этажа
его подмывало спуститься этажом ниже: может, он по глупости забрел на соседний этаж и
забыл об этом. Затем он Как-то очутился у двери, которая, как шепнул ему Рассудок (хотя
чувства это оспаривали), уж точно вела в нужную спальню. Немного боязливо Джордж
толкнул дверь и шагнул внутрь.
Под наклонным потолком мансарды спали сладким сном Тейси и Лили. При свете
ночника были видны призрачные игрушки, мерцали глаза медведя. Две девочки, одна из
которых до сих пор спала за решеткой детской кроватки, не пошевелились, и Джордж уже
собирался затворить дверь, но тут понял, что в комнате, у постели Тейси, находится ктото
еще. Кто-то... Он выглянул из-за двери.
Кто-то как раз вынул из тонких складок своего серого, как ночь, плаща серый, как
ночь, мешочек. Лица незнакомца Джордж не видел: оно было закрыто широкой испанской
шляпой, серой, как ночь. Подойдя к кроватке, где лежала Лили, незнакомец пальцами,
затянутыми в серую, как ночь, перчатку, вынул из мешочка щепотку какого-то порошка и
распылил над лицом спящей девочки. Тускло мерцавший ручеек золотого песка пролился
на ее глаза. Посетитель отвернулся и стал прятать мешок, но тут ощутил на себе взгляд
Джорджа, застывшего в дверном проеме. Незнакомец воззрился на Джорджа поверх
высокого воротника своего плаща, и Джордж разглядел его глаза: спокойные, прикрытые
тяжелыми веками, серые, как ночь. В них читалось подобие жалости. Незнакомец покачал
своей тяжелой головой, словно желая сказать: нет, сынок, сегодня тебе ничего не
отломится. Что было, в конце концов, вполне справедливо. Он повернулся и, помахивая
кисточкой на шляпе и хлопая плащом, направился куда-то еще, к более достойным людям.
Когда Джордж добрел наконец до своей безотрадной постели (случилось, что ему
досталась воображаемая спальня), ему пришлось часами лежать без сна. Уставшие глаза
были готовы выскочить из орбит. Он лелеял в объятиях бутылку джина, время от времени
вытягивая из ее недр глоток освежающего дурмана. Сознание все еще горело круговым
фейерверком, и в нем беспорядочно смешивались ночь и день. Он понял лишь одно:
первая комната, куда он пытался войти и откуда вышел Смоки, была действительно
спальня Софи - никак не иначе. Эта пугающая мысль рассосалась, не придя к
логическому концу: искрение синапсов потухло, словно их один за другим выключила
милосердная рука.
К рассвету Джордж увидел начало снегопада.
Глава четвертая
Небеса покойны, человек облачен,
Млечный Путь, райская птица,
Кровь души, колокол
в вышине необъятной,
Страна пряностей; что-то понятно.
Джордж Герберт
- Рождество, - произнес Доктор Дринкуотер, чье краснощекое лицо плавно
приблизилось к Смоки, - обладает тем особым свойством, что оно не является
продолжением тех дней, за которыми следует. Понимаешь? - Он умело огибал Смоки
большими кругами. Смоки, который дергался то вперед, то назад, и протягивал руки,
будто ощупывая воздух (в отличие от Дока, аккуратно сцепившего пальцы за спиной),
утвердительно кивнул. Дейли Элис, прятавшая ладони в старой невзрачной муфте,
проплыла рядом, наблюдая его беспомощность, и ради издевки изобразила на ходу, будто
теряет равновесие, но Смоки этого не заметил, поскольку не видел ничего, кроме
собственных ног.
В согласии с Ньютоном
- Я хочу сказать, - продолжал доктор Дринкуотер, вновь приблизившись, - что
каждое Рождество как будто продолжает предыдущее; промежуточные месяцы не
считаются. Рождеству предшествует не осень, а другое Рождество.
- Верно, - подтвердила Мам, которая величаво скользила неподалеку. За нею, как
деревянные утята, привязанные к деревянной утке, следовали две внучки. - Едва
миновало одно, как, гляди, следующее уже тут как тут.
- Мм-м, - промычал Док. - Я немного другое имел в виду. - Он, как
истребитель, сделал вираж и ловко подхватил под руку Софи. - Как делишки, - донесся
до Смоки его голос. Софи засмеялась, и оба с изящным наклоном укатили прочь.
