Жанр: Фантастика
Маленький, большой или парламент фейри
...тору Дринкуотеру приснилось, что он сидит за своей пишущей
машинкой и выстукивает следующее: "Есть на свете одно старое-престарое насекомое,
которое живет в земляной норе. Июньским днем это насекомое надевает летнюю
соломенную шляпу, с помощью трех из шести своих рук захватывает с собой трубку,
посох и лампу, и вслед за червяком, по корням, добирается до лестницы, которая ведет к
дверце, открытой в простор голубого лета". Написанное показалось доктору чрезвычайно
важным, но, пробудившись, он, несмотря на все старания, не смог вспомнить ни единого
слова. Ма, спавшей бок о бок с ним, снилось, что супруг находится не у себя в кабинете, а
с ней на кухне, а она без конца вынимает из духовки противень за противнем, на которых
лежат круглые коричневые булочки. На его вопрос, что это такое, она ответила: "Годы".
Книга вторая
Секрет Братца Северного Ветра
Глава первая
Пастух у Вергилия узнал наконец
Любовь и ощутил себя
уроженцем пустынных скал.
Джонсон
После смерти Джона Дринкуотера в 1920 году Вайолет, не в состоянии вынести
случившееся и даже поверить в предсказанные ей картами тридцать с лишним лет жизни
без него, надолго удалилась в комнату на верхнем этаже. Ее густые темные волосы
покрылись преждевременной сединой, миниатюрная фигурка еще больше истончилась изза
внезапного полного отвращения ко всякой еде: все это делало ее старше не по годам,
хотя она и выглядела молодой. Ее гладкая кожа оставалась такой еще много лет; темные
ясные глаза так и не утратили неукротимого блеска, свойственного детям или дикарям:
именно это в прошлом веке впервые увидел в них Джон Дринкуотер.
Уединение и управление
Это была приятная комната, окна которой выходили сразу на несколько сторон. В
одном углу под сводчатым потолком находилась ниша, занимавшая половину купола
(снаружи он выглядел полным); здесь помещался просторный шезлонг с пуговицами. Гдето
Еще - кровать, за легкими прозрачными занавесками, со стеганым одеялом из
гагачьего пуха и кружевными накидками цвета слоновой кости, которыми, как помнилось
Вайолет, ее мать собственное унылое супружеское ложе никогда не покрывала; широкий
стол красного, отливавшего бычьей кровью дерева, заваленный бумагами Джона
Дринкуотера: сначала Вайолет думала привести их в порядок и, может быть,
опубликовать (ему нравилось печатать свои труды), но, в конце концов, горы бумаг так и
остались лежать на столе под медной лампой на длинной ножке, напоминавшей гусиную
шею; горбатый потрескавшийся кожаный чемодан, из которого доставались все эти
бумаги с записями и куда они, спустя годы, будут снова сложены; пара покосившихся
кресел у камина - с потертым бархатом, но уютных; всякие безделушки: серебряные и
черепаховые гребешки и расчески, ярко раскрашенная музыкальная шкатулка, необычные
карты: позже ее дети, внуки и посетители будут вспоминать, что все это и составляло
главное украшение комнаты.
Ее дети, кроме Августа, не обижались на Вайолет за отрешенность и уединенный
образ жизни. Если она и появлялась где-то, то как бы лишь частью своего существа, и
нынешнее состояние казалось не более чем естественным продолжением ее повседневной
замкнутости. Все, кроме Августа, любили ее горячо и без каких бы то ни было оговорок
- и часто спорили между собой о том, кто принесет ей наверх скромный обед, чаще всего
уносимый обратно нетронутым, кто разведет огонь у нее в камине, прочитает ей письма
или первым сообщит новость.
- Август нашел новое применение своему "форду", - сказал как-то Оберон, когда
они вместе просматривали некоторые его фотографии. - Снял колесо и прицепил его с
помощью приводного ремня к пиле Эзры Медоуза. Мотор будет приводить в действие
пилу и распиливать бревна.