- Лучше некуда, - буркнул Смоки; его против воли развернуло и вынесло
навстречу Дейли Элис. Столкновение было неотвратимо, и оставалось только пожалеть,
что он не привязал себе к заду подушку, как на комических, почтовых открытках. Элис,
стремительно выросшая в размерах, мастерски затормозила.
- Как ты думаешь, не пора ли Тейси и Лили в дом? - спросила она.
- Тебе решать. - Мам снова прокатилась мимо, везя на салазках девочек; круглые,
обрамленные мехом личики горели, как ягоды. Элис последовала за ними. Пусть дамы
посовещаются, подумал Смоки. Ему нужно было освоить Простое умение передвигаться
на коньках, а домашние то появлялись, то исчезали, и от этого у него начиналось
головокружение. - О-па, - сказал он и потерял равновесие, но Софи, внезапно
возникшая за спиной, спасла его от падения, подтолкнув вперед. - Ну, что ты
поделывала? - спросил он небрежно. Особое чувство: обмениваться приветствиями на
обшей прогулке.
- Изменяла, - отозвалась она, и от холодного слова в воздухе возникло маленькое
облачко.
У Смоки подвернулась левая лодыжка, а правый конек сам собой поехал в сторону.
Крутанувшись, Смоки грохнулся на лед, крепко ударившись рудиментом хвоста - при
его тощем заде местом тем более чувствительным. Софи, проделывая круг за кругом, тоже
едва не падала от смеха.
Сидеть и не вставать, подумал Смоки, пока копчик не приморозит. Сидеть, как те
кусты в оковах льда, пока не наступит оттепель...
Снег, выпавший на прошлой неделе, долго не пролежал. Это был снегопад на одну
ночь, наутро он сменился крупным дождем. Джордж Маус с ввалившимися глазами
отрешенно шлепал по лужам; все думали, что он подхватил у Софи вирус. Дождь
продолжался, подобный неизбывному горю, затопляя низкую обширную лужайку, где
тупо и покорно разрушались сфинксы. Потом температура упала, и утром в
рождественский сочельник мир предстал серым, как сталь, блестящим ото льда,
слившимся с серым, как сталь, небом, где солнце, закрытое тучами, выглядело не более
чем белым мазком. Лужайка замерзла и превратилась в каток; Эджвуд сделался похож на
миниатюрный домик при игрушечной железной дороге, помещенный рядом с зеркальцем,
долженствующим изображать пруд.
Софи по-прежнему каталась вокруг Смоки. Он спросил:
- Ты о чем? Как это изменяла?
Софи только улыбнулась краешком губ и помогла ему подняться. Потом,
повернувшись, она проделала непостижимое движение, которое Смоки разглядел, но ни за
что на свете не смог бы скопировать, и легко укатила.
Хотел бы он знать, как другие люди умудряются обойти непреложный закон,
гласящий: если один конек катит вперед, то другой непременно назад. Казалось, он вечно
будет дергаться и раскачиваться, не двигаясь с места, как единственный здесь, кто
пребывает в согласии с Ньютоном. Он упал. Вечного движения не существует. Но в тот
же миг Смоки начал как-то его обретать и на онемевшем заду проделал путь по ледяному
полю к ступеням веранды, где торжественно восседала на меховой подстилке Клауд,
сторожившая обувь и термос.
- И где же обещанный снег? - спросил он, а Клауд отозвалась своей собственной,
фирменной улыбкой. Смоки свернул шею термосу и обезглавил его. В одну из чашек,
спрятанных в крышечке термоса, он налил чай с лимоном и ромом для себя, в другую -
для Клауд. Он пил, а его нос оттаивал, подогретый паром. В душе у Смоки царили уныние
и безрассудная досада. Изменяла! Что это - шутка? В давние времена, при первых
объятиях, Дейли Элис подарила ему драгоценную жемчужину, но когда он попытался
повесить украшение на шею Софи, жемчуг, как бывает, потемнел, обратился в ничто.
Смоки никогда не знал, что Софи чувствует, однако не верил Дейли Элис, от которой
слышал, что Софи тоже этого не знает, что она рассеянна, бестолкова, а вдобавок, как и он
сам, спит на ходу. Он просто наблюдал, как она ходит туда-сюда, будто бы занятая делом,
и задавался вопросами, строил предположения и догадки.
Софи, заложив руки за спину, пересекла лужайку, сделала поворот через ногу и
подплыла к крыльцу. На самом краю замерзшего пруда она свернула; при торможении ее
конек врезался в лед, выбив из него водопад кристаллов. Софи села рядом со Смоки и,
тяжело дыша, забрала из его рук чашку. У нее в волосах Смоки заметил то ли крохотный
цветок, то ли ювелирное украшение в виде цветка. Присмотревшись, он различил, что это
снежинка, такой идеальной формы, что можно было сосчитать ее лучи и перемычки. Пока
он выговаривал: "снежинка", рядом села другая, потом еще одна.
Письма к Санте.
Все семьи привыкли по-разному сообщать Санте перед Рождеством о своих
желаниях. Многие загодя посылают письма, адресуя их на Северный полюс. Они не
доходят до адресата; почтальоны выдумывают самые чудные способы обхождения с
этими письмами, но доставка среди них не числится.
Дринкуотеры использовали другой способ (кому и как он пришел в голову, никто не
помнил): сжигали свои послания в камине. Более всего для этого подходил камин в
кабинете, с синими изразцами (катание на коньках, ветряные мельницы, охотничьи
трофеи) и самой высокой трубой. Дым (дети непременно выскакивали наружу, чтобы на
него посмотреть) исчезал на севере или, на худой конец, в атмосфере, откуда Санте
предстояло извлечь письмо и расшифровать. Процедура сложная, но, судя по всему,
эффективная, и к ней всегда прибегали в рождественский сочельник, когда желания
сильнее всего.
Важно было соблюдать тайну, особенно взрослым; дети не удерживались и
выбалтывали свои желания всем встречным-поперечным. Для Лили и Тейси, так или
иначе, письма писали взрослые, которым часто приходилось напоминать девочкам об их
просьбах, высказанных прежде: за дни, оставшиеся до Рождества, они съеживались и, как
мелкая рыбешка, выскальзывали из крупного невода детских вожделений. Тебе ведь
хотелось братика для Тедди (медвежонка)? Ты еще хочешь ружье как у Дедушки? Коньки
с двойными лезвиями?
Не исключено, впрочем, что взрослые сами изобретали эти просьбы.
В исполненный ожидания морозный день сочельника Дейли Элис устроилась с
ногами в громадном кресле и положила себе на колени шахматную доску, а на нее -
листок бумаги. "Дорогой Санта, - писала она, - пожалуйста, принеси мне новую грелку,
любого цвета, кроме розового, который похож на вареное мясо, а еще нефритовое колечко
на средний палец правой руки, вроде кольца двоюродной бабушки Клауд". Элис
задумалась. Вгляделась в снег, который сыпался на серый мир, на исходе дня едва
различимый. "Стеганое платье до пят, - писала она. - Пару пушистых домашних
тапочек. Мне бы хотелось, чтобы новый ребенок достался легче, чем два других. Все
остальное не так важно, а это, если можно, исполни, пожалуйста. Дождик для елки такой
красивый, но сейчас его нигде не найти. Заранее тебя благодарю, Элис Барнабл (старшая
сестра)". Элис с детства привыкла делать это добавление, чтобы не было путаницы. Она
помедлила над голубым листочком, почти до конца заполненным ее немногочисленными
желаниями. "P. S., - написала она, - Если ты сможешь вернуть мою сестру и мужа
оттуда, куда они вдвоем забрели, я буду тебе бесконечно благодарна. ЭДБ".
Элис машинально сложила записку. В странной снежной тишине было слышно, как
стучит отцовская машинка. Клауд, оперев щеку о ладонь, писала у круглого столика
огрызком карандаша. Глаза ее были влажны; быть может, от слез. Правда, в последнее
время взор ее часто подергивался туманом - не исключено, что от старости. Элис
откинула голову на мягкую грудь кресла и устремила взгляд в потолок.
Наверху Смоки, налившись чаем с ромом, пристроился писать письмо в
воображаемом кабинете. Один лист он испортил, потому что шаткий стол качался под его
старательным пером. Подложив под ножку книжечку картонных спичек, Смоки начал
снова:
"Дорогой Санта, для начала будет правильнее всего объяснить свое прошлогоднее
желание. Не стану оправдывать себя тем, что был навеселе, хотя так оно и было, я и
сейчас навеселе (это становится рождественским обычаем, как и все, что относится к
Рождеству; впрочем, о рождественских обычаях ты знаешь лучше всех). Так или иначе,
если я тебя шокировал или чересчур затруднил своей просьбой, мне очень жаль; я хотел
всего лишь забыть о приличиях и немного выпустить пар. Я знаю (то есть предполагаю),
что не в твоей власти дать одному человеку другого, и все же желание мое исполнилось.