- Я надеюсь, они не заедут слишком далеко, - ответила Вайолет.
- Что? О нет, - рассмеялся Оберон, догадавшись, что Вайолет представила себе,
как "Модель Т" с пилой вместо колеса продирается по лесу, сваливая на пути все деревья.
- Нет, машину поставили на колоды, так что колеса только крутятся, но никуда не едут.
Теперь она служит для пилки, а не для поездок.
- О! - Тонкие руки Вайолет тронули чайник, проверяя, не остыл ли он. - Какой
он умный! - добавила она с таким видом, будто подразумевала что-то другое.
Идея была отличная, хотя и не принадлежала Августу. Он прочитал об этом
устройстве в иллюстрированном техническом журнале и уговорил Эзру Медоуза
попробовать. На практике дело оказалось немного сложнее, чем было описано в журнале:
приходилось поминутно вскакивать с водительского места, чтобы изменить скорость
движения пилы, заводить заглохший мотор рукояткой всякий раз, когда пила врезалась в
сучок, и, стараясь перекричать стоявший грохот, перекликаться с Эзрой: "Что? Что?"
Августа, собственно, не очень-то интересовала пилка дерева. Но он обожал свой "форд" и
хотел испробовать все его возможности - от езды сломя голову по железнодорожным
путям, напоминавшей скачку, до фигурного катания со скольжением и вращением на
месте, подобно четырехколесному Нижинскому, на замерзшем озере. Недоверчивый
поначалу Эзра, во всяком случае, не выказывал и тени легкомысленного презрения к
шедевру Генри Форда, которое питали его домочадцы или такие люди, как Флауэрзы; к
тому же стоявший во дворе Эзры тарарам постоянно отвлекал от домашних хлопот его
дочь Эми. Один раз она вышла из дома понаблюдать за производственным процессом,
рассеянно оттирая тряпкой луженую сковородку; потом выглянула снова - как всегда, с
руками в муке и в запачканном мукой переднике. Приводной ремень лопнул и бешено
затрепыхался в воздухе. Август выключил мотор.
- А ну-ка, Эзра, взгляни на эту кучу. - Свеженапиленные желтые чурбаны с
коричневыми ободками, громоздясь, валялись по всему двору, издавая сладковатый запах
смолы и горячей выпечки. - Вручную ты провозился бы не меньше недели. Что
скажешь?
- Отлично.
- А ты что думаешь, Эми? Правда, хорошо?
Она улыбнулась и застенчиво опустила глаза, как будто хвалили ее.
- Отлично, - повторил Эзра. - А ты кыш отсюда!
Эта реплика была адресована Эми, на лице которой тотчас проступило выражение
уязвленного высокомерия - столь же милое для Августа, как и ее улыбка. Эми вскинула
голову и медленно, нога за ногу, удалилась, чтобы не создавать впечатления, будто ее
прогнали.
Эзра молча помог Августу вернуть "фордовское" колесо на место. Неблагодарное
молчание показалось Августу тягостным, но он подумал, что фермер, возможно, боится
раскрыть рот, дабы не возникло вопроса о вознаграждении. Но бояться ему было нечего:
Август, в отличие от младших сыновей во всех старинных сказках, знал, что не может в
награду за выполнение непосильного задания (напилить за день пару сотен досковых
футов) потребовать руки его прекрасной дочери.
Возвращаясь домой по знакомой дороге, поднимая клубы привычной пыли, Август
остро ощущал нерасторжимое соответствие (все другие усматривали здесь, наоборот,
противоречие) своего автомобиля вершине лета. Без особой надобности он слегка
подрегулировал дроссель, кинул соломенную шляпу на соседнее сиденье и подумал, что
если вечер окажется тихим, то можно будет поехать на рыбалку в одно из известных ему
местечек. Он испытывал блаженство - чувство, которое теперь нередко охватывало его, а
впервые оно пришло к нему, когда он приобрел свой автомобиль, поднял похожий на
крыло летучей мыши капот и увидел двигатель, привод трансмиссии и прочие детали
мотора, скромные и столь же необходимые, как ему - собственные внутренние органы. У
него появилось ощущение, что наконец-то его знания о мире достаточны для того, чтобы
жить в нем: мир и его понимание мира составляли теперь единое целое. Он назвал это
чувство "ростом" и действительно чувствовал, будто растет, хотя временами, испытывая
буйный восторг, он удивленно спрашивал себя, не превратится ли он в некое подобие
"форда", не станет ли, чего доброго, самим Фордом: он не мог вообразить другого
инструмента, а равно и другого человека, столь же невозмутимо целенаправленного и
совершенного: о подобной судьбе оставалось только мечтать.