Может, потому, что я хотел этого больше всего на свете, а когда хочешь чего-то так
сильно, то обычно получаешь. Так что я не знаю, благодарить тебя или нет. То есть не
уверен, тебе ли я обязан, и не знаю, благодарен или нет".
Смоки пожевал кончик ручки, вспоминая последнее рождественское утро, когда он
чуть свет вошел в спальню Софи, чтобы ее разбудить (Тейси не желала ждать). Он
раздумывал, нужно ли рассказывать эту историю. До сих пор он держал язык за зубами,
однако в наисекретнейшем, обреченном огню письме можно было бы выговориться. Но
нет.
Слова Дока о том, что Рождество следует не за предшествующими ему днями, а за
другим Рождеством, были чистой правдой. За последнюю неделю Смоки в этом убедился.
Не из-за привычного ритуала: привозится на салазках елка, любовно распаковываются
старинные украшения, на дверные перемычки вешается зелень друидов. Лишь за
прошлогодним Рождеством все это действо окрасилось особым, глубоким чувством, вовсе
не связанным со Святками; последние, когда Смоки был маленьким, ничуть его не
зачаровывали, в отличие от Хэллоуина, когда он огненной, дымной ночью гулял в
маскарадном костюме (пирата, клоуна). Однако он знал, что отныне каждый раз с
приближением праздника это чувство будет укутывать его, как снег. Причиной этого была
она, а не Санта, которому он писал. "Так или иначе, - снова начал Смоки, - в этот раз я
не знаю точно, чего бы желал. Мне хотелось бы получить что-то вроде инструмента для
заточки старинных газонокосилок. Недостающий том Гиббона (второй), который, видно,
кто-то взял, чтобы, к примеру, подпереть дверь, и забыл вернуть". Смоки подумал, не
упомянуть ли издательство и год издания, но его охватило и глубоко погребло под собой
чувство тщеты и безмолвия. "Санта, - писал он, - я хотел бы быть одной личностью, а
не целой толпой людей, половина из которых всегда готовы повернуться спиной и
сбежать, как только кто-нибудь, - Смоки имел в виду Софи, Элис, Клауд, Дока, Мам, но
прежде всего Элис, - бросит на меня взгляд. Я хочу быть храбрым, честным и
справляться с тем, что на меня возложено. Не могу оставаться в стороне, когда кучка
проныр делает вид, будто выполняет за меня мой жизненный долг". Смоки остановился,
поняв, что письмо делается невразумительным. Он задумался над заключительными
словами, выражение "Твой, как обычно" счел похожим на насмешку или издевательство,
и наконец приписал только "Ваш etc.", как всегда делал его отец. Этот вариант выглядел
холодным и двусмысленным, но черт с ним. Смоки добавил подпись: Эван С. Барнабл.
Внизу, в кабинете, домашние, прихватив свои письма, собрались за эгг-ногом.
Письмо Дока было сложено как настоящее, на обратной его стороне выделялись
написанные с нажимом знаки пунктуации. Послание Мам, на обрывке коричневой
оберточной бумаги, походило на список покупок. Огонь принял все письма, хотя вначале
отверг письмо Лили, которая с визгом пыталась забросить свое послание прямо ему в
пасть (бросить листок бумаги по-настоящему невозможно, это она узнала, когда выросла в
благодати и премудрости). Тейси настояла на том, чтобы пойти на улицу. Смоки взял ее за
руку, посадил Лили себе на плечо, и они вышли под призрачный в свете окон снегопад,
чтобы посмотреть, как улетает дым, растапливая по пути снежные хлопья.
Получив корреспонденцию, Санта вынул из-за ушей дужки очков и потер большим и
указательным пальцем натруженную переносицу. Чего они от него ждут? Ружье,
медвежонок, снегоступы, кое-какие безделки и кое-какие полезные вещи - это ясно. Что
до всего остального... Непонятно, о чем теперь люди думают. Но уже поздно; если они,
или кто другой, завтра в нем разочаруются, такое случится не в первый раз. Санта снял с
крючка меховую шапку, надел рукавицы. Пересекая порог, он уже чувствовал
бесконечную усталость, хотя путешествие еще даже и не началось. За дверью сияла всеми
цветами радуги арктическая пустыня; блеск мириадов звезд, казалось, звенел, как звенела
упряжь северных оленей, когда они вскинули свои косматые головы при звуке шагов
Санты, и как зазвенели вечные снега под его сапогами.