Казалось, будто все сговорились, чтобы сбить его с пути. Когда он сказал папаше (он
называл своего отца "папашей" про себя и в присутствии Эми, хотя к Джону таким
образом никогда не обращался), что в этой местности не помешало бы устроить гараж, где
можно было бы заправлять автомобили бензином, делать мелкий ремонт и продавать
"форды", и выложил перед Джоном брошюрки и проспекты, которые получил от
компании Форда, где были указаны все расходы на создание небольшого торгового
агентства (он умолчал, что хотел бы сам стать агентом, понимая, что в шестнадцать лет
слишком молод для этого, но был бы счастлив, очень счастлив накачивать бензин и
устранять неполадки), его отец лишь улыбнулся и, даже бегло не просмотрев брошюры,
сидел, кивая головой, и слушал объяснения сына только из любви к нему и еще потому,
что любил ему потакать. Наконец он спросил:
- Тебе бы хотелось иметь собственный автомобиль?
Конечно, Августу хотелось, но он чувствовал, что с ним обращаются словно с
мальчишкой, хотя он, как взрослый, так тщательно продумал идею с гаражом, прежде чем
обратиться к отцу. А его отец, чьи заботы были на редкость ребяческими, только
улыбнулся, как будто услышал о каком-то безумном детском желании, и купил сыну
автомобиль единственно ради того, чтобы его успокоить.
Но проблемы это не разрешило. Папаша этого не понимал. Перед войной все
изменилось. Никто ни о чем не знал. Можно было гулять в лесу, выдумывать истории и
видеть разные разности, если уж очень этого хотелось. Но сейчас никаких оправданий не
осталось. Теперь над всем господствовало знание - реальное знание о том, как мир
функционирует, и какие действия необходимо выполнять для управления им. Управления.
"Водитель автомобиля "Форд - Модель Т" легко и просто включит зажигание.
Управление осуществляется следующим образом..." И Август прилежно штудировал все
эти инструкции - рационально взвешенные и плотно облегающие собой неразбериху его
детства, как сидит в обтяжку пыльник, надетый поверх костюма и плотно застегнутый до
самого подбородка.
Отличная идея
- Тебе нужен свежий воздух, - сказал Август матери в тот день. - Давай с тобой
прокатимся. - Он подошел, чтобы взять ее за руки и помочь ей подняться с шезлонга, но,
хотя она и протянула ему руки, оба знали, поскольку разыгрывали точно такую же сценку
уже не в первый раз, что Вайолет с места не поднимется и уж наверняка никуда не поедет.
Но руки его она не отпускала. - Ты можешь потеплее укутаться, да и все равно по этим
дорогам больше пятнадцати миль в час не выжать...
- Ох, Август!
- Нечего зря охать, - проговорил он, позволяя Вайолет притянуть его к себе,
усаживаясь рядом, однако уклоняясь от ее поцелуя. - Ты прекрасно знаешь, что у тебя
все хорошо: во всяком случае, ничего действительно худого нет. Ты просто слишком
много думаешь.
То, что строго выговаривать матери, будто непослушной девчонке, приходилось
ему, младшенькому, хотя были и дети постарше, которым и следовало бы больше
заботиться о матери, вызывало у Августа досаду, но ничуть не огорчало Вайолет.
- Расскажи мне, как прошла пилка, - попросила Вайолет. - Малышка Эми тоже
была там?
- Не такая уж она и малышка.
- Нет-нет. Конечно же, нет. Но она такая хорошенькая.
Август заподозрил, что покраснел, и ему показалось, что мать это заметила. Август
смутился, считая не совсем приличным, если его мать подумает, будто он относится к
девушкам иначе, чем со снисходительным равнодушием. По правде сказать, лишь к
немногим девушкам он в самом деле относился со снисходительным равнодушием, и все
это знали. Даже сестры с понимающими улыбками снимали пушинки с отворотов его
пиджака и зачесывали назад его густые, непокорные, как у матери, волосы, стоило ему как
бы невзначай обронить, что вечерком он собирается заглянуть к Медоузам или
Флауэрзам.
- Послушай, Ма, - начал он с повелительной ноткой в голосе, - послушай меня
внимательно. Ты помнишь, что еще до смерти отца мы говорили с ним обустройстве
гаража, создании агентства и прочее. Он был не в восторге от этой идеи, но с тех пор
прошло четыре года, и тогда я действительно был слишком юн. Не вернуться ли нам к
этому разговору сейчас? Оберон считает, что это отличная идея.
- В самом деле?
Оберон не выставил никаких возражений, однако во время разговора находился за
дверью темной комнаты, в своей отшельнической келье, смутно освещенной красным
фонарем.
- Конечно. Ты же знаешь, что скоро каждому захочется иметь собственный
автомобиль. Каждому.
- О Господи!
- От будущего не спрятаться.
- Да нет, ты прав. - Вайолет взглянула на окна, за которыми царил сонный
полдень. - Ты прав.
Она уловила смысл его слов, но не тот, какого Август желал: он вытащил часы и
посмотрел на циферблат, чтобы она не отвлекалась.
- Ну, так что же?
- Не знаю, - протянула Вайолет, вглядываясь ему в лицо, однако не для того,
чтобы попытаться прочитать его мысли или передать свои, а просто как смотрят в зеркало
- открыто и задумчиво. - Не знаю, дорогой. Я думаю, что Джон вовсе не считал эту
идею отличной...
- Это было четыре года тому назад, Ма.
- Да-да, четыре. Четыре года тому назад... - Сделав над собой усилие, Вайолет
вновь взяла его за руку. - Ты был его любимцем, Август, разве тебе это не известно?
Конечно, он любил всех вас, однако... Не кажется ли тебе, он лучше знал, что делать? Он,
должно быть, все продумал как следует: он ведь всегда все продумывал. О нет, дорогой,
если у него была такая уверенность, я не думаю, что смогу решить лучше, чем он, правда.
Август рывком поднялся с места и сунул руки в карманы.
- Хорошо-хорошо. Только не сваливай ответственность на отца, вот и все. Тебе не
нравится эта идея, ты боишься такой простой вещи, как автомобиль, и ты никогда не
хотела, чтобы у меня было хоть что-то свое.
- Август, - перебила его Вайолет, но тут же зажала рот рукой.
- Ладно, - продолжал Август. - Видимо, придется тебе сказать. Думаю, мне надо
уехать. - В горле у него внезапно встал комок, а он надеялся, бросив вызов, одержать
победу. - Возможно, я уеду в Город. Еще не знаю.
- Что ты хочешь сказать? - произнесла Вайолет слабым голосом, как ребенок,
который начинает понимать какую-то страшную и непостижимую истину. - Что ты
хочешь этим сказать?
- Видишь ли... - Август решительно шагнул к матери. - Я взрослый человек. А
что ты думала? Что я всю свою жизнь буду слоняться по этому дому? Не собираюсь!
При виде лица Вайолет, исказившегося от потрясения, тоски и беспомощности, - в
то время как любой молодой человек в возрасте двадцати одного года мог бы повторить
его слова и разделить его неудовлетворенность, - внутреннее смятение и
обескураженный здравый смысл вскипели в нем потоком лавы. Август бросился к креслу
Вайолет и стал перед ней на колени.