Места на всех хватит
Вскоре после Рождества Софи почувствовала себя так, словно ее внутренности
разворачивают, чтобы упаковать заново в совершенно ином порядке. Вначале, когда она
не знала, в чем дело, у нее кружилась голова; заподозрив причину, она заинтересовалась,
даже испугалась немного. В конце концов, (позднее, когда процесс завершился и новый
обитатель устроился как дома) ощущение сделалось приятным, иногда приятным вдвойне,
похожим на сладкий сон особого, ранее неизвестного рода, однако исполненный
ожидания. Исполненный ожидания! Точные слова.
Когда состояние Софи перестало быть тайной для ее отца, сказать ему было
практически нечего, поскольку и сам он мало чем отличался от будущего отпрыска Софи.
Будучи родителем, он не мог не сделать серьезной мины, хотя о порицании речи не
велось. Он также не задавал вопросов вроде: "И Что теперь с Этим делать". Его
пробирала дрожь при мысли о том, что подобные сомнения могли взбрести кому-нибудь в
голову, пока он сам зрел в утробе Эми Медоуз...
- Боже мой, ладно, еще на одного места хватит, - сказала Мам, осушив слезы. -
Такое не впервые случается на белом свете.
Как и всем прочим, ей хотелось знать имя отца, однако Софи не говорила, а вернее,
тихохонько, опустив глаза долу, отвечала, что не скажет. В конце концов домашним
пришлось отступиться.
Хотя, разумеется, от Дейли Элис таиться было нельзя.
Дейли Элис узнала новость, а также и тайну, первой, или же второй.
- Смоки, - сказала Софи.
- Ох, Софи. Только не это.
- Смоки, - дерзко повторила Софи в дверном проеме, не желая входить в комнату
Элис.
- Не могу поверить, что он на такое способен.
- Чем раньше ты свыкнешься с этой мыслью, тем лучше.
Что-то в лице Софи, а может, жуткая невероятность сказанного, заставили Элис
усомниться. Сестры молчали, разглядывая друг друга, а потом Элис спросила мягко:
- Софи, ты, никак, спишь?
- Нет. - Тон негодующий. Однако утро было раннее, на Софи красовалась ночная
рубашка; Смоки не далее как час назад слез, скребя в голове, с высокой кровати, чтобы
идти в школу. Софи разбудила Элис, и это было настолько необычно, настолько
противоречило обыкновению, что у Элис зародилась надежда... Она откинулась на
подушку и закрыла глаза, но тоже не спала.
- Ты подозревала когда-нибудь? - вопросила Софи. - Думала о таком?
- Да, наверное. - Элис прикрыла ладонью глаза. - Конечно да. - Тон Софи
указывал на то, что она будет разочарована, узнав о неведении Элис. Внезапно
разозлившись, Элис выпрямилась. - Но это! Я говорю о вас обоих! Как вы могли быть
такими недоумками?
- Наверное, с толку сбились, - отвечала Софи ровным голосом. - Знаешь, как
бывает. - Однако, встретив взгляд сестры, она опустила глаза.
Элис подтянулась на постели и села, опершись спиной об изголовье.
- Ты долго будешь стоять в дверях? Я не собираюсь бить тебя или таскать за
волосы.
Софи не двигалась с места. Вид у нее был немного растерянный, но немного и
вызывающий, как у Лили, когда та, облившись чем-то, боялась, что ее зовут не для того,
чтобы заставить вытереть лужу, а задать нахлобучку. Элис нетерпеливо поманила Софи к
себе.
Босые ноги Софи тихонько застучали по полу. Когда она вскарабкалась на кровать,
на ее лице появилась робкая улыбка. Элис ощутила ее наготу под фланелевой рубашкой.
Это напомнило ей о прошлом, о былой доверительной близости. Нас так мало, подумала
она, так много в нас любви, а на кого еще ее расходовать? Не удивительно, что мы
постоянно запутываемся.
- Смоки знает? - спросила она хладнокровно.
- Да. Ему я сказала первому.