- Ма, Ма, что с тобой? Ради бога, что с тобой?
Он впился в ее руку поцелуем, походившим на яростный укус.
- Мне страшно, и ничего больше...
- Нет-нет, ради бога, скажи, что во всем этом такого ужасного? Что плохого в
желании продвинуться в жизни и быть... быть нормальным человеком. Что неладного в
том, - лава, бушевавшая внутри него, начала извергаться, и он даже не пытался удержать
ее, да и вряд ли бы это ему удалось, даже если бы он захотел, - что неладного в том, что
Тимми Вилли перебралась в Город? Там живет ее муж, которого она любит. Неужели у
нас такой потрясающий дом, что никто даже подумать не смеет куда-то переселиться?
Даже если женится или выйдет замуж?
- Но в доме так просторно. А Город так далеко...
- Ладно, а что плохого в том, что Об хотел пойти в армию? Тогда была война. Все
уходили. Тебе бы хотелось, чтобы мы всю жизнь оставались пришпиленными к твоей
юбке?
Вайолет ничего не ответила, но на ресницах у нее дрожали крупные, похожие на
жемчуг слезы, как у обиженного ребенка. Внезапно она остро ощутила отсутствие Джона.
Она могла излить ему все свои неясные переживания, все, что знала и чего не знала, и,
хотя он не всегда ее понимал, он всегда выслушивал ее с благоговением; и она могла
получить от него совет, предостережение, подсказку какого-то разумного выхода, о
котором сама она никогда бы не догадалась. Она провела рукой по всклокоченным,
спутанным в эльфийский колтун волосам Августа, которые не поддавались никакому
гребню, и сказала:
- Но ты ведь знаешь, дорогой, знаешь. Ты все помнишь, не правда ли? Ведь
помнишь? - Август со стоном уткнулся в ее колени, а она продолжала перебирать и
гладить его волосы. - Эти авто, Август, - что они о них подумают? Шум, треск, вонь.
Нахрап. Что они должны подумать? Что, если ты их распугаешь?
- Нет, Ма, нет.
- Они очень храбрые, Август. Помнишь, когда ты был ребенком, тот случай с осой:
помнишь, какую отвагу проявил тот малыш? Ты ведь сам видел. Что, если... если ты их
рассердишь и они замыслят... замыслят что-нибудь ужасное. Они могут, ты знаешь, что
они это могут.
- Я был тогда совсем дитя.
- Неужели ты все забыл? - спросила Вайолет, обращаясь как будто и не к нему, а
разговаривая сама с собой, спрашивая себя о странном ощущении, которое возникло у нее
тогда. - Ты действительно все забыл? Неужели это правда? А Тимми? А все остальные?
- Вайолет приподняла голову Августа и вгляделась в его лицо, как бы изучая. - Август,
ты забыл, или... Ты не должен, не должен забывать, иначе...
- А что, если им все равно? - Августа мучило его поражение. - Что, если это их
вообще не волнует? Откуда у тебя такая уверенность, что им это не понравится? У них
ведь есть свой мир, разве не так?
- Не знаю.
- Дед говорил...
- Август, дорогой, я не знаю...
- Ладно, - сказал Август, отстраняясь от Вайолет, - тогда я пойду и спрошу.
Пойду и спрошу у них разрешения. - Он встал. - Если я спрошу у них разрешения и они
ответят согласием, тогда...
- Не представляю, каким образом они смогут его дать.
- Ну, а если да?
- Как ты можешь знать наверняка? Не делай этого, Август, они могут тебе солгать.
Обещай мне, что не сделаешь. Куда это ты?
- На рыбалку.
- Август?!
Несколько заметок о них
С уходом Августа на глазах Вайолет вновь выступили слезы. Она торопливо
смахивала горячие капли, которые катились и катились по ее щекам - от бессилия чтолибо
объяснить. То, что она знала, не могло быть высказано: слова для этого не годились;
стоило ей попытаться, и все произнесенное вслух оказывалось ложью или глупостью. Они
храбрые, сказала она Августу. Они могут солгать, добавила она. И то, и другое было
неправдой. Они не были храбрыми и не могли солгать. Подобные слова истинны разве что
для детей. Если вы говорите ребенку: "Дедушка уехал", в то время как дедушка умер, это
звучит правдой, потому что дедушки больше нет и он никогда не появится. Но ребенок
спрашивает вас: "А куда он уехал?" И вы обдумываете свой ответ, который будет уже
менее правдивым, и так далее. И все-таки вы сказали ребенку правду, и он вас понял - по
крайней мере, настолько, насколько вы сумели объяснить.
Но дети Вайолет уже не были детьми.
Она столько лет старалась претворить то, что знала, в язык, доступный Джону, в
язык взрослых, - в сети для ловли ветра, передать Джону Смысл всего этого, Суть, Итог.
О, этот добрый, великий человек! Он приблизился к пониманию главного настолько,
насколько могли позволить его интеллект, неутомимое усердие, дисциплинированность
ума и пристальное внимание к малейшим подробностям.
Но во всем этом не было никакого Смысла, никакой Сути, никакого Итога. Думать о
них таким образом было равносильно тому, чтобы пытаться выполнить некое задание по
отражению в зеркале; попробуйте, если получится, заставить руки делать то, что
противоположно приказанию, двигать ими не туда, а сюда, назад, а не вперед, налево, а не
направо. Иногда Вайолет представлялось, что думать о них - в точности то же самое, что
глядеть на себя в зеркало. Но что это могло означать?
Вайолет не хотела, чтобы ее дети навсегда остались несведущими младенцами: вся
страна, казалось, была переполнена теми, кто неистово стремился повзрослеть, и, хотя она
никогда не ощущала себя взрослеющей, она ничего не имела против взросления других;
ее страшило лишь одно: если ее дети забудут то, что знали в детстве, им грозит опасность.
В этом она не сомневалась. Но какая опасность? И каким, каким образом она должна их
предостеречь?
Ответов не находилось, ни единого. Все подвластное разуму и связной речи
сделалось бы яснее при более точной постановке вопросов. Джон спрашивал ее:
"Действительно ли существуют фейри?" Ответа не было. Джон, не ослабляя усилий,
формулировал решающий вопрос более обстоятельно и в то же время еще точнее и
определенней, однако и тут ответ никак не давался, только полнее и совершенней
становилась форма вопроса, подверженного эволюции, подобно всему живущему (о чем
ей твердил Оберон): вопрос обретал конечности и порождал органы, систему суставов,
пребывая и действуя во все более и более сложном статусе (одновременно все более и
более сжатом и конкретизированном) до тех пор, пока, заданный совершенно
безупречным образом, сам не осознавал, что ответить на него невозможно. А потом всему
этому был положен конец. Вышло последнее издание, и Джон умер, все еще в надежде
дождаться ответа.
И все же кое-что Вайолет знала. В кабинете Джона на письменном столе красного
дерева, цвета бычьей крови, стояла большая черная пишущая машинка, щитком и
костлявыми клешнями напоминавшая старого краба. Ради Августа, ради всех своих детей,
она должна сказать о том, что знает. Вайолет подошла к столу, села к машинке и
задумчиво положила пальцы на клавиши, как пианист на клавиатуру рояля перед
исполнением нежного, печального, почти неслышного ноктюрна. Заметив, что в каретке
пусто, Вайолет разыскала листок почтовой бумаги и вставила его в челюсти машинки,
однако он выглядел таким маленьким и мятым, что трудно было представить, как он
выдержит удары клавиш. Двумя пальцами Вайолет выстучала строчку:
Вайолет заметки о них
А ниже - слово, которое часто встречалось в бессвязных дневниках деда:
tacenda* [Невыразимое (лат.).]