Элис ранило то, что Смоки промолчал; впервые с появления Софи она ощутила
боль. Ей представился Смоки, обремененный этим знанием, в то время как она ни о чем не
подозревала. Эта мысль была как раскаленное железо.
- И что он намерен делать? - Вопросы следовали один за другим, как в
катехизисе.
- Он не... Не...
- Вы уж лучше решайте что-нибудь, ладно? Вы двое.
У Софи задрожали губы. Первоначальный запас храбрости был на исходе.
- Не надо так, Элис, - взмолилась она. - Я не думала, что ты так себя поведешь.
- Она схватила ладонь Элис, но та смотрела в сторону, зажимая себе рот пальцами
другой руки. - То есть я знаю, что мы поступали мерзко. - Софи заглядывала Элис в
лицо, пытаясь понять, о чем она думает. - Мерзко. Но, Элис...
- Я на тебя не сержусь, Соф. - Словно бы против воли Элис сплела свои пальцы с
пальцами Софи, но по-прежнему не глядела ей в глаза. - Не сомневайся. - Софи видела,
что Элис борется с собой. Она не осмеливалась открыть рот, только ждала, крепче сжав
руку сестры. - Я вот о чем подумала... - Элис снова замолчала; ей пришлось
откашляться, потому что у нее перехватило горло. - Вот что. Вспомни: Смоки был
выбран для меня, так я всегда думала. Я думала, в нашей истории говорится именно об
этом.
- Да. - Софи опустила глаза.
- Только в последнее время я как будто начала забывать. Я их уже не помню. Как
бывало прежде. То есть помню, но вот... чувство. Понимаешь, о чем я? Как бывало
прежде, с Обероном; в те времена.
- Элис, как ты могла забыть?
- Клауд говорит, когда взрослеешь, приходится отдавать то, что имела ребенком,
взамен на то, что будешь иметь как взрослый человек. Если откажешься, детское все
равно потеряешь, а взрослого не получишь. - Голос Элис звучал твердо, но глаза
наполнились слезами. Эти слезы можно было принять не за часть Элис, а скорее за часть
истории, которую она рассказывала. - И я подумала: значит, я обменяла их на Смоки.
Они сами устроили эту мену. И все было в порядке. Потому что, даже если я о них больше
не помнила, у меня был Смоки. - Тут только ее голос дрогнул. - Наверное, я ошибалась.
- Нет! - Софи была поражена, словно услышала что-то кощунственное.
- Наверное, это просто... самое заурядное дело. - У Элис вырвался дрожащий
вздох. - Похоже, ты была права, когда говорила после моей свадьбы: того, что было
прежде, у нас уже не будет. Погодите и увидите, сказала ты...
- Нет, Элис, нет! - Софи схватила сестру за руку, словно стараясь ее удержать. -
Эта история была правдива, она была правдива, я всегда это знала. Не вздумай, никогда не
вздумай это отрицать. Я в жизни не слышала истории красивей, и все сбывалось, в
точности как они предсказывали. Я завидовала, Элис, завидовала тому, как чудесно у тебя
сложилась судьба...
Элис обернулась к сестре. Увидев ее лицо, Софи поразилась: в нем не было ни
печали (хотя в глазах Элис стояли слезы), ни злости, вообще ничего.
- Ну ладно, - произнесла Элис, - теперь, во всяком случае, завидовать нечему. -
Она поправила ночную рубашку, соскользнувшую с округлого плеча Софи. - Нам нужно
подумать, что делать дальше...
- Это ложь.
- Что? - удивленно воскликнула Элис. - Что ложь. Соф?
- Ложь, ложь! - Исторгая из себя это признание, Софи почти кричала. - Это
вовсе не Смоки! Я тебе наврала! - Чтобы не смотреть в отчужденное лицо Элис. Софи,
рыдая, приникла головой к ее коленям. - Мне так жаль... Я завидовала, хотела
участвовать в вашей истории, вот и все. Разве ты не видишь, он бы никогда на это не
пошел, он так тебя любит. И я бы тоже не пошла, но я... но мне тебя не хватало, не
хватало. Мне тоже хотелось иметь историю, хотелось... Ох, Элис.
Ошеломленная Элис только машинально успокаивала сестру, гладя ее по голове.
Потом она сказала:
- Погоди, Софи, слушай. - Обеими руками Элис приподняла голов
...Закладка в соц.сетях