Что дальше? Вайолет провернула валик и напечатала:
они не хотят нам добра
Подумала немного над этой строкой и добавила ниже:
но не хотят и вреда
Она имела в виду, что им все безразлично и что их заботы никак не связаны с
нашими: дарят ли они подарки (а они дарят), подталкивают к заключению брака или
подстраивают несчастный случай (а это бывало), выслеживают и ждут (замечены и в
таком) - ничто из всего этого не замышлялось с целью помочь или повредить смертным.
Мотивы у них были исключительно свои собственные, если таковые вообще имелись -
Вайолет казалось иногда, что мотивов у них не больше, чем у камней или времен года.
они созданы а не рождены
Подперев щеку рукой, Вайолет перечитала написанное и сказала: "Нет". Аккуратно
забив иксами слово "созданы", она надписала сверху "рождены", затем уничтожила слово
"рождены" и вместо него надписала "созданы", однако тут же поняла, что исправленный
вариант ничуть не правдивее прежнего. Все без толку!
Могла ли ей явиться хоть какая-то мысль о них без другой, противоположной, но
столь же верной? Вайолет перевела строку и, вздохнув, напечатана:
нет двух одинаковых дверей к ним
Это ли она хотела сказать? Она хотела сказать: то, что служит дверью для одного
человека, не может служить для другого. Она также хотела сказать: любая дверь, в
которую входят, захлопывается навсегда, даже вернуться через нее уже нельзя. Она
хотела сказать: нет двух дверей, которые вели бы в одно и то же место. Она хотела
сказать, что вообще-то никаких дверей, ведущих к ним, нет. И все же: на верхнем ряду
клавиатуры Вайолет обнаружила звездочку (она и не подозревала, что у пишущей
машинки есть знак сноски) и пометила ею последнюю строчку, которая теперь выглядела
так:
нет двух одинаковых дверей к ним*
А ниже напечатала:
* но дом это дверь
Строчки заполнили уже весь листок, и Вайолет вынула его из машинки, чтобы
перечитать написанное. Перед ней лежал конспект отдельных глав последнего издания
"Архитектуры" - лишенный волнуемых ветром драпировок пояснений и обобщений,
жалкий и неприкрашенный, от которого было не больше пользы, чем всегда. Вайолет
медленно скомкала листок, думая о том, что ничего не знает, кроме одного: судьба,
которая ждет ее и всех остальных, ждет их именно здесь (почему у нее не выговаривалось,
откуда ей это известно?), и оттого они должны держаться за Эджвуд и никуда далеко
отсюда не уезжать; она сама, во всяком случае, никогда больше его не покинет. Это была
дверь, важнейшая из всех дверей: волей случая или умышленно, дом Как-то стоял на
самом краю или рубеже пространства Где-то Еще, и в итоге он окажется последней
дверью на этом пути. Еще долго-долго дверь будет стоять распахнутой, затем в течение
еще какого-то срока ее можно будет отворить или отпереть, если у вас есть ключ; но
наконец наступит время, когда она захлопнется навсегда и вообще перестанет быть
дверью; и Вайолет очень не хотелось, чтобы кто-то из тех, кого она любит, остался в ту
пору снаружи, за порогом.
Что тебе хочется больше всего
Южный ветер, по утверждению "Удильщика", загоняет наживку прямиком в рыбий
рот, однако у Августа дело не ладилось: отлично насаженными на крючок приманками
никто не соблазнялся. Эзра Медоуз был уверен, что рыба лучше клюет перед дождем;
старый Макдональд всю жизнь упорно это отрицал, а Август убеждался, что бывает и так,
и эдак: лучше всего рыба клюет на комаров и москитов, которых нужно наживлять так,
чтобы казалось, будто по воде плывут пылинки, увлекаемые в глубину перепадами
давления ("Переменно", свидетельствовал двуличный барометр Джона), а все "джеки
скотты" и "александры" Августа никуда не годились.
Впрочем, о рыбалке он думал мало. Август пытался, вроде как пытаясь и не
пытаться, увидеть или подметить, вроде бы не видя и не подмечая, какой-нибудь знак или
ключ к некоему посланию; стараясь вспомнить, он в то же с
...Закладка в соц.сетях
